Сломленная / Broken

      Часть первая: Что еще можно потерять, если ты потерял все?       Гермиона смотрела.       Ни на что конкретное; она сидела в кресле для отдыха в своем дворике и рассматривала озеро и серое ноябрьское небо. Предполагалось, что было прохладно, но Гермиона не чувствовала холода.       Ветер играл с её растрепанными кудрями, задувая те ей в лицо, и она безучастно заправила их за уши. Взгляд Гермионы случайно упал на стаю перелетных птиц, и ее мысли унеслись вдаль. Она начала задаваться вопросом, на что была бы похожа ее жизнь, будь она птицей, но затем она вырвалась из этих мыслей. В ее жизни были приятные воспоминания —воспоминания, которые она не променяла бы на целый мир; воспоминания, за которые она отчаянно цеплялась, пока смотрела вникуда.       Она взъерошила его непослушные каштановые волосы, нежно запустив в них пальцы. Его волосы всегда были такими же мягкими, какими казались на вид, и хотя он немного шевелился, она не могла не прикоснуться к ним в последний раз, прежде чем встать. Перед тем, как она повернулась, чтобы выйти из комнаты, уголки её губ изогнулись вверх, одаривая улыбкой спящего малыша на кровати. Для них обоих это был долгий день, но он стоил всей боли, которую они так долго терпели. Наконец война закончилась, и они победили. Она не могла в это поверить. Они победили.       И теперь она могла дышать.       Гермиона закрыла глаза и прислушалась.       Она сидела с закрытыми глазами, напрягая слух, прислушиваясь к окружающему миру. Она слышала вой ветра, пение птиц и треск веток. Гермиона слышала звуки колеблющейся воды, когда птицы плескались на поверхности в поисках еды. Она слышала даже звук собственного сердцебиения.       Но громче всего она слышала ненависть в голосе Рона в ночь их битвы… в ночь, когда она ушла.       — Разве ты не видишь, что ты со мной делаешь? — голос Рона дрогнул.       — Мне очень жаль, — плечи Гермионы дрожали от рыданий, — я надеюсь, что однажды ты простишь меня. Я надеюсь, что однажды ты поймешь, что моим намерением не было причинить тебе боль… никогда.       И она использовала оставшиеся силы своего тела, чтобы аппарировать из комнаты.       Цель, намерение и размышление.       Иногда Гермионе хотелось быть глухой. Тогда она не услышит слухов, окружающих ее имя, или того, что люди шепчут, когда думают, что она не слушает. Если бы она была глухой, она бы не услышала агонию в его голосе.       — Но я-я люблю тебя, Гермиона, — Рон звучал панически, отчаянные слезы собрались в уголках его глаз.       — Мне жаль.       — После всего, через что мы прошли, ты не можешь просто так это сказать, Гермиона.       — Я могу — и я только что это сделала.       И Гермиона страдала.       Она сидела в своем кресле с открытыми глазами и плотно закрытыми ушами. Будь проклят реализм, она жаждала комфорта; чтобы кто-то сказал ей, что все будет хорошо. Не имело значения, сколько раз она произносила это в своей голове — она не верила своим словам. Она жаждала покоя, плеча, на которое можно опереться, руки, которую она могла бы держать. Ей было все равно, откуда это возьмется и каковы будут условия; в этот момент она готова была заплатить за компанию.       Гермиона хотела чего-то лучшего. Ради того дня, когда все, наконец, выровняется и дыхание не будет приносить столько боли.       Солнце клонилось к закату, когда она прибыла с букетом цветов и ноющим сердцем.       Похоронная церемония состоялась ранее в тот день, и Гермиона не могла заставить себя плакать перед тремя людьми, которые стояли рядом с ней, одетые во все черное. Она сдерживала слезы, когда стояла над гробом и смотрела вниз; он не выглядел мертвым, просто спящим. Она сохраняла контроль над своим голосом, произнося надгробную речь перед небольшой аудиторией; когда няня попросила слово, Гермиона любезно отказалась.       Никто не знал его так, как она. Никто.       По дороге на кладбище Гермиона сидела молча, глядя в окно и борясь с желанием проклясть водителя-маггла, который пытался ее подбодрить. Ее жизнь закончилась. Ее гордость и радость за последние четыре года были мертвы, а он хотел рассказывать анекдоты. Все, что она могла сделать — это не сломаться.       Она стояла там, пока священник произносил известные строки: «Пепел к пеплу, прах к праху…». Она нежно поцеловала гроб из красного дерева, положив розу на крышку, пробормотав: «Я уже скучаю по тебе».       И она держала себя в руках, когда уходила.       Но она вернулась. Несколько часов спустя она сидела у его надгробия. Ее пальцы прошлись по линиям на камне. Мэтью Грейнджер. Назван в честь ее отца. Земля пока что оставалась рыхлой, и если бы она закрыла глаза достаточно сильно, то все еще могла бы слышать его, все еще могла бы чувствовать его, но слух и чувства не облегчали душевную боль, которую она ощущала.       Ничто не могло.       Больше всего на свете она хотела вернуть их всех: ее родителей и сына. Она хотела, чтобы все вернулось на круги своя, и не быть одной. Она хотела знать, что смерть — это еще не конец и за ней было что-то большее. Она хотела знать, видят ли они, как она сожалеет, и успокоились ли их души. Она хотела знать, есть ли у нее причина прожить этот час, эту минуту или эту секунду. Она хотела знать, будет ли ее сердце когда-нибудь болеть так сильно, как в этот момент.       Но момент причудливых мыслей и желаний пришел и ушел, оставив после себя тьму.       Единственными звуками, которые можно было услышать на кладбище, когда солнце опускалось за горизонт, были рыдания безутешной женщины, у которой было все.       И от этого воспоминания Гермионе стало больно.       