Сломленная / Broken

      Часть первая: Враг, которым я стала.       4 декабря       Гермиону мучили многие вопросы.       Она сидела за столом, раздумывая о том, так ли она плоха, как ей кажется. Но ответ ускользал от нее. Гермиона впилась ногтями в тыльную сторону ладони. Она решила, что может винить в этом своего нового психотерапевта. Минуло уже два часа с того момента, как завершился ее первый сеанс терапии, который прошел достаточно неловко.       — Итак, мисс Грейнджер, скажите мне, почему вы здесь?       Она смотрела на магического терапевта сорок пять минут подряд, прежде чем тихо ответить:       — Чтобы жить.       — Вы уже.       Голос Гермионы значительно оледенел.       — То, что я сижу здесь, еще не значит, что я жива, — и она спокойно встала и вышла, позволив двери закрыться за ней со щелчком.       И вроде бы она не чувствовала себя ужасно, но после короткого сеанса она была опустошена. Слова, которые она сказала своему психотерапевту, были настолько честными, что сам факт того, что она вообще их произнесла, был огромным шагом.       Она вздохнула так, как вздыхает человек намного старше двадцати четырех лет. И хотя она была не такой старой, как ощущала себя внутри, и не такой молодой, как выглядела, но если Гермиона и могла сказать о себе что-то определенное, так это то, что она несомненно была уставшей.       Это было честным признанием, и эти мысли заставили задуматься обо всей той лжи, которая окружала ее.       На какое-то время она убедила себя, что оно того стоит, хотя и не была до конца уверена в этом. В какой-то момент Гермионе показалось, что она может лгать вечно, и она так и собиралась поступать, но с тех пор прошло столько времени, что она начала сомневаться в своей позиции. Она задавалась вопросом, что бы она делала в этот самый момент, если бы никогда не уезжала, если бы изначально пошла к отцу Мэтью, если бы не солгала ему, если бы ничего этого никогда не произошло. Она никогда не позволяла своему разуму слишком долго размышлять об этом, потому что, действительно, какой смысл задаваться вопросом о том, что могло бы быть?       Пустая трата времени.       Гермиона, хотя и чувствовала себя готовой изменить свою жизнь, была занята тем, что оборонялась от возможной боли, которую могли причинить другие. В конце концов, она все еще была хрупкой, и она знала это. Она пряталась за крепкими защитными стенами, старомодной одеждой и ужасными волосами, но все это было ее костюмом, и она носила его как щит, чтобы защититься от своих старых друзей и озадачивающего Малфоя.       — Что сказал Драко? — спросила Пэнси через восемь дней после того, как Гермиона рассказала о том, что Малфой вернул ей фотографию.       — Он вообще ничего не сказал. Он поднялся наверх за десять минут до того, как ты проснулась, и предложил позавтракать у тебя дома, потому что у него нет ничего съестного. Драко промолчал и за завтраком, и даже когда ты оставила нас одних, чтобы ответить на письмо.       Она задумалась на несколько мгновений, посасывая сахарное перо.       — Это странно.       Гермиона сунула свое сахарное перо обратно в рот и пробормотала:       — И ты еще говоришь мне об этом…       И он до сих пор ничего не сказал. Ну, кроме «Я сожалею о твоей потере».       У него было много возможностей, но он не использовал ни одной. Она не знала, хотелось ли ей, чтобы он спросил. Вероятно, у Гермионы не нашлось бы для него ответов. И все же его молчание было столь же успокаивающим, сколь и озадачивающим. Неужели они с Малфоем вдруг стали… друзьями? О, Мерлин, нет. Это было совершенно нелепо. Черт возьми, она даже не считала Пэнси подругой.       На это у Гермионы были свои причины.       В конце концов, когда она думала о друзьях, первое слово, которое приходило ей на ум, было «заменяемый».       Второе: утилизируемый.       Третье: выброшенный.       Это было то, кем она была для своих старых «друзей», а также причиной, по которой она отказывалась считать Пэнси другом. Люди, которые дружили с ней, всегда в конце концов уходили — с чем она смирилась. Несмотря на то, что Гермиона изо всех сил старалась поддерживать связь, те немногие друзья детства, которые у нее были, оставили ее после того, как она поступила в Хогвартс. Они изменились, и она тоже. А ее друзья в Хогвартсе… ну, за эти годы, даже до войны, они бросали ее и плохо обращались с ней более нескольких раз по совершенно эгоистичным причинам.       Они бросили ее на третьем курсе, когда она рассказала МакГонагалл о Молнии Гарри; Рон ненавидел ее в тот год, когда подумал, что Живоглот съел его крысу; Рон не общался с ней на четвертом курсе, когда узнал, что она собирается на Рождественский бал с Виктором. И было еще так много подобных ситуаций, но ей не хотелось углубляться дальше в свое прошлое. В конце концов, конечно, это были мелкие проступки, но в глубине души она всегда думала, что они бросят ее, как только получат от нее все, что им нужно.       Было немного иронично, что в конце концов она их бросила.       Но что было обиднее всего, так это то, что они, похоже, справились с этим и с ней довольно быстро — ну, быстрее, чем она. Гермиона не знала, что бы она сделала, если бы Пэнси когда-нибудь «забыла ее». От этой мысли ее затошнило. Так что она вообще исключила ее из категории «друзей».       Она закрыла глаза и влила немного тыквенного сока в горло.       Как ни странно, воспоминание, которое ее успокоило, было простым:       — …Я люблю тебя, Гермиона.       Ее глаза распахнулись, когда мимолетное воспоминание исчезло.       Я люблю тебя.       Это были три слова, которые она больше никогда не хотела слышать. Они обратили ее жизнь в ад и причинили столько страданий и боли. Она не понимала, как, черт возьми, кто-то мог сказать, что любит ее; они не знали ее. И как они могли узнать ее, если она сама себя не знала? И как они могли любить ее, когда она сама себя не любила?       Все тело Гермионы напряглось.       