Сломленная / Broken

      Часть первая: Иллюзии разума.       Гермиона старалась убедить себя, что станет легче дышать, все будет лучше, и что напряжение в груди, когда она думает о Мэтью и ее родителях, исчезнет. Она обманом заставляла себя поверить в то, что будет легче держать глаза сосредоточенными на будущем, чем оглядываться назад на свое мрачное прошлое.       Но нет, это не так.       Гермиона зажгла красную свечу и поставила ее на полочку в ванной комнате в память о них. Та вспыхивала и озаряла мерцанием кремовые стены и потолок. Воск плавился, медленно стекая по свече, словно свежая слеза. Красный напомнил ей о том, как были взволнованы ее родители, когда она попала в Гриффиндор. Он напомнил ей о более счастливых временах в Италии с Мэтью. Она использовала этот цвет, чтобы украсить полную лишений судьбу, которая, казалось, была предопределена. Красный делал все сносным. Даже после целой жизни болезней, посещений маггловских врачей, операций, химиотерапии, уколов и визитов к целителям.       Красный был любимым цветом Мэтью. Это был оттенок цветов, которые Гермиона приносила домой каждый понедельник с рынка, цвет плаща Супермена, в котором он бегал, цвет его зубной щетки, которую она заколдовала так, чтобы та пела его любимую песню, пока он чистил зубы, цвет его любимой непроливайки и цвет его самой любимой игрушки…       И Гермиона знала, что ей нельзя покидать комнату до ужина; не тогда, когда ее разум был заполнен воспоминаниями о сыне. Восковые слезы текли из горящей свечи, которая медленно таяла. Она с грустью смотрела на мигающее пламя, желая протянуть руку и прикоснуться к нему, точно так же, как она хотела протянуть руку и коснуться его.       Гермиона отчетливо вспомнила, когда в последний раз коснулась его руки.       Они увозили его прочь, накрыв лицо простыней… и она остановила их, просто чтобы увидеть Мэтью в последний раз. Его маленькие ручки были холодными, как лед, а лицо — белым, как молоко. Он выглядел спящим, а не мертвым. И ей хотелось кричать на него в надежде, что, если он только услышит ее голос, то вернется.       Но сейчас Гермиона была более разумной, чем тогда.       Горе, которое она ощущала после потери Мэтью, было несравнимо с горем, испытанным после потери родителей. И даже по прошествии почти одиннадцати месяцев, смерть родителей пятью годами ранее все еще не могла сравниться по накалу со смертью Мэтью. Да, было больно, но это была боль другого рода. Боль от потери сына возникла из-за того, что она наблюдала, как рушатся ее надежды и мечты. Это была боль, вызванная тем, что Гермиона наблюдала за концом жизни, которую она создала, взрастила и для которой пожертвовала всем, чтобы защитить.       Это было слишком преждевременно.       Даже сейчас она тосковала по нему так сильно, что это не давало ей вздохнуть.       Музыка окутала ее воспоминания о Мэтью, как саундтрек. Мелодия заглушила плохие воспоминания, но, к ее ужасу, боль никуда не делась. Иногда Гермионе хотелось, чтобы он больше походил на своего отца. Ей хотелось посмотреть ему в лицо и увидеть, как Мэтью оглядывается на нее, слышать его голос, обращающийся к ней, и видеть его глаза, сосредоточенные на ней. Она могла бы увидеть взросление Мэтью в том, как рос он. Она бы узнала, как Мэтью мог бы выглядеть, изучая то, как он менялся и развивался.       Возможно, тогда она сможет обмануть себя, поверив, что Мэтью все еще с ней.       Гермиона потянулась к свече прежде, чем остановила себя. Она не удержалась — почти так же, как никогда не могла удержаться от грусти, когда думала о Мэтью. Пламя свечи поднялось вверх, облизывая ее пальцы.       Боль.       Она должна была почувствовать боль, когда держала руку над пламенем, но ничего не ощутила. Ничего по сравнению с потерей сына. Гермиона села на край ванны. Ее пальцы обхватили бортик, а глаза скользнули по всему в комнате, включая зеркало. Она выглядела потерянной. Это не было новым обликом, просто тем, что она устала видеть каждый день в отражении. Мерлин, она даже не была больше похожа на себя.       Магия не может все вылечить. Гермиона усвоила это на собственном горьком опыте.       Отойдя от зеркала, она села напротив полки со свечой, прижавшись спиной к стене. Закрыв глаза, она наблюдала, как воспоминания о Мэтью крутятся в сознании. Он был почти реальным. Так близко, чтобы коснуться, так прекрасно услышать, так трепетно наблюдать. Гермиона уступила воспоминаниям. Она стала думать о нем.       «И что ты там делаешь, маленький человечек?»       Пойманный на месте преступления, Мэтью со сладостью во рту, застыл во всем своем великолепии и медленно повернулся к матери. На его лице, одежде и волосах были пятна от помадки — как они попали в его волосы, Гермиона никогда не узнает. А в его руке был кусок недоеденного сливочного батончика. Похоже, на его лице начинки осталось больше, чем попало в рот, и Гермиона становилось трудно сохранять свой напускной суровый вид.       — Я поделюсь… — он протянул ладонь, в которой был зажат кусок батончика.       Гермиона усмехнулась и легонько поругала:       — Не думай, что если ты поделишься, то избежишь наказания, мальчик-сладкоежка. Я думала, что сказала тебе подождать до ужина.       — Плости, мамочка, — надул губы Мэтью и выпятил нижнюю губу.       — Все в порядке, — ее взгляд скользнул по открытому шкафу над холодильником, откуда он достал спрятанный батончик с помадкой, а затем остановился на сыне. — Как ты вообще там оказался?       Глаза двухлетнего ребенка озорно блестели, пока он показывал маме, как он туда забрался.       Гермионе потребовался целый час и очищающие чары, чтобы убрать шоколадные отпечатки ладоней со всех кухонных поверхностей.       Гермиона заставляла себя думать обо всем: когда он был полон жизни, когда он смеялся, когда он плакал, когда он смотрел на нее глазами олененка. Она всегда улыбалась от этого, как бы грустно себя не чувствовала внутри.       Его глаза были полны намерения, когда он держался за ее руки.       — Ты справишься, Мэтью… — Гермиона подбодрила задумавшегося ребенка, перестав удерживать его. Тринадцатимесячный мальчик простоял целую минуту, почти что раскачиваясь взад и вперед. Его губы были поджаты, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, а лицо выражало почти упрямую решимость. Он собирался пойти, даже если на это уйдет целый день.       Гермиона подбодрила его еще немного:       — Вот так, детка.       Мэтью сделал один шаткий шаг… затем другой… замер…приноровился… и помчался.       Эти воспоминания начали укрепляться. Они кричали на нее, бились в ее разуме и вынуждали вспоминать каждую деталь о нем: его волосы, глаза, выражение лица, звуки животных, которые он любил издавать, то, как он смотрел на нее с такой любовью и нежностью, все. Было ли эгоистичным желать его возвращения, болезни и всего остального?       Гермиона знала, что он в мире и спокойствии, но разве ее желание, чтобы его покой был здесь, было плохим?       Будучи в одиночестве, Гермиона позволила слезе скатиться по ее щеке. Остальные последовали вскоре после первой. Ее гортанные рыдания эхом разносились по комнате, но она все так же была одна. Прошли минуты, прежде чем она сдвинулась со своего места на прохладном полу. Гермиона вяло провела пальцами по спутанным, влажным и жестким волосам, когда хриплый и болезненный вздох вырвался из глубины ее горла.       Она вздрогнула.       Благодаря Малфою Гермиона так кричала и плакала за последние несколько часов, что даже дыхание приносило боль. Она была совершенно измотана, но лучше всего на свете понимала, что он прав. Когда он нашел время, чтобы изучить ее? Читал ли Драко ее мысли, когда она не обращала внимания? Было чертовски похоже на то. И кажется, ему было не все равно.       Гермиона покачала головой.       Малфою было безразлично — он был просто — черт возьми, она не знала, чего он хотел добиться, но знала, что ему наплевать. Верно?       Гермиона выбросила из головы все мысли о нем и заставила свое окоченевшее тело оторваться от пола и принять положение стоя. В какой-то момент ей пришлось схватиться за полку в поисках опоры. Боль в суставах и мышцах была тупой. Ее взгляд упал на давно сгоревшую свечу; воск снова стал холодным и твердым. Она провела пальцами по бусам из капель засохшего воска и вздохнула.       Затем она понюхала свою сырую одежду и пришла к выводу, что нужно принять ванну.       Когда вода в ванне поднялась до нужного уровня, Гермиона уронила несколько кристаллов морской соли и налила в воду немного масла в надежде, что это расслабит мышцы. Она собиралась снять рубашку, когда что-то в углу комнаты привлекло ее внимание.       Это был маленький мальчик с непослушными каштановыми волосами и ореховыми глазами в зеленую крапинку; маленький мальчик лет пяти. Кровь резко схлынула с ее лица, все тело напряглось. Дыхание стало затрудненным, и сердце начало бухать в груди. Ноги приклеились к полу. Двигались только ее глаза, оглядывая мальчика с недоверием.       Он сидел, прижав колени к груди, и его глаза блестели с почти явным интересом, когда он смотрел на нее. На нем были джинсы, красно-желтая рубашка с флагом посередине и развязанные футбольные бутсы. Мальчик, как она сразу отметила, был здоровым и сильным, с потрясающей улыбкой и румяными щеками — как будто он только что вернулся с игры на улице. На коленке виднелась ссадина; кожа вокруг ранки была опухшей и красной. Это был отвратительный синяк, который становился фиолетово-синим прямо у нее на глазах, но маленькому мальчику, похоже, было все равно. Фактически, он носил его, будто почетный знак.       «Мальчики», — подумала Гермиона, мягко качнув головой.       Она знала, что это галлюцинация, плод ее свихнувшегося воображения. В ванной на самом деле не было никакого маленького мальчика, но тот выглядел настоящим. Гермиона будто погрузилась в транс, когда сделала неуверенный шаг к нему. Мальчик, подняв голову с колен, безмолвно глядел на нее пытливыми глазами.       Гермиона винила в этом и недостаток сна за прошедшие пятнадцать дней, и печаль в своем сердце, в своем разуме, и по какой-то причине Малфоя, и вообще все. Она обвинила в этом последние две недели взаперти вместе с тем, что не ела, не пила и не спала достаточно. Она винила в этом себя; она обвиняла и обвиняла, но все же сделала еще один шаг к воображаемому мальчику.       Еще шаг… и еще один.       Маленький мальчик был знакомым незнакомцем. Казалось, что она должна была его узнать, но Гермиона еще никогда в жизни не смущалась так сильно. Все, что она могла сделать — это встать над мальчиком, который наблюдал за ней с озадаченным выражением лица. Все, что она могла сделать — это присесть перед ним на корточки.       Он смотрел Гермионе прямо в глаза, казалось, почти в самую душу.       Маленький мальчик сжал губы и заговорил тихим, но знакомым голосом, запинаясь, как будто не был уверен в своих словах:       — М-мамочка?       Поначалу она была слишком потрясена, чтобы говорить, но Гермиона открыла рот и произнесла первое слово, которое пришло ей в голову:       — Да.       Потянувшись, мальчик попытался коснуться ее. Она почувствовала только вставшие дыбом волоски на руке.       — Я очень скучаю по тебе, — сказал он с грустью. Его глаза наполнились слезами.       — Я тоже по тебе скучаю, — щеки Гермионы были влажными.       Маленькая голова снова печально упала на колени.       — Нет, не скучаешь.       Она потянулась, чтобы взъерошить его волосы, но резко остановилась.       — Скучаю, — мягко возразила она.       — Ты не говоришь обо мне. Ты не навещаешь меня, — с обидой в голосе проговорил мальчик.       Тело Гермионы начало бесконтрольно трястись. Мэтью. Ее ноги подкосились от горя, потрясения и сокрушающей правды. Гермиона упала на колени. Не было ни слов, ни оправданий, которые она могла бы предложить; поэтому вместо этого она предложила ему свои слезы и надеялась, что он простит ее.       — Ты меня больше не любишь? Я был плохим? Ты не хотела меня?       — Нет! — она истерически рыдала. — Я любила тебя больше, чем себя. Я никогда не переставала. Никогда. Ты не был плохим. Ты был… — Гермиона прекратила плакать на некоторое время, чтобы посмотреть на мальчика. Ей хотелось дотянуться до него, крепко обнять и никогда не отпускать, но что-то остановило ее. — Ты был лучшим маленьким мальчиком, таким храбрым и сильным. Я хотела тебя больше, чем чего-либо в своей жизни. В мире нет ничего, что могло бы заменить тебя. Нет такой части меня, которая не болит, когда я думаю о тебе. Я бы сделала все, все что угодно, чтобы ты остался в живых, но я отпускаю тебя, чтобы ты больше не страдал.       На его лице была улыбка, когда он снова потянулся к ней и прошептал:       — Мамочка, это не так.       Гермиона в замешательстве моргнула.       — Что?       — Это больше не больно.       И он исчез прямо у нее на глазах…       Впервые за долгое время, Гермиона проснулась умиротворенной.       Часть вторая: Кто-то, кто спасет тебя.       В последний раз Драко был близок к паническому приступу, когда ему было одиннадцать. Он готовился в первый раз уехать в Хогвартс, и, хотя мама сказала, что его реакция была нормальной для одиннадцатилетнего мальчика, отец сообщил ему, что у Малфоев не бывает пустяковых приступов паники.       Малфои не паниковали вообще.       Окей, ну, Драко Малфой серьезно паниковал — и нет, он не совсем понимал, почему.       Еще одна вещь, которую он не знал, зачем совершает: шагает в бездну вслед за ней.       Ладно, может быть, он знал, и может быть, взял на себя слишком много…       После того, как он оставил Грейнджер в переулке, Драко отправился в ближайший маггловский паб, чтобы выпить — крепкого, самого крепкого из того, что они могли легально предложить. Он трижды прокручивал в голове весь спор от начала до конца — и каждый раз, когда ему становилось стыдно, ему требовалась новая порция выпивки. Обычно Малфой никогда не жалел о том, что сделал. Он причинил ей боль — нет, он раздавил ее. И когда Драко уходил прочь, проклятая совесть обрушилась на него волной чуждых и доселе неизвестных ему чувств и эмоций, которые он не мог отринуть. Драко чуть не упал от такой силы.       Только когда он полез в карман за бумажником, чтобы оплатить счет, он нашел ее, сложенную и слегка влажную.       Фотографию.       Она выглядела потрепанной и старой. Драко осторожно развернул ее, думая, что на ней окажется Грейнджер и какой-то мужчина, которого он никогда в жизни не видел. Вместо этого он испытал такой шок, который перевернул его мир с ног на голову и прочно закрепил за Драко место мудака номер один во всем Лондоне.       Да, на фотографии была Грейнджер, но это была не та опустошенная, тощая, печальная ведьма с ужасной копной, именуемой ею волосами, с которой он был знаком.       Нет, женщина на колдографии почти светилась. Она была одета в маггловские джинсы и черную майку с одной оранжевой и одной зеленой полосой, спускающимися по коротким рукавам; ее вьющиеся каштановые волосы были укрощены и убраны с лица с помощью солнцезащитных очков, а на ее лице сияла яркая улыбка. Грейнджер выглядела чрезвычайно счастливой, хотя и стояла на коленях перед венецианским футбольным стадионом, называемым Пьерлуиджи Пенцо. На фотографии ее руки вольготно обнимали другого человека — и тогда Драко понял, почему она была такой радостной.       Перед Грейнджер, частично прислонившись к ней спиной, стоял не мужчина, а ребенок.       Маленький мальчик с непослушными каштановыми волосами и яркими глазами был одет в такую же футбольную майку, что и Грейнджер, с эмблемой спереди, изображающей крылатого льва с лапой на футбольном мяче, маленькие джинсы и развязанные ботинки. Он был занят тем, что корчил смешные рожицы перед камерой, и Грейнджер сочла своей миссией заставить его улыбнуться. И ей это удалось, но только после того, как она указала на камеру и прошептала ему на ухо что-то похожее на «улыбнись», что он и сделал — лучезарно.       Драко чуть не свалился с барного стула.       Почти полчаса он просто смотрел на движущуюся фотографию в изумлении.       У Грейнджер был ребенок. Ребенок — сын — о котором никто не знал.       За исключением…       Именно в этот момент Драко быстро расплатился, выбежал в пустой переулок и с треском аппарировал прямиком в гостиную Пэнси, где состоялся очень содержательный и ужасающий спор, в ходе которого он узнал больше, намного больше — слишком много.       — Я думала, мы встречаемся у тебя через четыре часа, — Пэнси не удивилась его вторжению.       — Кто это, черт возьми, такой? — Драко бросил фотографию ей на колени.       Пэнси бросила на него злобный взгляд, развернула фотографию и уставилась на нее. Потребовалось всего мгновение, чтобы ее глаза расширились от узнавания.       — Где ты это взял?       — Это действительно имеет значение?       — Да, это так, — в ее голосе прозвучала легкая паника. — Гермиона будет искать это.       — Тогда ты отдашь это ей. Проблема решена! Отлично, а теперь скажи мне, кто, черт возьми, этот мальчик?       Драко понятия не имел, зачем он спрашивает. Он так и знал ответ. Но часть его хотела, чтобы Пэнси сказала ему, что мальчик был двоюродным кузеном, братом — кем угодно, но не ее сыном. Часть его хотела услышать, что то, как он кричал на Грейнджер, было оправданным.       Но ничего из этого не произошло.       — Его зовут Мэтью… он… он был сыном Гермионы, — Панси посмотрела на фотографию с грустной улыбкой на лице.       Он закрыл глаза и покачал головой.       Но она продолжила:       — Она рассказала мне об этом дне. Она повела его на маггловский футбольный матч, потому что он любил футбол так же сильно, как и квиддич. Она смогла привести его сама, будучи неузнанной. Мэтью был в восторге. Я думаю, Гермиона не осознавала того, что сделала бы для него все что угодно.       Ну, одно дело было что-то предполагать, а другое — чтобы кто-то подтвердил твое предположение. Драко был потрясен, но оцепенение не длилось вечно.       — У нее был сын?       На самом деле это был не вопрос, скорее, он принял ещё один факт о прошлом Грейнджер таким, каким он был на самом деле. Правдой.       — Я что, заикалась?       Малфой проигнорировал ее, потому что на самом деле у него был более насущный вопрос.       — Как давно ты знаешь?       — Год или около того.       — Но на фотографии он выглядит так, будто ему около четырех лет?       Пэнси уставилась на него пустым взглядом.       — Он был… я не знала о нем, пока Грейнджер не прислала мне письмо через неделю после того, как была сделана эта фотография, в котором говорилось, что я ей нужна; что ее сын умирает, и никто, ни волшебник, ни маггл, не мог ничего сделать, чтобы предотвратить неизбежное. После того, как твоя мать успокоила меня после моего приступа ярости, потому что Гермиона, блядь, лгала мне о Мэтью в течение четырех чертовых лет, я отправилась к ней с помощью портключа. — Пэнси сделала паузу и на мгновение задумалась. — А Мэтью ушел месяц спустя, — ее голос смягчился и дрогнул, когда она прошептала эти последние пять слов, пристально глядя на фотографию в своей руке.       Он не мог мыслить здраво, и Пэнси не улучшала ситуацию. Слезы навернулись на ее глаза, и, во имя любви к Мерлину, Драко надоели всеобщие слезы.       Прежде чем он успел заговорить, плотина прорвалась, и она начала говорить:       — Я была там, когда это случилось. Я сидела за столом, наблюдая, как они пекут печенье и вместе поют какую-то детскую песенку о том, как быть хорошим помощником. Она только что закончила рисовать усы на его лице мукой, и он издавал милые звуки львенка… — Пэнси выглядела так, словно погрузилась в кошмарный сон. — А потом он внезапно остановился, посмотрел на нее, прошептал «мамочка» и рухнул. И Гермиона… она держала его в объятиях, когда он… — она не смогла закончить.       И Драко не хотел, чтобы она это сделала. Он достаточно терзался из-за того, что наговорил ей. Он мучился из-за Грейнджер. Она прошла через ад из-за своих друзей и родителей, и вдобавок ко всему, она потеряла ребенка. Драко не был отцом, и не мог даже представить, как тяжело ей пришлось. Не зная, что еще сделать, Драко обнял Пэнси и прижал ее к себе, пока она плакала о маленьком мальчике, которого знала всего месяц.       Некоторое время спустя Пэнси прошептала сквозь собственные слезы:       — Я н-никогда не видела кого-то настолько сломленного. Конечно, я потеряла отца, но она потеряла своего сына — своего сына, Драко. И все, что я могла сделать, это стоять над ней и смотреть, как он умирает. Я… я хотела позвать на помощь, но Гермиона остановила меня. Она сказала, что они ничего не смогут сделать, что он был с-слишком болен, и целители ничего не могли для него сделать, разве что облегчить его состояние, пока он умирает. Она не хотела, чтобы тело ее сына было р-разорвано на части в какой-нибудь маггловской больнице. Она хотела, чтобы он умер не в каком-нибудь отделении скорой помощи, а дома — там, где ему было бы удобнее всего. Поэтому она обняла его и говорила с ним, она сказала ему, как сильно она его любит, она сказала ему, как ей жаль, что она не может поменяться с ним местами, она сказала ему, что ей жаль, что он так и не встретил своего отца и не прожил достойную жизнь, и она пела ему итальянскую колыбельную, пока его дыхание не замедлилось и в конце концов остановилось.       — Пэнси, прекрати, — он больше не хотел ничего слышать.       Но она этого не сделала.       — Гермиона держала себя в руках на протяжении всех похорон. Она не плакала. Она была спокойна. Я не знаю, как она смогла. Я знала его только месяц и рыдала все похороны, пока она обнимала меня. Но я знала, Драко, я знала, что она вернется туда. Я знала. Я нашла ее в ночь похорон…       — Пэнси, — голос предал его. В груди у него было ужасно тесно.       — Нет, — воскликнула она, — ты должен выслушать меня, Драко. Ты первый человек, с которым я могу поговорить об этом, и я должна выговориться.       И он вздохнул, неохотно позволяя Пэнси закончить:       — Я нашла Гермиону на кладбище. Она просто смотрела на его надгробие. Она не слышала, как я подошла к ней сзади, не почувствовала, как я коснулась ее плеча. Она ни на что не реагировала. Итак, я просидела там с ней всю ночь. И не сказала ни слова.       — Что было дальше? — неохотно спросил Драко.       — На следующий день она велела мне возвращаться в Лондон, но через три дня позвонила и сказала, что переезжает обратно. Гермиона сказала, что если останется там еще на один день, то умрет. Я осознала, что она размышляла о том, чтобы покончить с собой — и самое ужасное, что я понимала, почему. В то время как у всех жизнь только начиналась, жизнь Гермионы, по ее мнению, закончилась.       В течение следующего часа после рассказа Пэнси о смерти Мэтью Драко сидел на диване, несчастный и задумчивый. Он не думал о том факте, что ей было всего девятнадцать, когда она родила его. Он не думал о том, кто был его отцом. Он ни о чем не думал.       На самом деле, он больше не пытался погрузиться в ее жизнь. Она была ужасна и до краев наполнена лишь страданиями и болью. Драко пожалел, что начал это чертово расследование. Он мог бы прожить свою жизнь, не зная, что ее жизнь была намного хуже. Он мог бы жить своей жизнью, не зная, что она прошла через такое, из-за чего его собственные проблемы казались детской забавой.       Он был подавлен, и его грудь болела от напряжения.       — Драко, — голос Пэнси был серьезным и строгим, — я спрошу тебя об этом еще раз. Откуда у тебя эта фотография?       — Она выскользнула из руки Грейнджер и попала в мой карман во время нашей ссоры.       — Ты поссорился с ней? Блядь, Драко, я же сказала тебе оставить ее в покое! Проклятье, я должна идти к… что, черт возьми, ты ей сказал? — ее голос наполнился раскаленной яростью.       Драко раздраженно встал и выхватил фотографию у нее из рук.       — Я не хочу об этом говорить! Блядь, Пэнси. Просто заткнись и дай мне ее адрес. Я сам отнесу ей фотографию обратно.       Получив адрес Грейнджер от очень расстроенной Пэнси, Драко вернулся через камин в свою квартиру и некоторое время сидел, размышляя и обдумывая в тишине, поедет ли он к ней прямо сейчас или подождет.       