Ей было так больно, что у нее закружилась голова. Ей было больно, потому что она знала правду. Ей было больно, потому что она так много потеряла за свою короткую жизнь. Она потеряла своих родителей, друзей, свою личность, свой дом и своего сына. Все это было слишком тяжким бременем, чтобы нести его в одиночку.       Она чувствовала, что ей суждено быть ненавидимой всеми за ту ложь, которую она говорила; быть жалкой и чувствовать себя одинокой и опустошенной. Каждое резкое действие и снисходительный взгляд пронзали ее насквозь; еще одна рана, которую она прятала за своим молчанием. Это было тяжело. Теперь, когда она вернулась, скрывать такую боль становилось все труднее.       — С тобой все в порядке? — спросила Пэнси, как только они сели за ее столик.       — Примерно так же хорошо, как я могу ожидать, — Гермиона опустила глаза, все еще ужасно сконфуженная.       — Не позволяй Поттеру добраться до тебя. Он не знает… никто из них не знает.       — И в этом нет ничьей вины, кроме моей собственной.       Она начала кричать — беззвучно.       Ее глаза наполнились слезами, а голова закружилась. Она кричала про себя, чтобы ее кто-нибудь услышал, но никто не мог. Гермиона кричала так громко и долго, что думала, что больше не сможет этого делать. Она хотела, чтобы ее услышали, ей нужно было знать, что кто-то слушает и что кому-то не все равно. Да, она просила о помощи, кричала об этом, но она кричала молча, потому что знала, что лучше не делать этого вслух.       — Если ты останешься в таком состоянии, Гермиона, ты сойдешь с ума.       Она уставилась в пустую стену, не моргая. Она прижала рамку с фотографией к груди, как будто это самое важное, что у нее есть. И так оно и было.       — Сойду с ума? Неужели ты думаешь, что я забочусь о своем рассудке?       — Гер… — в ее голосе звучала мольба.       — Что еще можно потерять, если ты потерял все?       Глаза Гермионы наполнились слезами и она заплакала.       Она рыдала, потому что знала, что ее никто не услышит, потому что боль, которую она испытывала, была такой сильной, что иногда ей хотелось упасть замертво. Горе, которое она испытывала, невозможно было выразить никакими словами. Так много слез она потратила впустую; так много тихих и громких рыданий, о которых никто не знал. Это был ее несовершенный катарсис, ее освобождение и единственное, что поставило ее на колени. Гермиона нуждалась в слезах. Это было единственное доказательство того, что она все еще реальна.       — Ты была ходячим зомби в течение нескольких дней, мой терапевт…       — Мне плевать на твоего терапевта, — с горечью отрезала она.       — Гермиона, — вздохнула она.       — Пэнси, — Гермиона усмехнулась, но в ее голосе была пустота.       — Ты не можешь так жить. Ты не можешь прожить жизнь, сдерживая все это. Ты ни разу не плакала, Гермиона. Ни разу. Я все время плачу о людях, которых потеряла, это заставляет…       Гермиона выставила ее вон.       По ночам Гермиона молилась.       Она не совсем понимала, как это делать, но открывала рот и умоляла, чтобы кто-нибудь наконец протянул ей руку и вытащил ее из ада, в котором она жила. Это было единственное, о чем она просила, когда ее глаза были плотно закрыты и из них текли слезы.       Гермионе хотелось, чтобы кто-нибудь снова научил ее чувствовать.       Она хотела искупления и прощения, чтобы простить себя и избавиться от части вины, которую так долго держала в себе. Она хотела спокойно спать по ночам. Она хотела сострадания и понимания, она хотела улыбаться своему прошлому, а не плакать из-за него, она хотела быть честной со всеми, включая саму себя, и она хотела почувствовать все те вещи и эмоции, которые она растеряла, проходя этот путь.       Да, тогда с ней все будет в порядке.       Тогда она могла бы оглянуться на свое прошлое и не быть преследуемой призраками.       Она могла бы обрести покой, о котором так мечтала. Одна только мысль о таком покое наполняла ее и заставляла чувствовать себя намного более обнадеженной, чем она была в последние недели.       — Теперь мне интересно, куда же убежал этот милый маленький мальчик Мэтью? — довольно громко спросила Гермиона свою «пустую» комнату, уперев руки в бедра. Она знала, что он любил, когда она разыгрывала представление, и ей это тоже нравилось. Она сказала ему после завтрака, состоявшего из блинчиков с шоколадной крошкой — деликатеса субботнего утра — что им нужно одеться, чтобы пойти к врачу на его лечение.       Как всегда, он был не в восторге от этого .       Гермиона один раз отвернулась, а когда обернулась, его уже не было, и она точно знала, где он. Она решила, что игра — это способ Мэтью избавиться от беспокойства перед поездкой к врачу.       Из-под одеяла на ее неубранной кровати донесся тихий писк.       — Может он в шкафу? — невинно спросила она у комнаты. Она заглянула в шкаф. — Нет, не там. Интересно, где он? — сказала она нараспев.       Еще один писк.       Улыбаясь, она прокралась через комнату к кровати.       — Он что, под кроватью?       Гермиона опустилась на колени и заглянула под кровать:       — Нет, его там тоже нет. О, где же он? — драматично вздохнула она.       Гермиона старалась не смеяться над приглушенным хихиканьем трехлетнего малыша, когда он ерзал под одеялом. Он был ужасен во всем, что касалось сокрытия. Мэтью был постоянным сгустком энергии, настолько сильным, что едва ли мог долго оставаться спокойным и неподвижным. Ну, за исключением первых дней после лечения, но потом он снова пришел в норму.       Она покачала головой, все еще изо всех сил стараясь не рассмеяться над его попыткой оставаться неподвижным.       — Он в ящике стола? — ей даже не пришлось тянуться за ним, потому что маленький мальчик, о котором шла речь, выскочил из-под одеяла; сверкающие глаза, пижама супергероя, растрепанные волосы, липкие пальцы и все такое.       — Сюда, мамочка, сюда! — и он прыгнул в ее распростертые объятия.       Смеясь, Гермиона прижала Мэтью ближе к себе, зарывшись пальцами в его волосы, когда он так крепко обнял ее. Она была знакома с его объятиями, схватывающими её как тиски. Он всегда ненавидел смотреть, как она собирается и уходит по утрам, и буквально бегал по стенам, когда она возвращалась по вечерам, душил ее объятиями и липкими поцелуями, которые она обожала. Он был ее сердцем, ее душой, ее гордостью, ее радостью и причиной, по которой она жила каждый день.       Он был для нее всем.       Вздрогнув, она поднялась с сиденья, чувствуя себя лучше, чем за последние месяцы, и посмотрела на часы.       00:45.       Гермиона побежала в дом, чтобы одеться.       Она не собиралась сидеть сложа руки в такой день, как этот.       Пришло время сменить обстановку.       Часть вторая: Описание преследователя.       Драко Малфой просто хотел указать, что преследование не было чертой, типичной для Малфоя, и он не преследовал.       Преследование было совершенно негативным способом объяснить то, что происходило так невинно. Когда он думал о преследователях — не то чтобы он часто думал о них — в его голове возникали образы персонажа, имеющего зловещий, невменяемый — не говоря уже про преступный — вид. Он не имел ни одного из этих качеств — за исключением того, что иногда он действительно выглядел зловещим. Однако в тот момент это было не так. Даже близко нет.       Драко плохо разбирался в преследователях; единственные преследователи, каких он видел, были в маггловских фильмах, которые Блейз заставлял его смотреть. Сталкеры крались, следовали за целью и прыгали в ближайшие кусты всего за несколько мгновений до того, как их могли бы поймать. Они всегда были одеты в черное и выглядели скрытно, распутно ухмылялись, когда замечали, что их цель оглядывается с чувством, что за ней наблюдают, писали любовные письма своим жертвам и запечатывали их поцелуем, часто обыскивали мусор в поисках странных вещей, таких как старое нижнее белье и пустые флаконы духов, которые помогали преследователю лучше узнать свой объект.       Ладно, возможно, его представление о преследователях было искажено из-за изрядной доли дрянных фильмов, но в этом был смысл. То, что он делал, не вписывалось в категорию преследования.       Следит? Может быть, чисто технически.       Смотрит? Возможно, но только из любопытства.       Но Драко не преследовал. Он был просто наблюдателем за людьми, а она была его объектом.       Это звучало не намного лучше.       На самом деле, это было связано с тем, что он случайно увидел Грейнджер во «Флориш и Блоттс»; совпадение и несчастный случай, которые привели их в одно и то же место в одно и то же время. Кроме того, он пришел туда первым, так что не мог преследовать ее.       Драко отправился в Косой переулок на легкий ланч с Блейзом, но того прервали из-за какой-то срочной встречи на работе. Поскольку они предположительно собирались поужинать позже с Грейнджер и Пэнси, он спокойно съел только десерт и мимоходом зашел во «Флориш и Блоттс», чтобы купить книгу для Пэнси.       Как только он вошел в книжный магазин, начался дождь.       Десять минут спустя она вышла из-под дождя, выглядя такой же изможденной, как и раньше; только теперь она была еще и мокрой. Довольно печальное зрелище, на самом деле. Затем она открыла сумку, которую держала в руках, наложила заклинание сушки на свою одежду своей новой палочкой, и внезапно больше не выглядела так ужасно. Он некоторое время наблюдал за ней, пока она входила в книжный магазин с собственной книгой, зажатой под мышкой.       Драко мог бы поклясться, что видел, как она вздохнула с облегчением, как будто пробежала марафон и только что пересекла финишную черту. Когда она взглянула в его сторону, конечно, чисто случайно, Драко поднял книгу, которую изучал, над своим лицом, чтобы Гермиона не увидела, что он смотрит на нее. Когда он опустил книгу, она исчезла.       Конечно, у Драко не было причины, по которой он хотел ее отыскать, и он не знал, что скажет в случае, если его поймают, но он начал свой мини-квест, чтобы найти ее. Только пройдя три прохода, наткнувшись на четырех ведьм с вьющимися каштановыми волосами и, наконец, получив указания от работника, Драко нашел ее.       Он прошел мимо прохода, в котором она стояла, но увидел ее густые волосы и отступил.       Она стояла на другом конце прохода по Истории Магии, просматривая ряды книг. Драко наблюдал, как она потянулась за книгой, которая была слишком высоко. Книга, с которой она вошла, выскользнула у нее из руки, упала на землю и раскрылась. Оттуда выпала маленькая картинка, и прежде чем Грейнджер успела потянуться за ней, это сделал кто-то другой.       Миссис Уизли.       Драко не знал, о чем, черт возьми, он думал, когда сразу же пошел по соседнему проходу, который оказался Волшебным Кулинарным отделом; все, что он знал — это то, что он должен был услышать их разговор.       Итак, он притворился, что ищет книгу, пока слушал.       — О боже, вы уронили… Гермиона?       — Миссис Уизли? — голос Грейнджер звучал слабо.       Голос другой женщины звучал определенно радостно:       — Боже мой! Это правда ты! Перси сказал мне, что ты вернулась в город, и я не могла в это поверить! Тебе нужно как–нибудь заглянуть в Нору, ты выглядишь очень худой, дитя — я хочу накормить тебя прямо сейчас. Я отправила тебе письмо несколько месяцев назад, когда узнала, что ты вернулась, но ты же знаешь Эррола, он не смог тебя найти. Он действительно стал слишком стар, чтобы доставлять письма. Мы с Артуром только что обсуждали, что нам, вероятно, нужно отправить его на пенсию, но он был в нашей семье так много лет. Я подумала, что, может быть, мы просто оставим его в качестве домашнего животного. Ты же знаешь, у него была долгая жизнь. Я действительно люблю его, но, тем не менее, я подумала, что если ты захочешь связаться со мной, то сделаешь это. Я подумала, что тебе нужно некоторое время после возвращения в Лондон. Как видишь, Косой переулок вернулся к своему первоначальному великолепию…       Драко уже устал от этой хаотичной женщины.       — Но… но я вчера отправила вам письмо, и вы… — Грейнджер казалась смущенной.       — Письмо? — теперь смутилась миссис Уизли.       — Да, — она перевела дыхание, — письмо.       — Нет, я не получала от тебя письма. Джинни отдала мне все письма, которые прислали совы. Я не видела твоего письма. О, но какое это имеет значение? Ведь я вижу тебя сейчас.       На мгновение все стихло, пока Драко размышлял о письме и о том, что оно за собой повлекло. Он знал, что если Грейнджер действительно отправила миссис Уизли письмо, то Уизлетта стала причиной, по которой оно так и не дошло до ее матери. О, он был очень заинтригован этим осознанием.       Но, конечно же, матриарх семейства Уизли прервала молчание своей болтовней.       — Ой! Я забыла вернуть тебе твою фотографию, — последовала пауза, — это…?       — Да, могу я получить ее обратно? — у Грейнджер перехватило дыхание.       — Конечно, дорогая. Он просто слишком красив. Как его зовут? — голос миссис Уизли звучал так, словно она испытывала благоговейный трепет.       — Мэтью, — проговорила она с большим трудом.       Драко задавался вопросом, кем, черт возьми, был Мэтью и почему Грейнджер произнесла его имя так, как будто оно причиняло ей столько боли. «Наверное, бывший парень», — подумал он, закатив глаза.       — Знаешь — «Мэтью» — магглы говорят, что по-английски это значит…       — Дар от Бога, я знаю. Моего отца звали Мэтью.       — Ну, а где же ухаже…       — Молли, — прервал ее печально известный жизнерадостный голос мистера Уизли, — Вот ты где. Мне было интересно, где ты взяла… Гермиона! Превосходно! Я думал, когда же у нас будет возможность увидеть тебя! Тебе стоит как-нибудь заглянуть в Нору! Молли приготовит твое любимое блюдо — цыпленка с клёцками, не так ли, Молли?       — Конечно! Мы будем рады, если ты зайдешь. Можешь быть уверена, что нас будет только трое, — она сделала паузу. — О, как я по тебе скучала.       Послышалось легкое шуршание, и Драко мог бы поклясться, что женщина обняла Грейнджер, но сам он этого не видел.       — Я… я посмотрю, смогу ли я. У меня ужасно напряженный рабочий график, вы же знаете, — он знал, что она лжет, но пара Уизли этого не знала.       — Просто напиши мне, когда у тебя будет такая возможность, хорошо? Я не хочу еще пять лет не видеть тебя… — ее голос понизился и наполнился эмоциями. — Я знаю, что ты не общаешься с Гарри, Роном и Джинни, но я не участвую в войне между вами четырьмя. Я нейтральна, — заверила она. — Я всегда считала тебя своей, Гермиона. И если ты хочешь поговорить со мной о Мэтью или о чем-нибудь еще, ты можешь. Я всегда буду рядом с тобой. Просто помни об этом, Гермиона, хорошо?       Раздался тихий вздох, но когда Грейнджер заговорила, он знал, что она была близка к слезам.       — Я б-буду, большое вам спасибо.       Драко знал, что миссис Уизли снова обнимает ее, когда услышал ее успокаивающий голос:       — О, ну же, ну же, не плачь, не о чем печалиться. Это воссоединение.       — Мне не грустно, — приглушенно ответила Грейнджер. — Я так рада, что вы н-не ненавидите меня.       — Я никогда не смогла бы ненавидеть тебя, Гермиона, никогда. Мне кажется, я начинаю понимать, почему ты уехала, и я просто хочу, чтобы ты знала, что это не твоя вина. Ты сделала то, что должна была сделать, ради себя и своих собственных желаний. Я только хочу, чтобы ты позволила нам быть частью этого, но я не ненавижу тебя — ни на минуту. Никогда.       Над ними повисло молчание, когда Драко слушал прерывистые рыдания Гермионы со странным чувством в груди.       — Молли, — прозвучал обеспокоенный голос ее мужа, — я буду ждать тебя снаружи, дорогая.       Драко мельком увидел, как мистер Уизли шел по своему проходу, но его голова была забита мыслями, и в его груди… ну, это было забавно. Мэтью, кем бы ни был этот парень, уничтожил Грейнджер; это все, что он знал. Но Малфой все еще был в замешательстве. Грейнджер была не из тех, кто сломается из-за мужчины. Она была рациональной, всегда такой была. Разум прежде эмоций.       Что заставило ее измениться?       Что-то подсказывало ему уйти, но он осознавал правду. Он уже слишком глубоко увяз, чтобы остановиться.       Расследование, начатое под предлогом любопытства, отняло у него собственную жизнь. В тот момент он понял, что это было больше, чем любопытство и больше, чем отвлечение от его собственных проблем. Это превратилось в настоящую заботу. О чем? Он не был уверен.       Он больше ничего не понимал.       Драко потер виски.       Проблемы Грейнджер действительно позволяли ему взглянуть на свои собственные с отцом в перспективе. Он многое усвоил, когда дело касалось его отца, но не было никакого способа, которым он смог бы подавить так много, как это сделала она. Это просто было невозможно. Грейнджер была такой же бомбой замедленного действия, как и головоломкой, которую он собирал с большим трудом.       И что произойдет, когда он наконец соберет все кусочки воедино?       Драко не думал так далеко вперед. Казалось, прошла целая вечность.       Он оторвался от своего внутреннего монолога, и его встретила тишина. Это было странно.       Драко снял довольно большую книгу с полки, на которую смотрел, надеясь, что увидит другую сторону. Он сделал это. Там никого не было. Ну, это было довольно…       — Малфой?       Попался.       