Она задумалась, что было бы, если бы она позволила себе это, но, на самом деле, правда была такова: она была той, кем была, и, пока она работала над своим исцелением, были некоторые вещи, на излечение которых уйдет больше времени, чем на другие.       Гермиона не думала, что когда-нибудь снова влюбится; все, что касалось отношений, было так запутано, и, когда ничего не получалось, становилось слишком больно. И даже когда это срабатывало, было больно. Все причиняло боль, но любовь — любовь оставляла сердце пустым и измученным. Тонуть в голосе любовника, жаждать его прикосновений, желать быть с кем-то каждую секунду каждого дня — это было ненормально. Она вспомнила все те годы, когда после ссор с Роном, она размышляла, действительно ли существует настоящая любовь, потому что, возможно, какая-то часть ее извращенного мозга неправильно истолковала факты и теории любви и счастья… все это было не очень рационально.       Ах, милая рациональность.       Она все рационализировала, потому что могла; потому что это всегда было тем, чем она занималась.       Гермиона была наделена даром. Она могла мысленно уговорить себя на что угодно. В это утро она уговорила себя встать с постели и сходить к психотерапевту. Точно так же она уговорила себя покинуть Лондон, Рона, все. Иногда она ненавидела этот талант. Из-за него вся ее жизнь была совершенно другой и полной слухов.       Эти гребаные слухи.       Она слышала, что люди говорили о ней. Она не была глухой. Иногда слепой, но не глухой. Гермиона точно знала, что говорят люди. Она исхудала. Она потеряла своих друзей. Она вернулась в Англию и больше не выглядела счастливой.       Смех Пэнси вырвал ее из раздумий.       — А потом он сказал…       Гермиона вдруг расстроилась, и все, чего она хотела — уйти. Но она все равно не сделала бы этого. В конце концов, Пэнси была непреклонна в том, что они должны поужинать в этот вечер. Все они. Вместе. Она сказала что-то о том, что всем им нужно немного позитива в жизни. А потом она дулась, пока Гермиона не согласилась.       Поэтому, сидя в тишине за полукруглым столом с болтливой Пэнси справа от нее, вежливым Блейзом рядом с Паркинсон и отчужденным Малфоем слева от нее, она задавалась вопросом, почему она позволила обиженному виду Пэнси взять верх над ее разумом.       Несмотря на освобождение от домашнего ареста и те действия, которые она предприняла за последние несколько дней, чтобы собраться с мыслями, Гермиона была не в особенно хорошем настроении. Боль, поселившаяся в ее груди, все еще была там, и она обнаружила, что стучит себе по груди кулаком, как будто у нее изжога.       Малфой бросил на нее позабавленный взгляд, который заставил ее мрачно уставиться на стол, полный закусок.       Они не вызывали у Гермионы аппетита, но Пэнси настояла, чтобы каждый из них попробовал.       Пэнси считала, что еда всегда смягчала неловкие ситуации… а ужин определенно был неловким. В любом случае, возможно, это было из-за Гермионы. После ее первого сеанса физиотерапии ранее в этот день и первого сеанса эмоциональной терапии два часа назад, она устала и грустила, и не проронила ни слова с тех пор, как приехала в Косой переулок. Когда она появилась, их уже усаживали за столик, и она едва успела пробормотать приветствие ошеломленной Пэнси.       Блейз и Малфой получили только приветственный кивок.       — Разве это не забавно? — спросила ее Пэнси с радостным смехом.       Гермиона больше всего на свете хотела, чтобы ее там не было.       — С тобой все в порядке, Гермиона? — улыбка Пэнси погасла, и беспокойство отразилось на ее лице.       Эмоции, с которыми она в настоящее время боролась в своей груди, каким-то образом сорвались с ее губ в прерывистом:       — Да. Просто немного устала.       Она не была удивлена тем, что Пэнси ей не поверила; хоть убей, она не смогла бы произнести эту ложь убедительно. Было очевидно, что с Гермионой что-то не так, и поначалу Пэнси была неумолима в своем стремлении выяснить, что именно ее так беспокоит, в то время как Гермиона качала головой.       — Как они прошли?       На мгновение Гермиона подумала, чтобы скривиться при упоминании слова «они», потому что она знала, о чем Пэнси спрашивает. Ее глаза метнулись к отстраненному Малфою, который, казалось, не обращал внимания, затем к Блейзу.       — Я не думаю, что нам следует говорить об этом здесь.       — Отлично.       — Ты уверена, что с тобой все хорошо? — к ее удивлению, спросил Блейз, а не Пэнси.       С большей убежденностью, потому что ему было легче лгать, Гермиона ответила:       — Да.       К ее облегчению, они оставили ее в покое, и Пэнси продолжила свой рассказ об ужасной съемке, в которой она участвовала на острове. Все было хорошо, пока мужчина, до этого сидевший особняком, не заговорил.       — Ты сегодня тихая, Грейнджер, — протянул Малфой, но в его голосе было что-то, чего она не могла определить.       Прежде чем Пэнси прервала ее размышления своей болтовней, Гермиону и Малфоя окутывала густая тишина; тишина, которая была почти непроницаемой. Они не только не разговаривали друг с другом, но и не разговаривали ни с кем другим за столом. Конечно, их молчание позволило Пэнси полностью доминировать в разговоре рассказами о… чем-то, и ни один из них не хотел вмешиваться. Спасибо Мерлину за Блейза и его неослабевающее терпение к пустому трепу своей подруги.       — Действительно, так и есть. У меня много всего на уме, — это прозвучало забавно даже для нее самой.       Гермиона не могла взять в толк, почему вообще сказала ему это. А, точно. Она решила обуздать, но не полностью прекратить свою бессмысленную ложь.       — Например, что?       С каких это пор его волнует то, что происходит внутри ее разума? Гермиона знала, что он не ненавидел ее, но они и не были друзьями, которые делились своими секретами за чаем и выпечкой. При этом только слепой мог бы не заметить, что что-то изменилось между ними; что-то изменилось с того самого дня, когда они вместе были на крыше. Гермионе было непонятно, что изменилось, но она не могла не думать о том, как далеко они продвинулись.       