Взрослея, он обычно очень мало переживал, если вообще переживал, по поводу всех своих проступков. Все дело было в самосохранении, а в его прошлом было слишком много грехов, на которые ему было наплевать. Если бы чувство вины было эмоцией, которую он испытывал в детстве, Драко наверняка покончил бы с собой на Шестом курсе. Но теперь у него над душой стояли опекающая Гермиону Пэнси и совесть. Он не должен был стыдиться или винить себя ни за что из того, что он сделал или сказал. Но Драко ощущал всё это с чрезвычайной силой.       Поэтому он решил покончить с этим до ужина, чтобы избежать дальнейшей неловкости, и с треском аппарировал к ней домой.       Когда Драко представлял себе, где живет Грейнджер, он всегда думал о скромном доме с садом. Она, вероятно, выращивала бы травы и помидоры в маленькой теплице, которую содержала бы в чистоте.       Однако то, что он увидел, когда подошел к ее входной двери, было даже близко не похоже на его воображение.       Гермиона Грейнджер жила в одном из самых изолированных домов в Британии. Он располагался далеко на окраине Лондона, где на многие мили вокруг у нее не было соседей. Маленький скромный домик у озера с неухоженным цветочным садом и несколькими нестрижеными розовыми кустами. Деревьев было много, но все они были мертвыми, мокрые от дождя листья покрывали ее лужайку. А потом он заметил маленькую невзрачную синюю машину на подъездной дорожке. Она выглядела так, как будто на ней давно не ездили; листья покрывали ее почти полностью.       Драко предположил, что это был бы хороший дом, если бы о нем заботились лучше.       У него скрутило живот, когда он позвонил в дверь, но он списал это на погоду. Казалось, что за последние несколько часов температура упала почти на тридцать градусов. Постучав три раза и дважды позвонив в дверь, Драко ждал… и ждал.       Она была дома. В окнах горел свет.       Любопытствуя, он обошел дом сбоку и заметил ворота.       С помощью невербального отпирающего заклинания он открыл ворота и проник на задний двор без деревьев, позволив воротам закрыться за ним с громким щелчком. Дальше шел небольшой спуск, который почти заставил его споткнуться, но он этого не сделал, потому что был всегда грациозным Драко Малфоем. Волшебник был так сосредоточен на поиске черного хода, что поначалу не заметил ее, но когда увидел, его бровь медленно поднялась.       Грейнджер стояла на причале, почти задумчиво глядя в воду, одетая лишь в серые брюки и майку. В леденящий холод.       Мысли Драко блуждали, пока ноги несли его ближе к длинному пирсу.       По большей части он не ожидал, что его слова так подействуют на нее. В конце концов, она была Грейнджер. Она стояла с ним лицом к лицу в книжном магазине почти так, как будто это было естественно — легко. Она не должна была поддаваться влиянию того, что он сказал или сделал, потому что, хотя он ненавидел это, он действительно был задницей.       Да, он действительно хотел заманить Грейнджер в ловушку, чтобы она выкрикнула ему правду. Да, он ударил ее ниже пояса. Да, он устал от того, что она лгала ему. Да, он оскорбил ее самым худшим из возможных способов. Да, он имел в виду каждое слово, которое сказал ей. Но она не должна была принимать его слова близко к сердцу.       Таким женщинам, как Гермиона Грейнджер, было наплевать на слова таких мужчин, как Драко Малфой. Верно?       Но Драко забыл одну ключевую вещь о ней. Она была человеком с чувствами…       Чувствами, раздавленными жестокостью жизни.       Чувствами, задетыми ее предполагаемыми друзьями.       Чувствами, которые были побеждены им.       И когда Драко вспомнил все это, ему стало только хуже.       Поэтому, когда она вскинула руки в воздух, Драко не встревожился. Он решил, что она… ну, он не знал, какого черта она делает. Он терпеливо стоял на другом конце причала и ждал, когда она его заметит. Она этого не сделала. Грейнджер выглядела так, словно была полностью погружена в свои собственные мысли.       Когда она сняла туфли и носки и встала на краю пирса, Драко решил, что она пыталась расслабиться. После того, что произошло между ними, Грейнджер, вероятно, все равно нужно было немного расслабления.       Это облегчило бы его первую в жизни попытку извиниться, если бы она была спокойна.       Когда она заглянула в озеро, он подумал, что она пытается разглядеть его получше. Драко воспользовался моментом, чтобы осмотреть ее собственность. Если здесь немного поработать, может получиться очень неплохо. Он понимал, почему она выбрала это место, и задавался вопросом, сколько же она потратила…       Когда Драко услышал крик, а затем всплеск, его голова взметнулась вверх, и он обнаружил, что она исчезла — исчезла.       И это был тот самый момент. Момент, который вернул его в настоящее и все изменил.       Она не умела плавать.       Его сердце забилось быстрее, когда мысли и паника закружились в его голове.       Она не умела плавать и прыгнула без палочки.       И Драко сделал первое, что пришло ему в голову: он пробежал по причалу и прыгнул вслед за ней.       Сказать, что он не знал, почему, было бы ложью. Он прыгнул, потому что не хотел, чтобы ее смерть была на его совести. Было достаточно трудно справиться с одной виной; он не мог вынести вторую. Он прыгнул, потому что ему было жаль её, в том числе из-за той роли, которую он сыграл. Пэнси Паркинсон выпотрошила бы его, если бы Гермиона утонула. Он прыгнул, потому что был чертовски зол на нее за то, что она выбрала трусливый выход.       Но по большей части, он прыгнул, потому что сам не хотел, чтобы она умерла.       Поэтому Драко искал ее в мутных водах озера, мысленно благодаря свою мать за то, что она заставляла его брать уроки плавания в детстве. Вода была глубокой, темной и чертовски ледяной. Его тело уже онемело, а он пробыл в воде всего минуту. Драко не смог ее увидеть, и ему пришлось всплыть, чтобы быстро глотнуть воздуха. Благодаря своей сообразительности, у него хватило ума наложить на себя заклинание головного пузыря, прежде чем снова нырнуть в холодную воду с палочкой в руке.       Озеро оказалось глубже и холоднее, чем он ожидал. Драко гордился тем, что был хорошим пловцом, но он не был лучшим, а от ледяной воды у него уже начали болеть конечности.       