Драко пытался оставаться учтивым и грациозным, но он чуть не выпрыгнул из кожи при звуке голоса Грейнджер. Книга неуклюже выскользнула у него из рук и с громким стуком упала на пол. Он быстро схватил ее и сунул туда, откуда взял.       Пришло время выбираться из этой ситуации.       Ему потребовалось всего десять секунд, чтобы придумать сто двенадцать вариантов лжи, которые он мог ей сказать.       Этого было достаточно.       Наконец, его взгляд скользнул в ее сторону.       — Грейнджер, — поздоровался он и позволил своим глазам встретиться с ее. И, конечно, они сузились в подозрении, но также покраснели от пролитых слез. Он был прав. Кроме этого, Драко не мог сказать, что что-то было не так. Он умело скрыл нервозность в своем голосе. — Я не удивлен, увидев тебя здесь. Ты все еще человек привычки.       — Это правда, — ее голос был оборонительным и намного сильнее, чем он когда-либо ожидал от кого-то, кто только что плакал от всего сердца. — Я человек привычки, и, возможно, это объясняет, почему я здесь. Ты, с другой стороны, ну… признаюсь, я немного удивлена по многим причинам. Я не знала, что Малфои заинтересованы в оттачивании своих кулинарных навыков, но, с другой стороны, я также не знала, что они могут преследовать. Должно быть, это что-то новое, что вы включаете в доктрину Малфоев, да?       — Я не преследовал, — он не позволил своему лицу выдать его.       — Верно, — она засунула книгу в свою расшитую бисером сумку и закатила глаза. Он заметил, что в ее руке была фотография, и пришел к выводу, что, должно быть, это была та самая фотография, которую она уронила. — Ходить за мной по «Флориш и Блоттс» и подслушивать мой разговор — это не означает, что меня преследуют. Прости меня за мою обиду.       — Ты прощена, — высокомерно ответил Драко, скрывая тот факт, что его раздражает ее резкое поведение.       — Как много ты слышал?       — Не так уж много, — легкомысленно ответил он.       — Ты лжешь, — глаза Грейнджер сузились.       — Я думаю, ты все об этом знаешь, а? — светлая бровь чуть приподнялась.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь, Малфой.       Она, должно быть, действительно думала, что он был каким-то идиотом-ученым, как те Уизли. Он чертовски хорошо знал, когда ему лгали. Что ж, он ей покажет. Все планы на обмен и быстрый уход исчезли, и их сменило желание подтрунивать над ней, чтобы она рассказала ему правду о своих слезах, об Уизли и о Мэтью. Она хотела играть грубо.       В эту игру могли бы играть двое.       — У тебя красные глаза, Грейнджер, ты плакала? -спросил он с полуусмешкой на лице.       Ее глаза сузились так, что стали похожи на две щелочки.       — Не утруждай себя ложью, — он неприязненно нахмурился, — я слышал тебя.       Черты ее лица изменились, превратившись во что-то другое. Слегка расширенные глаза, глупый взгляд, дрожащая рука с палочкой, бегающие зрачки, напряженное тело — Грейнджер нервничала в его присутствии и плохо это скрывала.       Драко старался не улыбаться своему маленькому триумфу, но внутри он танцевал победный танец.       Грейнджер попыталась проскользнуть мимо него справа, но он был быстрее и преградил ей путь. Раздраженно фыркнув, она попыталась зайти слева, но он снова заблокировал ее. Она и не подумала повернуть назад, но он был готов к тому моменту, когда она это сделает. Ему показалось забавным, как все обернулось против нее. Она поймала его и теперь не могла убежать. Очевидно, до нее дошла ирония ситуации. Драко наблюдал, как широкий спектр эмоций отразился на ее лице, прежде чем она снова забаррикадировалась.       Почти вызывающе она подняла на него глаза. Они по-прежнему были пустыми, но ее голос прозвучал резче, чем ожидалось:       — Чего ты хочешь, Малфой?       — Просто поговорить.       — Насколько я знаю, нам нечего обсуждать.       Грейнджер снова попыталась проскользнуть мимо него, но он был готов к этому.       — Нам есть что обсудить — например, почему ты плакала на плече миссис Уизли.       — Это не твое дело.       — Что ж, я делаю это своим делом.       — Чего ты хочешь от меня? — он мог сказать, что Гермиона была расстроена.       — Я же сказал тебе. Разговор. Я понимаю, почему ты так боишься обсуждать свои слезы, так что давай начнем с обсуждения этой фотографии в твоей руке.       — Не о чем говорить, — ее глаза расширились, затем сузились, защищаясь.       Драко разозлился от ее лжи и самонадеянности, что он слишком погружен в себя, чтобы не видеть ее насквозь.       — Ну…       — Твоя мать всегда говорила, что ты слишком любопытен для твоего же блага, — Гермиона смело посмотрела на него.       Драко выглядел мертвым в ее глазах. Его следующие слова были произнесены не злобно, а скорее равнодушно, и они вырвались прежде, чем он смог их остановить.       — Что ж, по крайней мере, у меня есть мать.       Казалось, время остановилось, когда они оба пошатнулись от его слов.       Он мог с уверенностью сказать, что понял, что совершил серьезную ошибку в тот момент, когда слова вырвались из него. Какой бы прогресс он неосознанно не достиг с Грейнджер, тот исчез. Впервые он почувствовал себя ужасно из-за того, что сказал, даже если не имел этого в виду. Драко открыл рот, чтобы что-то сказать, но обнаружил, что не может.       То немногое, что оставалось от румянца на лице Грейнджер, исчезло. Визуальное подтверждение того, что Драко нанес удар и задел больное место своими словами, было показано в тот момент, когда он увидел, как в ее глазах появились слезы. Они стекали по ее щекам, собирались под подбородком и падали на ее темно-синюю рубашку.       Драко победил.       Он выиграл игру, о которой она даже не подозревала.       Но какой ценой?       