Драко Малфой и Гермиона Грейнджер не были друзьями; Мерлин, нет, они были никем друг другу. Они метались между войной и миром так часто, что у нее голова шла кругом. Гермиона хотела бы сказать, что она равнодушна к этому мужчине, но иногда он просто смотрел в самую ее суть, и в настоящее время она ненавидела находиться в такой непосредственной близости от него.       Это сбивало с толку.       Она была так смущена им. Она не знала, о чем он думает, что планирует или чувствует. Пэнси всегда говорила, что Гермиона была загадкой; ну, очевидно, Пэнси знала больше о Малфое, потому что для Гермионы загадкой был он, а не она.       В общем, она была потрясена его холодным, но приятным поведением. Это заставило Гермиону гораздо сильнее защищаться.       — Какое тебе дело, Малфой? — спросила она, но в ее глазах и голосе не было той язвительности, что раньше.       Вместо того чтобы спорить, к ее огромному шоку, он на мгновение уставился на нее и вернулся к меню, которое продолжил внимательно изучать. Очевидно, это был его способ показать ей, что он больше не удостоит ее и взглядом. Это заставило ее почувствовать себя неловко из-за тона, которым она говорила с ним.       Используя вилку, он зачерпнул крабовый пирог с тарелки для закусок и положил на блюдце поменьше. Вместо того чтобы ковыряться в нем самому, он поставил тарелку перед ней с легким звоном, заставившим ее опустить глаза. Он небрежно заговорил тем скучным аристократическим голосом, который действовал ей на нервы:       — Ты должна что-нибудь съесть, Грейнджер.       Не говоря ни слова, она уставилась на дымящийся крабовый пирог.       Ей это снилось или он вел себя прилично?       Кошмары были побочным эффектом одного из зелий для исцеления костей, которые она принимала. Но потом она ущипнула себя, и ей стало больно, так что это был не тот случай. Драко Малфой вел себя прилично — по отношению к ней — казалось, без всякого злого умысла. Тем больше причин быть немного осторожной.       — Это убьет меня?       — Я стараюсь не причинять боль тем, кого я… не ненавижу.       Гермиона украдкой взглянула на побледневшего мужчину. Напряжение, которое стерло с лица Малфоя все краски, было заметно Гермионе, но только не болтливой Пэнси и увлеченному Блейзу. Было очевидно, что эти двое смотрели лишь друг на друга. Наконец-то. Гермиона понятия не имела, что промелькнуло у Драко в голове, но, тем не менее, чтобы избавиться от ужасного ощущения в животе от его почти… что бы это ни было, черт возьми, она съела крабовый пирог.       И это ее не убило.       Он положил последний кусок крабового пирога себе на тарелку. Прошло около двух минут, прежде чем он спросил:       — Недурно?       Гермиона просто кивнула, чувствуя себя ужасно неловко.       Приятная беседа с Малфоем была примерно такой же неловкой, как разговор со Снейпом о любовных зельях.       Очевидно, он чувствовал то же самое.       — Итак, тебе понравился физиотерапевт, которого порекомендовала моя мама?       И снова ее бровь взлетела вверх, когда она с настороженным любопытством посмотрела на блондина.       — Ты пытаешься поговорить со мной, Малфой?       — Не похоже, что у нас есть большой выбор, учитывая, что у кое-кого язык без костей.       — В точку.       Между ними снова воцарилось молчание.       — Ты не слишком облегчаешь мне задачу, Грейнджер, — сказал он, сдерживая эмоции.       — Да, хорошо, прости меня за то, что я немного настороженно к тебе отношусь.       — В самом деле, Грейнджер, — протянул Малфой, — тебе не следует быть таким чертовым параноиком.       — У меня есть все основания быть такой, когда дело касается тебя, — холодно ответила она.       Малфой замолчал после этого заявления, и они вместе в тишине доели свои крабовые пироги.       Часть Гермионы знала, что он был прав; она была параноиком и защищалась, когда дело касалось его. Это была естественная реакция — держать себя начеку из-за их прошлого — и того факта, что она знала — в тот момент, когда она ослабит защиту, он снова станет прежним — как и в прошлый раз. Это было довольно утомительно. Часть нее хотела сказать ему, что ей тяжело: нога немного болела после сеанса терапии, и она была готова уйти. Однако она ничего не сказала и чувствовала себя виноватой за то, что обращалась с ним так, словно он был воплощением зла, просто потому, что ей было неловко из-за его не-дурацкого поведения.       Часть нее хотела извиниться за свой обвинительный тон.       Но она не сказала ничего.       — Я думаю, что выберу лосось на гриле с бурым рисом и овощной смесью, — Гермиона взглянула на открытое меню в его руках.       Малфой на мгновение взглянул в ее сторону, прежде чем его глаза пробежались по меню.       — Я возьму стейк с картошкой.       — Говорят, что слишком много красного мяса может убить тебя.       — Мы все равно все умрем, Грейнджер. Я бы предпочел ни о чем не сожалеть.       Он был прав.       Как только принесли еду, Пэнси наконец прекратила свою непрерывную, неловкую болтовню. За несколько минут до этого она втянула Гермиону и Драко в неинтересный разговор о том, насколько смешным был какой-то маггловский фильм… а затем, к явному ужасу Малфоя, принялась пересказывать все шутки из него. Излишне говорить, что оба испытали одинаковое облегчение, когда Пэнси оставила эту тему и перешла к другой.       Вместо этого Пэнси, в перерывах между укусами своего овощного салата, обсуждала разумную тему «рождественских планов». Гермиона почувствовала себя немного лучше после того, как съела почти половину своей тарелки, и рассеяно слушала, как Блейз рассказывает о своей недавней поездке в Квебек. Малфой все еще помалкивал большую часть времени, когда ел, но он вежливо развлекал Пэнси планами своей матери на праздничную вечеринку. А Блейз с легкостью переключался между двумя разговорами и поглощал курицу.       