Но все же он продолжал плыть, ныряя все ниже и ниже, бесшумно сметая с пути плавающие растения и рыб. И тут он увидел ее. Гермиона лежала на дне озера, ее глаза были закрыты, и она не двигалась. Когда маленький пузырь воздуха вырвался у нее изо рта, Драко захотелось закричать от облегчения, но он слишком устал и испытывал слишком сильную боль от холода.       Он был полон решимости спасти ее — но затем он собирался убить ее сам за то, что она напугала его до чертиков. Когда он схватил ее за руку и начал подниматься на поверхность, Драко все еще был в смятении от своих эмоций и очень сильно паниковал.       О, и еще чертовски злился на нее.       Драко направил свою палочку, и в следующее мгновение они упали кучей на берегу озера.       — Твою мать! — заорал он от боли, приземлившись на бок. — Гребаный ад, черт возьми! — боль исходила из каждой части его тела, но его глаза метнулись к Грейнджер, и Малфой быстро понял, что она не двигается и не дышит.       Гермиона выглядела мертвой; пепельная и ледяная, даже на ощупь. Его рука с палочкой слегка дрожала, когда он пробормотал заклинание, чтобы прочистить ее дыхательные пути, и он почувствовал облегчение, когда ее глаза распахнулись. Она резко вдохнула и ужасно закашлялась, свернувшись на боку, дезориентированная и сильно дрожащая. Ветер завывал, когда природа решила обрушить на них не дождь, а снег. Драко этого не заметил.       Грейнджер потребовалось несколько мгновений, чтобы, наконец, взглянуть на него.       — М-малфой? — прохрипела она.       И этого было достаточно, чтобы позволить ему выпустить свой гнев.       — Во плоти!       — Что ты…?       — Спасаю твою чертову жизнь, Грейнджер! Вот что я здесь делаю, — бушевал он, совершенно не обращая внимания ни на что, кроме собственной ярости. Снежинки падали ему на волосы, но все они таяли в тот момент, когда касались его. Когда начался снегопад? — О чем, черт возьми, ты думала, прыгая с того пирса? Самая яркая ведьма нашего времени решает сделать самую глупую вещь, которую я когда-либо видел в своей гребаной жизни! Я мог бы задушить тебя прямо сейчас!       Все, что она сделала, это уставилась на него широко раскрытыми, моргающими глазами и сильно задрожала.       — Т-ты…       Драко не мог перестать орать. Он знал, что должен был, но просто не мог. Он не понимал, откуда взялся весь этот гнев, но он выпустил демона и не собирался усмирять его в ближайшее время.       — Ты знаешь, что бы случилось, если бы я не пришел извиниться? Ты знаешь, что бы случилось, если бы я не пришел сюда, чтобы отдать тебе то, что ты уронила? Блядь! Ты бы… я не могу поверить, что ты сделала что-то настолько чертовски глупое и эгоистичное… — он вскинул руки вверх, полностью переполненный эмоциями, которые не мог объяснить. В нем была злость, облегчение от того, что она все еще жива, недоумение, почему его это волнует, и ярость из-за того, что она такая глупая.       Он разрывался между желанием заколдовать Грейнджер за глупость и желанием почти обнять ее. Драко съежился при этой мысли.       — Т-ты пришел извиниться? — она откинула голову назад и посмотрела на него, все еще сильно дрожа. Единственное, что он мог слышать сквозь собственный голос — это ее стучащие зубы.       Неужели это действительно все, что она услышала из его почти сумасшедших разглагольствований?       Драко был в ярости.       — Да! На самом деле, я бы так и сделал, но я не вижу смысла тратить свои извинения на глупых женщин, которым нравится пробовать самоуби… — он остановился как вкопанный, когда ее глаза стали пустыми, а тело сильно содрогнулось, прежде чем обмякло. Он тут же опустился на колени рядом с ней и потряс ее. — Твою мать, Грейнджер, проснись!       Она не пошевелилась. Ее дыхание было поверхностным. И Драко разрывался между желанием хорошенько встряхнуть ее и притянуть в свои объятия. Но он не сделал ни того, ни другого. Бормоча ругательства себе под нос, Драко поднял ее замерзающее тело с земли, схватил палочку и с громким треском аппарировал в свою квартиру.       Чего он не ожидал, так это обнаружить Блейза и Пэнси на диване в его гостиной в нескольких дюймах от того, чтобы сомкнуть губы. Пока Блейз ухмылялся, Пэнси вскочила с дивана, как только он появился.       — Я думала, мы встретимся здесь в семь, сейчас уже восемь, и Гермиона собиралась… — улыбка Блейза и гнев Пэнси исчезли, как только они увидели, насколько мокрым он был, и бледную обмякшую женщину с синими губами у него в руках.       Блейз вскочил с дивана, когда Пэнси закричала:       — Драко, что за ху… ты убил Гермиону?!       — Она не умерла, п-просто замерзла. Шевелитесь. Надо с-согреть ее, — тупо ответил он, стуча зубами от холода. Он не осознавал, что на самом деле замерз. Адреналин, прожигающий Драко из-за гнева и для спасения ее жизни, угас. Его тело болело, когда он как попало укладывал Грейнджер на диван. Блейз быстро разжигал камин, и Драко покачнулся на ногах, борясь с собственным бессознательным состоянием, в то время как у Пэнси нарастала истерика.       — Когда я сказала тебе пойти и извиниться, я не имела в виду…       — Пэнси, — закричал Драко, совершенно взбешенный. Вены проступили на его лице, когда он почти зашатался. — Иди принеси какие-нибудь гребаные одеяла и какую-нибудь гребаную одежду для нас обоих.       Она повернулась на своих дизайнерских туфлях и пошла наверх, чтобы взять одеяла.       Драко задыхался от ярости, его зубы стучали. Он на мгновение закрыл глаза, чтобы восстановить контроль над собой и желанием рухнуть. Если бы еще один человек сказал ему что-нибудь сверх обычного тона, он бы использовал самое страшное Непростительное заклинание. Малфой почувствовал, как Блейз отодвинул его в сторону и начал снимать рубашку Грейнджер, а затем принялся за ее брюки.       — Какого черта ты творишь?       Один из его лучших друзей заговорил довольно спокойно, продолжая небрежно стягивать с нее одежду, закрыв глаза:       — Она холодна как лед на ощупь, и ее тело в шоке, Драко. Она получит переохлаждение, если останется в мокрой одежде. Мы должны высушить и согреть ее — и тебя тоже, — так что раздевайся.       