Она превратилась из ужасно бледной и молчаливой в открыто плачущую. Драко побледнел при виде этого зрелища. Он хотел взять свои слова обратно, и жалкое рыдание, вырвавшееся из ее горла, сделало ему еще хуже. Без дальнейших раздумий Драко схватил ее за руку и аппарировал в переулок за пределами «Дырявого котла», прежде чем она смогла возразить.       Часть третья: Знаменитые последние слова.       Сказать, что Малфой задел больное место, было бы преуменьшением века.       Гермиона пыталась. Она действительно изо всех сил пыталась спрятаться за непроницаемым лицом, но не смогла. Шквал эмоций и осознания обрушился на нее в полную силу.       Он знал.       Он знал о ее родителях, но откуда?       Только горстка людей знала правду об их смерти; даже новое и улучшенное «Золотое трио» не знало, и Гермиона хотела, чтобы так оно и было. Она не нуждалась ни в чьей жалости, и ей не нужно было видеть лица своих родителей на первой странице «Ежедневного пророка». Ей не нужно было, чтобы кто-то копался в ее жизни, пытаясь понять, что она сделала со своими родителями и почему они оказались в Австралии. Нет, она сделала то, что было лучше для ее собственного рассудка и памяти ее родителей, и держала это в секрете, скрывая свою потерю.       В течение нескольких дней после смерти ее родителей они с Пэнси подвергли забвению немало австралийцев и похоронили их на участках № 17834 и 17835 под фамилией Уилкинс. Затем она удалила их из своего министерского досье, как только вернулась в Лондон.       В конце концов, у нее не было родителей.       Теперь вся ее тяжелая работа даже не имела значения — Малфой знал правду и собирался кричать об этом с крыш. Он причинил бы ей боль еще большую, чем она уже ощутила, если бы это было возможно. И почему? Потому что он был именно таким человеком. Но Гермиона всегда гордилась тем, что была разумна в своих эмоциях. Неважно, сколько раз ее чувства были задеты, и неважно, сколько раз она была унижена, оскорблена, подвергнута тщательной проверке или обсуждению, ей всегда удавалось держать их под контролем, потому что в глубине души, несмотря ни на что, она все еще была разумной женщиной.       Всякая глупость не заставляла ее плакать.       Но в его словах было что-то такое, холодное и отстраненное, что действительно задело это больное место. Что-то, что заставило ее спуститься с высоты, на которой она была после разговора с миссис Уизли, до небывало низкого уровня; что-то, что заставило ее дать свободу слезам, хотя она поклялась, что никогда не будет плакать перед ним. Гермиона не была глупой; она знала, что слова Малфоя были сказаны не со злостью, а с безразличием.       Гермиона в любой день предпочла бы жестокость его апатии.       Это послужило примером того, почему она держала всех на расстоянии. Еще одна причина, по которой она построила эти укрепленные стены, за которые ее критиковала Пэнси. Доказательство того, что на самом деле никому не было дела ни до чего, кроме самих себя и уничтожения других.       Эта правда разбила ей сердце, и прежде чем Гермиона полностью потеряла контроль над собой, она почувствовала знакомое ощущение аппарации. Неожиданный поворот в сторону заставил ее споткнуться и упасть на четвереньки на холодную, влажную землю.       И прямо там, где бы, черт возьми, она ни была, Гермиона потеряла самообладание.       Она была не из тех, кто показывает свои слезы кому бы то ни было, но ей было все равно. Ей было больно, и, черт возьми, она собиралась заплакать, потому что именно так поступали настоящие люди, когда их ранили. Ей было наплевать, присутствовал ли Малфой при ее падении или смотрел, как она плачет с самодовольным выражением лица, потому что думал, что наконец-то сломил ее.       Что ж, он ошибался.       Она была сломлена задолго до того, как он добрался до нее. Поэтому она позволила себе плакать о своих родителях, о своей собственной испорченной жизни, о своем мертвом сыне и обо всем, что она скрывала; ее теплые слезы лились дождем на и без того мокрый и холодный тротуар. Но она не позволила себе плакать вечно. Нет. Она была сильнее этого, сильнее, чем утонуть в слезах, сильнее, чем позволить Малфою избить ее словесно.       Это заняло несколько минут, но Гермиона взяла себя в руки, хотя и с трудом. Она села, подтянув колени к груди и положив на них голову для поддержки. Она положила забинтованную руку на живот и сжала фотографию в кулаке. Гермионе хотелось посмотреть на нее и напомнить себе о более счастливых временах, но она не могла. Единственная поддержка, которую она собиралась получить прямо сейчас, была от нее самой — и это было больнее, чем она когда-либо ожидала.       Больнее всего, что она когда-либо ощущала в своей жизни.       Они могли забирать это все обратно. Это, блядь, было полным отстоем, а она боролась за это. Ей надоело жить жизнью, в которой все причиняет боль. Ей было тошно и надоело все время грустить; это истощало, и ей больше нечего было дать. Боль, которую она испытывала, стала частью ее личности.       Сначала отказ Гарри, затем поведение Джинни, а теперь жестокость Малфоя — должна ли она оглядываться по сторонам в поисках Рона?       Она просто не могла больше этого выносить.       Вся надежда, которую она испытывала, одеваясь в то утро, исчезла; все счастье, которое она ощущала, находясь в объятиях миссис Уизли, исчезло. Все это сменилось мучительным искушением просто остановиться, просто сдаться…       Гермиона была так глубоко погружена в свою боль, что почти забыла о присутствии Малфоя, пока он не заговорил голосом, который почти не скрывал его беспокойства:       — Грейнджер, послушай, я…       — Не надо, — мрачно перебила она, не поднимая на него глаз. — Не говори мне больше ни слова, Малфой. Не говори больше ни одного проклятого слова ни обо мне, ни о моих родителях — ни о чем.       