Напряжение между ними, казалось, уменьшалось по мере того, как шел ужин, и Гермиона поймала себя на том, что ухмыляется, когда Малфой выразил свою страстную ненависть к вечеринкам, Пэнси вспомнила о рождественской вечеринке Паркинсонов, где Малфой столкнул ее в озеро за поместьем, когда им было по десять (что он категорически отрицал с ухмылкой на лице), а Блейз просто смеялся над легкими подшучиваниями своего лучшего друга и девушки. Но непринужденная атмосфера длилась недолго. Ужин пошел под откос после семи слов Блейза:       — К всеобщему сведению, Джинни Уизли идет сюда.       Гермиона мгновенно напряглась.       Каждый раз, когда дела шли хорошо, что-то всегда должно было вмешаться.       Невозмутимый Малфой первым пробормотал:       — Я вижу, — он выхватил свою палочку, бормоча «Муффлиато» себе под нос.       Позабыв о заклинании, Гермиона продолжала ломать голову, как Блейз мог увидеть что-то так далеко в стороне, когда его глаза были устремлены на них. Возможно, годы работы аврором значительно улучшили его периферийное зрение.       Примерно через секунду после этих слов ее взгляд был прикован к приближающейся рыжеволосой девушке с нечитаемым выражением лица. По какой-то странной причине та напомнила Гермионе человеческую версию Хогвартс-экспресса, которая мчалась к их столику, игнорируя любопытные взгляды других посетителей.       Глаза Малфоя вспыхнули, а затем он вернулся к нарезке очередного куска стейка, как будто в его мире все было в порядке. Блейз выглядел довольно спокойным и бесстрастным, но в его темных глазах мелькнула искорка интриги. Детские голубые глаза Пэнси встретились с ее глазами, и между ними промелькнуло быстрое невербальное «Ты в порядке?». Гермиона быстро кивнула, потягивая воду. В конце концов, она сомневалась, что Джинни есть что сказать ей после их последнего разговора.       И она была права.       — Пэнси! — выпалила молодая ведьма своим раздражающим тоном. — Мне показалось, что я видела, как ты сидела здесь…       Прежде чем Джинни успела закончить, Пэнси сказала:       — Джиневра Уизли, мы должны прекратить встречаться таким образом. Что это? В третий раз я сталкиваюсь с тобой только за эту неделю? Сегодня лишь среда! Удивительно, как судьбы продолжают сталкивать нас. Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты преследуешь меня, — ее голос был смесью тщеславия с оттенком раздражения; такого тона Гермиона никогда не слышала от Пэнси в отношении кого-то другого.       На мгновение Гермионе захотелось ухмыльнуться.       Это было настоящим свидетельством преданности Пэнси. Она не просто не любила Джинни Уизли, потому что та целовала ее в задницу — она не любила Джинни из-за неприязни между той и Гермионой.       Неприятный и раздражающе фальшивый смех Джинни заставил Малфоя издать возмущенное ворчание, которое слышала только Гермиона.       — Конечно нет! Я здесь с несколькими своими друзьями. Им нравится твоя работа, и они до смерти хотят познакомиться… не хочешь присоединиться к нам? Только на несколько минут, я обещаю.       Гермиона была удивлена примерно так же, как и Пэнси. Во что играла Джинни? Было очевидно, что Пэнси была занята. Она не собиралась просто бросить их на произвол судьбы в разгаре ужина.       — Ну, как видишь, я здесь со своим парнем, Блейзом, — он слегка кивнул в знак приветствия, — и со своими друзьями; я уверена, что ты знаешь Драко, — Гермиона мгновенно заметила, как покраснели щеки Джинни, когда Малфой одарил ее небрежной ухмылкой, — и Гермиону, мою лучшую подругу в мире.       При упоминании своего собственного имени Гермиона не знала, что должно было ее больше смутить — румянец Джинни или странное заявление Пэнси. Лучшая подруга в мире?       Она явно не получила извещения об этом.       И тогда это обрело смысл. Пэнси пыталась вывести Джинни из себя, заставить ее оставить их в покое и показать, кому она верна — все сразу. Действительно блестяще, Гермиона должна была отдать ей должное.       Лицо Джинни вытянулось.       — Я и не подозревала, что вы двое так близки, — сказала ведьма в черной парадной мантии, и ее лицо исказила легкая гримаса.       — О, так и есть, — надменно ответила Пэнси, положив руку на плечо Гермионы, — мы были близкими подругами последние пять лет или около того.       — Ты должна быть осторожна с тем, кого подпускаешь к себе. Такой человек, как ты, не должен держать… — загадочно произнесла рыжеволосая, прищурив глаза.       — Такой человек, как я? — громко предостерегла Пэнси, когда, наконец, убрала руку с плеча Гермионы, — такой человек, как я? Что, черт возьми, это должно означать?       Джинни Уизли выглядела как олень в свете фар.       Гермиона подумывала превратить свою вилку в лопату, чтобы у Джинни был подходящий инструмент, которым та могла бы вырыть себе могилу. Малфой, как она заметила краем глаза, сосредоточенно жевал свой стейк, безразлично наблюдая за словесным обменом, его взгляд метался туда-сюда. Казалось, происходящее забавляло его, но она не была уверена.       — Позвольте мне кое-что прояснить для вас, мисс Уизли, — отрезала Пэнси с такой пылающей страстью, что даже у Малфоя расширились глаза. — Тебе не следует совать свой нос куда не следует.       Она сделала оборонительный вдох.       — Я…       — Если ты такая умная, какой себя считаешь, ты больше не откроешь рта, чтобы сказать еще хоть слово о моих друзьях, Уизли. Ты их не знаешь и не пыталась узнать. Я не буду сидеть здесь и позволять тебе поверхностно рассуждать о них, основываясь только на слухах, — Пэнси говорила с неистовой горячностью, цедя каждое слово сквозь зубы.       Мерцающий свет в ресторане дал Гермионе понять, насколько ситуация выходит из-под контроля.       Блейз огляделся и начал открывать рот, чтобы успокоить свою девушку, но Гермиона опередила его:       — Пэнси, — тихо позвала она и попросила отчаянным голосом. — Успокойся.       — Хорошо.       При звуке ее голоса раскрасневшаяся Джинни переключила свое внимание на Гермиону, которая старалась оставаться невидимой. Просто замечательно.       — Интересно, сколько лжи ты наговорила, чтобы завоевать ее доверие?       — Мне тоже кое-что интересно, Джинни, — огрызнулась она, — например, почему ты отправила мое письмо обратно нераспечатанным.       