Следующие слова прозвучали так, словно они исходили от кого-то другого:       — Мы разберемся со мной позже. Сначала она.       Часть третья: Иногда вам нужно отпустить, чтобы снова обрести себя.       29 ноября       Что заставляло жизнь меняться? Казалось, что у каждого была своя теория на этот счет.       Люди религиозного типа верили, что перемены, в общем, были делом рук высшей силы. Люди научного типа, казалось, верили, что перемены — это естественный процесс, который некоторым нравится, а другим нет. В то время как более циничный тип полагал, что именно ситуации, в которые кто-то себя поставил, и решения, которые они приняли на этом пути, заставили их жизнь измениться.       Что касается Гермионы, хотя ее легкий идеализм заставил ее поверить, что в этом замешана высшая сила, ее более скептическая и логичная часть развернула ее в другом направлении, к циникам. Но в целом она чувствовала себя по-другому. В то время как Гермиона верила, что перемены происходят не столько из-за ситуаций и решений, которые человек принимает в своей жизни, сколько из-за людей, которых он встречает на своем пути.       Каждый человек, проходящий через чью-то жизнь, меняет ее. Не имело значения, знали ли они этого человека всю свою жизнь или с трудом могли вспомнить его имя. Каждый человек, с которым кто-то вступал в контакт, обладал потенциалом изменить все.       Когда Гермиона открыла глаза и осознала, что лежит на матрасе на полу в гостиной Драко Малфоя, то сразу поняла, что что-то стало другим. Когда она осознала, что завернута в толстые одеяла и одета в незнакомую одежду, то поняла, что что-то изменилось. Когда Гермиона перевернулась и увидела, что Пэнси спит вместе с ней на матрасе, прижавшись к её спине и свернувшись калачиком, как ребенок, она поняла, что ее жизнь уже никогда не будет прежней. Когда она увидела Блейза, спящего на диване рядом с матрасом, Гермиона поняла, что никогда не оправится от этого.       И Гермиона не знала, хорошо это или плохо.       Она видела примеры того, как перемены могли улучшить чью-то жизнь. Иногда перемены и человек оставались навсегда. Но иногда изменения были ужасными, и кто-то был вынужден вечно сожалеть о них и об этом человеке. Но иногда, несмотря на то, что перемены могут быть прекрасными, человеку, который их принес, было суждено лишь ненадолго коснуться жизни другого человека, но не суждено остаться.       Гермиона пережила все эти перемены в тот или иной момент своей жизни. Она считала себя своего рода экспертом. И то, что она испытывала сейчас, выходило за рамки.       Как сдвиг парадигмы.       Она медленно села, и тут же увидела лицо, которое не была готова увидеть.       Драко Малфой — и он не выглядел довольным.       — Итак, — усмехнулся он. — Прыгунья встала и решила почтить нас своим присутствием.       Гермиона уставилась на него. Она бы разозлилась, даже обиделась, но она не знала, о чем, черт возьми, он говорит. И она никогда раньше не видела его в таком раздетом состоянии. Малфой был в серых домашних брюках и черной рубашке, без носков, без обуви, с растрепанными волосами и вездесущим хмурым взглядом, который портил его фарфоровое лицо.       Привлекательное, за вычетом хмурого взгляда. Она не могла поверить, что только что подумала об этом.       — Ммм… — Гермиона замолчала, оглядываясь по сторонам, ее разум был затуманен замешательством. — Что я здесь делаю?       — Я не мог оставить тебя там замерзать до смерти, хотя казалось, смерть и была твоим планом.       Ошеломленная его обвинительным тоном, Гермиона в спешке сбросила остальные покрывала.       — Какого черта ты…       — Ты прыгнула, — его голос звучал гораздо злее, чем следовало бы. — Из всех глупых, эгоистичных поступков…       Гермиона бы рассмеялась, если бы вспомнила, как это делать, но, к сожалению, все, что она могла, это уставиться на него, как будто у него вырос лишний язык. Малфой, которому, казалось, никогда не было до нее дела, был вне себя от ярости. На нее. Его лицо приобрело довольно тревожный оттенок красного, когда он помахал пальцем вокруг, как будто это была его волшебная палочка. Он злился на нее… потому что думал, что она прыгнула?       Определенно, странный поворот событий.       — Я просто не могу понять, почему тебя волнует, буду я жить или умру, Малфой.       — Меня не волнует! — горячо заорал он.       — Тогда почему ты кричишь?       Она с интересом наблюдала, как у него отвисла челюсть и вытянулось лицо. Казалось, у него не было ответа. На самом деле, Малфой впился в нее очень острым взглядом и откинулся на спинку дивана, сложив свои длинные руки, как упрямый ребенок. Растерянные глаза блуждали по Пэнси, затем по Блейзу. Первая все еще слегка посапывала, а второй сидел с открытыми глазами, наблюдая за ними с какой-то зрелой отстраненностью. И Гермиона поняла, что Блейз ей нравится просто из-за того самообладания, которым он был наделен.       Если бы только он мог передать немного своему другу…       И Мерлин, либо Пэнси была экспертом по притворному сну, либо она смертельно устала.       — Она не отходила от тебя всю ночь, — довольно спокойно сказал ей Блейз.       — Серьезно? — Гермиона снова посмотрела на него.       Блейз кивнул, поднимаясь на ноги.       — Да, это так, — и прежде чем дезаппарировать, он добавил, — и Драко тоже.       Ее глаза расширились от шока, и когда Малфой не стал этого отрицать, Гермиона спросила:       — Почему ты спас меня?       — Я не знаю, — холодно ответил он и задал свой вопрос. — Почему ты прыгнула?       — Я этого не делала, — прозвучал ее простой и правдивый ответ.       — Чушь собачья. Я стоял там, когда ты это сделала. — фыркнул Малфой.       Это было то, чего она не знала. Он был там, когда она упала, и все равно спас ее? Странно.       Тем не менее, с ее вопросами придется подождать, потому что ей нужно было оправдаться.       — Я вышла туда с твердым намерением успокоиться…       После того, как Малфой ушел, Гермиона достаточно успокоилась, чтобы аппарировать прямо домой без угрозы расщепиться. Она немного выпила — на самом деле, примерно целую бутылку вина, но ему не нужно было этого знать. Затем она заснула, ей приснился сон, который разбудил ее как физически, так и морально, и, наконец, она решила, что ей действительно нужно обдумать свою жизнь. Озеро всегда было единственным местом, за пределами книжного магазина, где она чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы позволить своему разуму работать.       — Мне было тепло от вина, которое я выпила перед сном, поэтому я вышла туда без куртки.       Гермиона стояла на краю этого пирса, казалось, несколько часов, просто наблюдая за водой и рыбой, всплывающей на поверхность, чтобы перекусить несколькими незадачливыми мухами, парящими над водой. Чем дольше она сидела, тем меньше ощущала действие вина. Чем меньше она чувствовала вино, тем сильнее прояснялось в голове. Чем чище становился ее разум, тем больше Гермиона понимала, что отказывается продолжать в том же духе.       Пришло время перемен.       — Прежде всего, Малфой, я не самоубийца. Ну, не совсем так. Я не собираюсь лгать, это приходило мне в голову пару раз, но я никогда не поддавалась эгоистичным порывам. У меня бывают негативные мысли, но у кого их нет? Я человек. У меня может идти кровь. Мне может быть больно. Я плачу. Я смеюсь. У меня бывают хорошие дни. У меня бывают плохие дни. Все мы не идеальны, и вчерашний день был плохим. Хочешь верь, хочешь нет, но ты сказал мне именно то, что мне нужно было услышать: правду. Все, что ты сказал, было правдой, от чувства вины до выпивки и всего остального. Так что мне не нужны твои извинения.       Малфой просто молча кивнул.       — В конце концов, я уже знала это, но гораздо труднее услышать это от кого-то другого. Это застряло у меня в голове.       Она зашла уже слишком далеко, чтобы снова потерять себя. Она прожила почти год без Мэтью. Прожила пять лет без родителей. Она выжила, и пришло время вести себя соответственно. И к тому времени, когда она достигла этой точки своего прозрения, она устала и вытянула руки над головой. Гермиона молча догадалась, что именно в этот момент он увидел ее в первый раз.       — Я решила опустить ноги в воду. Я знала, что было холодно, я знала, что я замерзну, но озеро успокаивало. Я сняла ботинки и носки, но один из моих носков упал в озеро. Я встала над краем, чтобы посмотреть, смогу ли я схватить его, но он был далеко, а у меня не было палочки. Я никогда ее не беру с собой. Всегда боюсь, что она упадет. И я уже собиралась повернуться и уйти, но поскользнулась и упала. Я не прыгала.       Малфой целую вечность ничего не говорил, выглядя так, как будто он обрабатывал ее историю в уме, используя свою собственную память об этом событии, чтобы попытаться найти дыры в ее рассказе. Наконец, он посмотрел на нее с легким кивком, показывая, что верит ей.       Не то чтобы ее это волновало. Она просто не хотела, чтобы он распространялся об этом.       Ей не нужны были слухи, в которых она бросилась с пирса, а он нырнул и спас ее по доброте душевной. Она пыталась двигаться вперед, а не назад. Возможно, он спас ей жизнь — по причине, о которой он даже не знал, — но он все еще был Малфоем. Она была готова изменить свою жизнь, но в тот момент не было причин ослаблять бдительность рядом с ним.       — Почему ты там оказался? — с любопытством спросила Гермиона. — Как ты узнал мой адрес?       — Чтобы отдать тебе то, что ты уронила. Пэнси дала мне твой адрес, — проворчал Малфой, как будто не хотел признаваться в этом.       Гермиона должна была догадаться об этом. Пэнси и его мать были единственными людьми в Британии, у которых был ее адрес, на всякий случай. Что ж, Гермиона была благодарна, что она дала ему адрес. Она была благодарна Малфою за то, что он решил извиниться, а не ждать другого дня.       — Наверное, мне следует поблагодарить тебя за то, что ты спас меня. Тебе не нужно было этого делать. Я знаю, ты ненавидишь меня, но…       — Как я уже говорил, я не ненавижу тебя.       — Это взаимно, — честно сказала она, но внутри плавала в море замешательства. — Что я такого уронила, что тебе нужно было это вернуть?       Он на мгновение задумался, прежде чем полез в карман, вытащил что-то похожее на какую-то записку и протянул ей. На мгновение она уставилась на нее, но затем открыла.       Это была их общая фотография с Мэтью. Ее любимая.       Потрясенная, она снова перевела взгляд на Малфоя.       — Как ты…       — Я не знаю, как, но она оказалась у меня в кармане.       — Ты же не собираешься…       — Твой сын никого не касается, кроме тебя и того, кому ты решишь рассказать, — резко ответил он и отвернулся от нее. Малфой потер затылок, прежде чем пробормотать. — Я сожалею о твоей потере.       Она не могла в это поверить, она просто не могла в это поверить.       Как будто в этот момент между ними возникло какое-то прохладное взаимопонимание. Оно не было совершенным или даже гармоничным, нет, просто понимание. Не было никакой необходимости кричать или ругаться. Слова тоже были не нужны. Драко знал о Мэтью и не собирался использовать это против нее. Он знал о его смерти и не собирался рассказывать об этом ни единой живой душе. Может быть, все, что она думала о нем, было неправильным. Может быть, он был совсем не похож на своего отца.       — Малфой?       — Что? — он непонимающе посмотрел на нее.       Гермиона уставилась на фотографию. Она хотела взять себя в руки и очистить свою душу от чувства вины… из-за него. Из-за себя. Она использовала бы эту фотографию и воспоминания о нем, чтобы напомнить себе об этом, когда ей захочется все бросить. Когда она заговорила, ее голос был тихим и благодарным:       — Я не знаю, что сказать, но спасибо, что вернул ее. Были и другие, но эта последняя. И… и спасибо тебе за то, что спас меня.       Больше они не обменялись ни словом.       В конце концов, в этом не было необходимости.       Коротко кивнув, Малфой поднялся со стула и оставил Гермиону мирно рассматривать фотографию с ее улыбающимся сыном.