Конечно, он не слушал.       — Послушай…       — Поздравляю, Малфой! Двадцать очков Слизерину за то, что поставил меня на место! Хорошая работа! — она пристально посмотрела на него и позволила каждой унции страдания, которое она чувствовала, проявиться.       Он выглядел слегка ошарашенным ее словами.       Гнев и ненависть поднялись в ее груди, а слезы продолжали литься из ее глаз.       — Почему ты все еще здесь? Ты победил! Ты получил свой приз. Иди и расскажи всем своим друзьям в «Ежедневном Пророке» о том, как Грязнокровка потеряла своих родителей. Скажи им, что они умерли из-за нее!       Его следующие слова были очень мрачными и тихими; тон его голоса звучал почти как раскат грома.       — Послушай меня и ничего не говори. Если бы я собирался кому-нибудь рассказать, Грейнджер, а я не собираюсь, я бы уже это сделал.       Она должна была ликовать, она должна была спросить его, как он узнал, и она должна была проклясть его, но все, что она могла сделать, это уставиться в землю. Все, что она могла чувствовать, это тлеющий гнев и боль.       — Ты жесток, Малфой. Ты только наслаждаешься страданиями других, — Гермиона поднялась на ноги, готовая броситься прочь или, может быть, аппарировать обратно домой.       — Может быть, в шестнадцать, да, но не сейчас. То, что я сказал… было дурным тоном. Тебе и так уже достаточно плохо…       Гермиона почувствовала себя так, словно ей дали пощечину.       — Достаточно плохо? Ты смеешь говорить о моей печали, когда ничего не знаешь. Ты, наверное, никогда в жизни не испытывал таких эмоций.       — Я знаю достаточно, — лицо Малфоя вспыхнуло.       — Вряд ли, — фыркнула она.       — Как я уже говорил, ты нихрена обо мне не знаешь, Грейнджер.       — Я знаю, что ты жил этой привилегированной жизнью, где твоя мать, к счастью, защищала тебя от ужасов мира, — сердито возразила Гермиона.— Она действительно оказала тебе услугу. Я знаю, что если бы не шестой курс, ты бы продолжил свою блаженную… — ее слова оборвались, когда он с силой прижал ее к стене.       Ни один из них не видел, как фотография выпала из ее руки и упала в карман его пиджака.       Она была слишком разгневана, чтобы чувствовать страх или боль от его действий. Наверное, это было хорошо.       — Я предупреждаю тебя, Грейнджер, — тихо проговорил он, приблизив свое лицо к ней, — уходи, пока не поздно.       — Ты можешь давить на меня сколько хочешь, я тебя не боюсь. Я никого не боюсь, — она вызывающе посмотрела на него.       — Потому что ты боишься самой себя, — выплюнул он, разгоряченный и злой, — и однажды ты не сможешь спрятаться за стенами, которые сама же воздвигла вокруг себя. Однажды твоя ложь выйдет наружу и будет выставлена на всеобщее обозрение.       Лицо Гермионы не изменилось, но ее сердце ушло в пятки. Ее не столько испугала его близость, сколько откровенность в его голосе. Потому что он был прав, и ей это совсем не нравилось. Настанет день, когда она больше не будет прятаться, и у нее было чувство, что этот день быстро приближался.       — Почему тебя волнует моя ложь? — горько спросила она, с любопытством глядя Драко в глаза.       — Я больше не уверен, — прозвучал его простой, но сложный ответ.       — Что, черт возьми, это значит? — она уставилась на него, эмоции были скрыты замешательством.       — Я не знаю, — Малфой выглядел так, словно был готов в отчаянии пнуть маленькое животное.       — Значит, ты не хочешь знать мою ложь, чтобы издеваться надо мной? — Гермионе показалось, что ее голос звучит странно сдавленно, но она списала это просто на нервы, и потому, что в настоящее время она пыталась вжаться в стену, чтобы избежать контакта с ним.       Он выглядел задумчивым на полсекунды, прежде чем отступить. Его голос прозвучал грубо и протяжно:       — Я в ужасе от тебя, Грейнджер. Я никогда не думал, что ты способна ошибаться так много раз в одном предложении.       — Ошибаться?       — Да, ошибаться. Я знаю, ты не знаешь значения этого слова, потому что раньше ты редко ошибалась, но Грейнджер, ты ошибаешься. Видишь ли, меня не волнует то, что ты опустишься на ступеньку или две ниже — это не моя цель. В конце концов, похоже, что жизнь хорошо поработала над этим.       Слова Малфоя причинили ей боль, и она даже не смогла этого скрыть. Гермиона пошатнулась.       — Я не нуждаюсь…       — Нет, ты нуждаешься в том, чтобы прекратить нести чушь, Грейнджер, — оборвал он ее резким заявлением.       — Что… — она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, потрясенная и смущенная.       — Прекрати врать.       Все, что Гермиона могла сделать, это уставиться на него, ее голос был тихим и почти расчетливым, когда она медленно произносила каждое слово.       — Я не знаю, откуда у тебя появилась идея…       — Ты лжешь, — его гнев был осязаем, — ты лжешь мне, своим старым друзьям, женщине, которая думает о тебе как о собственном ребенке, Пэнси…       — Я была честна с Пэнси!       — Но как насчет всех остальных, Грейнджер? Почему никто не знает о твоих родителях, когда очевидно, что, по крайней мере, родителям Уизли не все равно? Почему, черт возьми, никто ничего о тебе не знает? Не только о твоих родителях, но и о том, чем, черт возьми, ты занималась последние пять лет и…       — Потому что я этого не хочу! — взорвалась она. — Потому что это не их дело! Потому что…       — Это потому, что ты была неправа, и ты чувствуешь вину перед своими родителями и стыдишься всего остального дерьма, которое держишь внутри. Вот почему ты лжешь. Вот почему ты так подавлена, — вспыхнул Малфой.       — Заткнись, — ее голос ужасно надломился.       — Я не собираюсь затыкаться. Ты не единственный человек, который страдал в жизни, Грейнджер. Ты не единственная, кому приходится иметь дело с дерьмом, которое ты не можешь контролировать. Тебе нужно, черт возьми, смириться с этим и двигаться дальше. Тебе нужно признаться в том, что, черт возьми, заставляет тебя чувствовать себя такой чертовски виноватой, потому что меня это достало! Меня тошнит от того, что Пэнси нянчится с тобой, меня тошнит от твоей обороны, меня тошнит от того, что ты думаешь, что можешь лгать мне и это сойдет тебе с рук.       — Я не… — ее голос был холоден.       — Не смей говорить то, что я думаю, ты собираешься сказать, — предупредил Драко. — Нравится тебе это или нет, но ты лгунья. Ты можешь выставлять это напоказ и принимать это, но ни на секунду не обманывай себя, думая, что сможешь обмануть меня, потому что это не так. И это от одного лжеца к другому.       Каждая эмоция, которую она скрывала, вся боль, которую она чувствовала, все только что достигло кульминации в чем-то, что Гермиона могла описать только как… это было неописуемо. Она не могла видеть, она не могла говорить, она даже не могла слышать — все стало белым, но только на мгновение.       Но цвета вернулись, и она увидела, что Малфой тупо смотрит на нее. Она все еще не могла думать. Ее разум буквально превратился в кашу, нервы были на пределе, и все, что она чувствовала — это невероятный всплеск эмоций. Она задавалась вопросом, действительно ли она была такой прозрачной, как он заставил ее думать, или, может быть, он читал ее немного лучше, чем она когда-либо ожидала. И оба эти варианта пугали ее больше всего на свете.       Слезы полились, и слова слетели с ее губ прежде, чем она смогла остановить их:       — Ты прав, — и она зарыдала, закрыв лицо руками.       — Я знаю, — его голос звучал ужасно самодовольно.       И это напомнило Гермионе, с кем она разговаривает. Она снова замкнулась в себе.       — Просто уйди, — ее голос дрожал. — Ты сказал все, что хотел.       — Ты просто расстроена, что я провоцирую тебя, — он не двигался, на самом деле, казалось, что он подошел ближе.       Он ошибался.       Правда ранила сильнее, чем когда-либо могло ранить его присутствие. Как только Гермиона подняла глаза, то поняла, что он был ближе к ней.       Ее колени стучали друг о друга; ей было трудно стоять прямо. Ей нужно было побыть одной, чтобы она могла взять себя в руки, чтобы придумать что-нибудь остроумное, чтобы разозлить его, чтобы он отступил, и чтобы она могла уйти, пока могла.       — Ты ничего не хочешь сказать, Грейнджер?       — Что еще можно сказать? Ты сделал замечательное наблюдение. Я лгунья. Для меня в этом нет ничего нового. Я живу в своей лжи каждый день. Все, к чему я прикасаюсь, превращается в грязь. Это то, что ты хотел услышать?       — Я…       Она ничего не могла с собой поделать, слова просто продолжали слетать с ее языка.       — Мне двадцать четыре года, Малфой, и я чувствую, что ничто, ничто не избавит меня от боли. Я знаю, что есть люди, которым не все равно, но я не могу заботиться о них, потому что во мне ничего не осталось, чтобы позволить себе заботиться о них. Малфой, мне двадцать четыре, а чувствую я себя на восемьдесят. Мне двадцать четыре, и я чувствую себя так, словно у меня больше нет ресурсов. Там ничего не осталось. Мне двадцать четыре, и я сломлена.       Его голос приобрел тот же неловкий тон, как и когда он сидел с ней на крыше и когда он проводил ее обратно в ее комнату несколько часов спустя после того, как они сидели в тишине:       — Грейнджер…       — Что еще ты хочешь, чтобы я сказала? Я не буду извиняться. Ты этого не заслуживаешь. Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказала? Этого тоже не произойдет, — она была в истерике.       — Это не то, чего я хочу, Грейнджер…       — Тогда скажи мне, чего ты хочешь! — она накричала на него, потому что кричать было легче. — Хочешь, я наколдую кирпич, чтобы ты мог избить меня физически, как ты сделал это словесно? Ты можешь позвонить Гарри, Джинни и Рону, чтобы они приняли участие в празднестве по поводу моего избиения, я могу подождать. У меня нет ничего, кроме времени. Может быть, вы четверо сможете обсудить все причины, по которым вы ненавидите меня, за чаем с выпечкой после того, как закончите.       — Я не ненавижу тебя, Грейнджер.       Действительно? Что ж, это было для нее новостью.       — Чего ты хочешь от меня, Малфой?       — Правду.       — Почему тебя это волнует? — Гермиона уставилась на него, дрожа.       — Блядь, если бы я знал, — вздохнул Малфой.       — Я не могу справиться ни с этим, ни с тобой сегодня, так что уходи.       Она толкнула его в грудь своей перебинтованной рукой, но он не пошевелился.       — Я думаю, Пэнси права, — она снова толкнула его, но он встал крепче, — тебя слишком долго оставляли одну.       Гермиона больше не знала, почему она плачет; она плакала, и ничего не могла сделать, чтобы остановить слезы. Казалось, на это было множество причин. Она плакала от правды и потому, что его слова были произнесены тоном, который Гермионе не был знаком.       — Перестань плакать, — сказал он довольно тихо, но в его голосе было что-то такое, чего она не поняла.       — Мои слезы слишком реальны для тебя? — конечно, от этого слезы потекли еще сильнее.       Он ничего не сказал, просто смотрел на нее, и хмурое выражение лица исказило его черты, пока он снова не заговорил.       — Просто остановись.       — Уходи, — она была в отчаянии. — Пожалуйста. Мне так надоело бороться с тобой и всем миром.       Последовала долгая пауза, прежде чем он произнес:       — Тогда не надо.       Прежде чем она смогла осмыслить его слова, Малфой отступил назад и повернулся, чтобы уйти. И нет, он не оглянулся. Но если бы он это сделал, то увидел бы, как Гермиона смотрит ему вслед широко раскрытыми, недоверчивыми глазами.