Гермиона смотрела на стремительно бледнеющую ведьму, которая уставилась на нее в ответ. Пэнси ухмыльнулась.       — А теперь, — протянула Гермиона после нескольких минут молчания, — если ты закончила, я думаю, было бы разумно, если бы ты вернулась за свой столик.       Она услышала, как Малфой с легким звоном положил вилку.       — Я думаю, что могу делать все, что, блядь, захочу, Гермиона, — выплюнула разъяренная рыжая, которая быстро оправилась от того, что ее разоблачили. — После всего, что натворила ты, не думаю, что ты имеешь право разговаривать со мной каким-либо образом.       — Вы мешаете мне есть, мисс Уизли, и, честно говоря, меня тошнит от вашего голоса, — сказал ей Малфой довольно грубо, в голосе слышались нотки раздражения и осуждения. — Поймите намек и уходите.       Возмущенно фыркнув, Джинни бросила на них злобный взгляд и бросилась обратно за столик к своим друзьям.       Пэнси, конечно, заговорила первой:       — О, я безумно хочу ее проклясть. Она целует меня в задницу только из-за моего босса, который думает о том, чтобы запустить тему весенней свадьбы и представить ее компанию.       Блейз усмехнулся.       Малфой вернулся к своему стейку.       Гермиона уставилась на Малфоя.       Когда все возвратилось на круги своя, в голове Гермионы Грейнджер все еще вертелся вопрос: Малфой защищал меня?       Этот вопрос занимал ее мысли в течение всего оставшегося времени до конца ужина, и когда Пэнси расплачивалась и давала чаевые официантке, а Блейз спрашивал, что они планируют делать остаток вечера, и Пэнси сказала ему, что они идут в аптеку, чтобы купить болеутоляющих зелий, и когда Блейз спросил, могут ли они с Малфоем присоединиться, потому что им больше нечего делать, и когда Малфой усмехнулся и пробормотал что-то умное себе под нос, что она не расслышала, и когда Пэнси предложила им идти, чтобы успеть, потому что до закрытия магазинов оставался час, и когда повела их, взяв под руку Блейза, и когда Гермиона последовала за ними на улицу, идя рядом с Малфоем.       Ее вопрос оставался без ответа на протяжении половины пути до аптеки, когда Малфой заговорил впервые после инцидента с Джинни.       Их взгляды были прикованы к Блейзу и Пэнси, которые шли в нескольких футах перед ними, держась за руки, как обычная пара, которая не хотела расставаться в переполненном Косом переулке. Малфою, из-за ее раздражающей небольшой хромоты, пришлось смириться и немного замедлить шаг, чтобы Гермиона могла поспевать за ним. Она была почти уверена, что он этого не понял, потому что, если бы понял, то демонстративно умчался бы прочь.       — Жалкое зрелище, не правда ли? — Малфой без раздражения смотрел на двух своих лучших друзей.       Гермиона помолчала мгновение, прежде чем ответить:       — Не совсем. Она этого заслуживает… они оба этого заслуживают. Я… — ее слова оборвались, когда она врезалась в твердое тело, и она могла бы растянуться на тротуаре оживленного Косого переулка, если бы рефлексы Малфоя не позволили ему инстинктивно поймать ее за талию.       Она подняла глаза, чтобы извиниться перед тем, с кем столкнулась, но во второй раз за почти четыре месяца столкнулась лицом к лицу с тем, кто считал ее врагом.       В этот раз это был Рональд Уизли.       Блядь.       Часть вторая: Внетелесный опыт.       Драко нужна была волшебная палочка, но алкогольный напиток подошел бы просто отлично… Предпочтительнее что-то, что имело вкус бензина, горело, как чистая кислота, и содержало достаточно алкоголя, чтобы помочь ему забыть все, что только что произошло.       К несчастью для Драко, благодаря Блейзу и целителям в больнице Святого Мунго, ничего из этого у него не было.       Сидя на неудобном стуле в приемном покое, окруженный кричащими младенцами, ведьмами, которые открыто пялились на него, и множеством больных пациентов, Драко был уверен, что если бы у него была палочка, он бы заколдовал всех присутствующих, просто чтобы унять свою собственную неконтролируемую ярость. Держась одной рукой за другую, он довольно раздраженно постукивал ногой по полу; хмурое выражение исказило его лицо.       Именно в этот момент он понял, что мама была права, когда сказала, что оглядываться на прошлое — то еще дрянное занятие.       Драко понял, что решения, которые он принял, не подумав, привели его к нынешней реальности. У него должно было хватить здравого смысла уйти, когда у него была возможность или когда Уизел немедленно набросился на Грейнджер. Ему следовало оставить Грейнджер с Блейзом и Пэнси, когда все вышло из-под контроля.       А это произошло очень быстро.       В тот момент, когда Грейнджер столкнулась с Уизли, время для Драко остановилось. Как будто он вышел из собственного тела и наблюдал за последующими событиями, находясь на каком-то облаке. Инстинктивно его рука метнулась вперед и обхватила ее за талию, немедленно поставив ее на место.       Он не был уверен, зачем он это сделал; черт возьми, он не был уверен, зачем он сделал много вещей той ночью: сидел рядом с Грейнджер, разговаривал с ней, вел себя вежливо, даже когда она оборонялась, защищал ее от девчонки Уизли, и шел рядом с ней, вместо того, чтобы оставить ее позади, потому что она была довольно медленной из-за ноги.       Грейнджер уставилась на Драко всего на мгновение, прежде чем ее глаза метнулись к мужчине, с которым она столкнулась.       Уизли.       Как всегда вежливая, Грейнджер извинилась.       — Извините…       — Тебе следует вернуться в Венецию, если ты не можешь идти, не натыкаясь на людей.       Из ниоткуда рядом с ним появилась Пэнси.       — Это неуместно, Уизли. Она собиралась извиниться, но очевидно, что такой неандерталец, как ты, не может понять концепцию извинений.       Ее руки уперлись в бока. Прежде чем она смогла двинуться вперед, Блейз обнял ее за талию, удерживая на месте.       — Пэнси… — голос Блейза был суров.       Глаза Уизли сузились, а его лицо покраснело, его явно раздражало, что его поучает слизеринка:       — Паркинсон, я не знаю, кто, черт возьми…       — Этого вполне достаточно, Рон, — голос Грейнджер был странно холоден, когда она говорила с мужчиной, которого когда-то любила. — Я столкнулась с тобой по ошибке, прошу прощения. Давай просто разойдемся. Это не место для сцен, — она повернулась к Пэнси и бросила довольно умоляющий взгляд. — Давай, я должна забрать свои зелья до того, как они закроются.       Пэнси бросила на Уизела еще один ненавидящий взгляд, прежде чем слегка улыбнулась Грейнджер.       — Хорошо, Гермиона, но тебе повезло…       — Ты якшаешься с ними, — Уизли с отвращением оглядел их. — Что случилось с твоей преданностью?       Она напряглась и почувствовала зарождающуюся ярость. Ее кудри почти встали дыбом.       — И кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы, Рон? Мы не друзья. Ты совершенно ясно дал это понять, — каждое слово было более пронзительным, чем предыдущее.       Драко увидел, как Блейз выхватил палочку и быстро пробормотал заклинание. Муффлиато, наверное.       Это всегда срабатывало как заклинание.       — Я просто думал, что у тебя были стандарты.       Прежде чем Грейнджер смогла даже поджать губы, чтобы ответить, Пэнси прорычала:       — Стандарты? — к счастью, Блейз крепче обхватил ее за талию. — Ты хочешь поговорить о стандартах, когда твоя сестра все время целует меня в задницу, просто чтобы получить разворот в журнале? Ты хочешь поговорить о стандартах, когда твой лучший друг…       — Хватит, — Грейнджер вскинула руки вверх. — Пойдемте. Сейчас же!       — Хорошо, — фыркнула Пэнси, все еще кипя от злости.       — Знаешь, Гермиона, мне интересно, знают ли твои новые друзья, кто ты такая, — усмехнулся Уизли.       — Я думаю, этого достаточно, Уизли, меня уже тошнит от того, что ты и твоя сестра устраиваете драму, — услышал Драко свой голос, хотя он не мог в это поверить, как и никто другой, судя по взглядам, которые были брошены в его сторону.       У Пэнси отвисла челюсть, Блейз выглядел заинтересованным, Уизли определенно взбешенным, а Грейнджер выглядела так, будто кто-то наконец поставил ее в тупик.       Именно в этот момент он понял, что должен был развернуться на каблуках и уйти, но он остался.       — Я думал, ты повзрослел, Уизли. Очевидно, я был не прав.       — Этот мир безумен, — Уизли лишь коротко взглянул на него и, ко всеобщему удивлению, усмехнулся.       — Рон… — голос Грейнджер немного дрогнул, но она держалась стойко.       — Ты лгунья, — с горечью выплюнул он.       Пэнси выглядела готовой закидать его проклятиями.       — Пошел…       — Прекрати, — мягко оборвала Гермиона ее.       Грейнджер смертельно побледнела, и Драко не понимал, что происходило в его голове в тот момент. Ярость пронзила его — это был необъяснимый гнев. Он почувствовал сострадание к ней, и это обожгло Драко изнутри похожим ощущением, как когда она упала в то озеро. От этого у него задрожали руки.       — Он прав. Я лгунья.       — Гермиона… — ведьма потянулась к ней, мягко коснувшись ее плеча.       Драко видел привязанность, преданность и молчаливую силу, которые Пэнси надеялась передать одним своим прикосновением.       Уизли подошел ближе.       — Ты лгунья… и обманщица.       Что? У Драко голова пошла кругом от новой представленной информации. Гермиона Грейнджер? Обманщица?       — Рон, послушай меня, я пытаюсь сказать тебе, что…       — Нет, я молчал об этом больше пяти лет, Гермиона… пять лет! Так что не умоляй меня, мне плевать на все, что ты хочешь мне сказать! Почему я должен заботиться о ком-то, кто влюбился в другого и оставил меня собирать себя по кусочкам?       Глаза Драко расширились, глаза Пэнси сузились, глаза Блейза остались бесстрастными, а глаза Грейнджер наполнились непролитыми слезами. Он почувствовал раздражение, когда они скатились по ее лицу и собрались на подбородке. Драко разозлился, когда ее плечи затряслись, а дыхание стало прерывистым.       Он сердился оттого, что его так сильно волновали ее слезы.       Черт возьми, Драко просто хотел, чтобы Грейнджер перестала плакать еще до того, как она начала.       — Я… я солгала тебе насчет…       — Я отдал тебе все, всего себя! Я любил тебя, а ты сбежала с… кем-то другим. Надеюсь, он причинит тебе такую же боль, как ты причинила мне. Я надеюсь, что это разорвет тебя в клочья, — голос Уизли повысился, когда его гнев усилился.       И Грейнджер оцепенело прошептала слова, которые он никогда не забудет:       — Это уже произошло.       Уизел рассмеялся, и это был горький и холодный смех, лишенный всяких эмоций:       — О, как пали могущественные.       Она проигнорировала его, посмотрела на печальную Пэнси и взяла ее протянутую руку.       — Пойдем. Мне не нужно еще больше негатива.       Другая ведьма просто кивнула, и они ушли, не обращая внимания на зрителей, которые открыто пялились. Малфой и Блейз обменялись недоуменными взглядами.       Уизли посмотрел девушкам вслед и прорычал:       — Ты сука, Гермиона.       И весь ад вырвался на свободу.       Драко не совсем понял, что произошло после этого. Он мог бы обвинить в этом внетелесный опыт, когда он смотрел вниз и проклинал все, что делало его тело. Все, что он помнил — это кипящее шипение в его голове на протяжении всего разговора и то, как оно бурлило и клокотало. Затем, после последних слов, все покатилось как снежный ком.       В одну секунду Малфой услышал, как Уизли назвал Грейнджер сукой, и в следующее мгновение его кулак вылетел из ниоткуда, ударив Уизли в челюсть и отбросив мужчину назад. Он обо что-то споткнулся и оказался на земле, горячо ругаясь.       Последствия его глупости последовали незамедлительно.       Драко понял, что костяшки его пальцев сломаны, как только те врезались ему в челюсть. На самом деле, в этом не было ничего удивительного. Он редко бил кого-нибудь маггловским способом; он заколдовал бы их, прежде чем прибегнуть к таким варварским методам. Драко, впервые в своей жизни, ударил кого-то, даже не подумав… И его рука болела как тварь.       — Проклятье…       — Малфой! — Грейнджер появилась из ниоткуда и упала на колени рядом с Роном, который все еще стонал от боли и сжимал лицо. — Что, черт возьми, с тобой не так?       В том, что Грейнджер защищала Рональда Уизли, было что-то такое, что вывело его из себя.       — Что, к хренам собачьим, ты имеешь в виду? Этот мерзавец получил то, что заслужил. Он назвал тебя…       — Почему тебя это волнует? — ее голос был странно мягким.       — Я… — Драко замер.       К счастью, он не дал словам сорваться с губ. По правде говоря, он очень уважал ее за все, через что она прошла, немного заботился и понимал связь между ней и Пэнси. Все, что он видел, была ее боль, но он также видел ее силу.       — Рон? — ее голос был ровным. — С тобой все в порядке?       Рыжеволосый напрягся и наполовину отдернул от нее руку.       — Не прикасайся ко мне, Гермиона. Я ненавижу тебя.       — Совершенно очевидно, что Уизелу на тебя наплевать, Грейнджер, — прошипел Драко.       Его совесть кричала ему, чтобы он остановился, но он отказался смягчиться. Он был так же взбешен тем, что Гермиона отругала его за то, что он ударил Уизела, как и тем, что он был смущен из-за того, что защищал ее. Ярость и растерянность — не те две эмоции, которые Драко когда-либо хотел испытывать одновременно.       — Заткнись, Малфой!       Дважды он рисковал собой ради нее и защищал ее. Он спас ей жизнь, умолчал о ее секретах и оставил ее в покое после того, как узнал о Мэтью, и что она сделала, чтобы отплатить ему? Она отругала его за то, что он задел ее бывшую любовь. Драко хотелось разорвать кого-нибудь. Что-нибудь.       Ярость, которая текла в нем, как бушующая река, вот-вот должна была поглотить все рациональные мысли. Она обращалась с ним так, словно это была его вина! И под гневом, под обидой, под всем этим он почувствовал укол боли и предательства. И это еще больше разозлило его. Хотя он все еще не понимал, почему чувствует боль, все, что знал Драко Малфой, было одно.       Он был безумен. За гранью безумия. Он был в полном бешенстве.       И он быстро терял контроль, в то время как Грейнджер продолжала бушевать.       — Тебе плевать…       — Не смей, — он выстрелил чистым словесным ядом, — с меня хватит того, что ты осуждаешь меня. Я не тот, кто лгал своим друзьям. Я не тот, кто сбежал. Я не из тех, кто всех отталкивает. Я…       Гермиона вскочила и бросилась к нему, не обращая внимания на больную ногу. Драко не видел, как она замахнулась, но почувствовал боль от ее пощечины, когда ее здоровая рука коснулась его щеки. Он немного оступился, но сохранил осанку. Ему потребовались все его силы, чтобы не обхватить ее руками за шею. Она хотела снова дать ему пощечину, но на этот раз он пришел в себя и схватил ее за руку. Грейнджер боролась с ним, пытаясь ударить его другой рукой, но он схватил и ее тоже.       Она орала и кричала на него, без сомнения, проклинала, но что-то заглушало это в его голове. Он особенно сильно дернул ее тело, когда следующие слова слетели с его губ:       — Возможно, тебе это сошло с рук сегодня и много лет назад, но в следующий раз, когда ты ударишь меня, я не буду колебаться.       Драко отпустил ее руки как раз в тот момент, когда она дернулась особенно сильно, и Грейнджер, спотыкаясь, отступила на несколько шагов. Она бы упала, если бы Блейз не обхватил ее за талию и не поддержал.       — Гермиона! Драко! Остановитесь! — зарычала Пэнси и тут же понизила голос. — Следите за своим окружением.       Впервые они огляделись, и каждый человек на улицах Косого переулка с любопытством уставился на них.       — Они вас не слышат, но им и не нужно ничего слышать, чтобы понять, что здесь разразился настоящий ад.       — Рон, нам действительно нужно поговорить. Мне нужно сказать тебе… — сказала Гермиона почти шепотом, посмотрев на рыжеволосого.       — Держись от меня подальше, Гермиона, я серьезно, — и затем Рональд Уизли аппарировал из Косого переулка.       Грейнджер уставилась на то место, где он только что стоял, дважды моргнула и тут же разразилась рыданиями; Драко не сомневался, что ей было больно, но он не знал, была ли ее боль душевной, физической или эмоциональной. Ее слезы в сочетании с ударами его совести сделали его неспособным отвести взгляд в сторону. Этого было достаточно, чтобы он на мгновение забыл о своей руке.       Драко развернулся на каблуках и быстро аппарировал.       — Что ж, благодаря моей двадцатипятилетней дружбе с Ритой Скитер, битва века останется за пределами газет.       Он внутренне застонал, когда его мать заняла стул рядом с ним, устроившись на нем, как на своем собственном. Элегантно скрестив ноги, Нарцисса Малфой пригладила волосы сына, к его большому раздражению. Драко не нуждался в ее лекциях «глава семьи» или «не позорь нас» прямо сейчас.       Ему просто нужно было выпить крепкого алкоголя и хороший «Обливиэйт» от своих проблем.       — Мама, я…       — Ты заботишься о ней, не так ли? — тихо спросила она его.       Еще один внутренний стон, но этот сопровождался видимой усмешкой и резким:       — Мама!       Его поражало, что она всегда оставалась такой спокойной и рассудительной во время всплесков его агрессии; это был талант, который шокировал его так же сильно, как и раздражал до глубины души.       — Драко, я здесь не для того, чтобы позволить тебе втянуть меня в спор только для того, чтобы доказать, что ты — все еще ты. Я здесь даже не для того, чтобы читать тебе лекции о твоих обязанностях главы дома Малфоев. Я здесь как твоя мать. Я здесь, потому что знаю тебя лучше, чем кто-либо другой… и я знаю две вещи. Первое: ты почти никогда ни на кого не набрасываешься без магии. Второе: ты бы не ударил парня Уизли, если бы тебе хоть немного не нравилась Гермиона.       Она была права. Она всегда была права. Дерьмо. Но ни под какими пытками он никогда бы в этом не признался, тем более ей. Но всезнающая улыбка на ее лице, однако, сказала ему, что, ничего не ответив, он сказал все.       И в поведении, типичном для его матери, она легко сменила тему.       — Что они сказали о твоей руке?       Он поднял ее, вытянув длинные пальцы так сильно, как только мог.       — Она зажила, но они сказали мне, что я не должен пытаться аппарировать до конца дня из-за болеутоляющих зелий, которые они заставили меня принять.       Нарцисса кивнула, переваривая информацию, и несколько минут они сидели в благословенной тишине.       Драко замер, засмотревшись на узоры на полу, в то время как Нарцисса напевала небольшую мелодию и постукивала ногой. Ему хотелось закричать от отчаяния, но не на свою мать, а из-за того, что последние четыре месяца все шло наперекосяк.       Больше всего на свете он жалел, что не послушал Пэнси. Это было слишком для него; это было больше, чем он мог или хотел вынести. Он не должен был заботиться о ней; он просто хотел узнать, что случилось, удовлетворить свое любопытство и двигаться дальше. А потом ему пришлось все испортить, на самом деле заботясь о ней.       В поле его зрения появилась пара туфель.       Туфли, которые были ужасно похожи на… он оглянулся, ожидая увидеть свою мать, но она ушла.       Это означало только одно.       Он поднял голову и увидел Грейнджер.       — Что ты здесь делаешь, Грейнджер?       Она вздохнула, явно встревоженная его холодным взглядом.       Грейнджер облизала губы, перенося вес с больной ноги на другую, и хрустнула костяшками пальцев.       — Малфой, — она взяла брошенный матерью стул и помассировала ногу, — я думаю, что должна тебя поблагодарить… знаешь, за то, что защищал меня… — очевидно, Грейнджер потребовалось много сил, чтобы извиниться. Она ужасно ерзала, теребила свою одежду, ковыряла кожу на руке и все время хрустела костяшками пальцев.       — Неважно, — проворчал раздраженный Драко, отводя взгляд.       Между ними воцарилось молчание, но оно длилось недолго.       — Более пяти лет назад я солгала Рональду Уизли.       — Меня не волнует твоя драма, Грейнджер. Я забочусь только о себе, помнишь? Вот что ты собиралась сказать.       — Я была зла и набросилась не на того человека. Пэнси уже устроила мне взбучку по этому поводу, после того как ты аппарировал.       Пэнси спорила с Грейнджер из-за него? Он не мог в это поверить.       — Ты многое сделал и о многом молчал. Ты этого не заслужил. Я прошу прощения.       Он кивнул, принимая ее извинения по причинам, которых не понимал.       — Почему ты не набросилась на него?       Она вздохнула.       — Потому что… я не могу. У него есть все причины в мире, чтобы злиться на меня, и это в основном моя вина.       — Ты действительно изменяла ему?       — В некотором смысле, да… но ты должен понимать, что мы были на войне и были напуганы.       — Мне кажется, я понимаю это лучше, чем ты думаешь, — фыркнул Драко.       Покраснев, она провела рукой по своим пушистым волосам.       — О, точно. Иногда я забываю, что на тебя это тоже повлияло.       — Легко забыть о людях, которые были не на той стороне. Легко забыть о зле, — он пожал плечами и уставился в пол.       — Малфой, — она произнесла его фамилию так, что он странно посмотрел на нее, — тогда ты не был злым, может быть, немного заблуждающимся, предвзятым и жестоким, но не злым.       Было странно слышать эти слова от нее, и внезапно ему не захотелось говорить ни о зле, ни о войне, ни о том, что он за человек, во всяком случае, не с ней. Не с Гермионой Грейнджер — героиней войны. Поэтому он ничего не сказал, и они снова погрузились в молчание, которое она снова нарушила.       — Я думаю, будет справедливо, если я расскажу тебе, почему Рон считает меня такой сукой. Я думаю, что будет справедливо сказать тебе правду. Я не изменяла Рону. Я переспала с кем-то другим, да, но это случилось до Рона. Задолго до того, как мы начали встречаться. На самом деле, я была зла на Рона и боялась за свою жизнь, когда это случилось в первый раз… и я была смущена и ошеломлена последствиями финальной битвы, когда мы переспали во второй раз.       Драко неловко поерзал на стуле.       — Мы были такими глупыми. Наши действия были непростительны, и я даже не собираюсь пытаться оправдываться, — вздохнула она. — Люди думают, что я совершенна и что я не способна ошибаться, но это неправда. Я не просто мозги, я — личность, а люди совершают ошибки. Мы совершили ошибку. Очень большую. После мы договорились покончить с этим. Он начал встречаться кое с кем, а я начала встречаться с Роном. Мы не стали ждать, прежде чем… сблизились, — Гермиона немного покраснела и неловко посмотрела на свои ноги, прежде чем взяла себя в руки. — Честно говоря, у нас с Роном все было хорошо, пока я не узнала, что беременна, когда была в Австралии. Мне должно было исполниться девятнадцать, и я боялась быть отвергнутой, поэтому, когда я решила оставить Мэтью, я… я не знала точно, кто был отцом, поэтому я сказала Рону, что изменила ему в Австралии и уезжаю, потому что влюбилась, все для того, чтобы он не последовал за мной в Италию, — она покачала головой. — Я не знаю, о чем я думала. Я была в панике и не хотела, чтобы он преследовал меня. Это сработало как заклинание, — ее последние слова были горькими.       — Так зачем же лгать?       — Честно говоря, правда причинит ему больше боли.       — Кто это был? — Драко взглянул на нее.       — Я думала, тебе все равно, — она встретилась с ним взглядом.       — Я не думаю, что имеет значение, волнует меня это или нет. Ты уже столько мне рассказала. Ты можешь рассказать мне остальное, — он пожал плечами.       Она задумчиво уставилась на свои руки, прежде чем посмотреть на него.       — Даже Пэнси не знает.       Грейнджер посмотрела на него с болью в глазах.       — Как ты думаешь, кто это был?       Драко смотрел на нее некоторое время, пока мысли проносились в его голове. С кем еще она была рядом во время войны? В его голове промелькнул список имен, но он вычеркнул каждое из них, пока не осталось одно. И тогда все обрело смысл.       Его имя прозвучало шепотом:       — Поттер.       Грейнджер кивнула.       Драко сделал паузу на мгновение, прежде чем его следующий вопрос сорвался с губ.       — И Поттер — это отец…       Ее голос звучал мученически, когда она ответила:       — Я не верила в это, пока Мэтью не открыл глаза в первый раз, но да.