Сломленная / Broken

      Часть первая: Четырнадцать минут.       10 декабря       Краем глаза Гермиона незаметно посматривала на часы, следя, как минутная стрелка над головой терапевта медленно приближается к следующему часу.       Оставалось четырнадцать минут, и она подумала, что у нее есть хороший шанс одержать победу в сегодняшнем соревновании в гляделки. Она проиграла предыдущую битву, и Гермиона была полна решимости не проиграть эту.       В конце концов, она не была неудачницей.       Это была их третья встреча, и, за исключением нескольких напряженных разговоров после того, как терапевт, Кэтрин Шепард, задавала этот особенно раздражающий вопрос: «Почему вы здесь?» — они не произносили больше ничего, кроме «доброе утро» и «до следующего раза». Гермиона наблюдала за тем, как мисс Шепард устраивается поудобнее в своем уютном кресле, глядя в ответ и делая пометки.       Как она их делала, Гермиона не хотела знать, но, очевидно, у нее была практика.       Возможно, Гермиона была не единственной, кто просто пялился на своего терапевта во время сеансов.       Она поймала себя на том, что гадает, сколько успешных историй было у Кэтрин Шепард за плечами. Вероятно, ни одной… ну, одна, если считать Пэнси, но та все еще была в процессе работы. Гермиона не имела возможности увидеть какого-либо сломленного человека, исправленного мисс Шепард. Та была молода, всего на пять лет старше ее, и в Хогвартсе распределена в Пуффендуй; Гермиона знала, что быть молодой пуффендуйкой не означало то, что у Кэтрин не было большого жизненного опыта, но это все еще не успокаивало ее. И по-прежнему не вызывало у нее желания открыться ведьме и довериться ей.       Доверять.       В последнее время все, казалось, сводилось к этому маленькому слову из восьми букв.       Казалось, Гермиона начала верить многим людям, о доверии к которым раньше и не подумала бы.       Осталось двенадцать минут.       Например: Драко Малфой.       Гермиона не знала, что, черт возьми, заставило ее рассказать ему так много, и она ругала себя после того, как оставила его сидеть там спустя пятнадцать минут молчания. Как будто она не могла остановиться, стоило ей только начать. Чем больше она говорила, тем легче ей становилось; давление на ее тело, казалось, ослабевало. Нет, конечно, она не рассказала ему всего, но она по-новому оценила совет Пэнси «выложить все начистоту». Хотя Гермиона и не ожидала, что ей удастся проверить эту теорию на Малфое, но она почувствовала себя лучше после разговора, откровенный тон которого она оправдала остаточным шоком от того, что он открыто защищал ее дважды за один день.       И, как и раньше, он не сказал ни слова после того, как она закончила.       Гермиона почти сразу поняла, что разговаривать с ним было совсем не то же самое, что с Пэнси.       Она не доверяла ему так сильно, как Пэнси, но могла сказать, что в какой-то степени полагалась на него. Ей вроде как пришлось, благодаря их предыдущему разговору. И кроме того, он дал ей множество причин доверять ему.       Пэнси была переполнена оптимизмом: всегда утешала, давала советы и подставляла плечо, на которое можно было опереться и поплакать. Она постоянно утверждала, что со временем все станет лучше и ярче. Мерлин, Пэнси всегда было что сказать. Но иногда Гермионе не нужны были ее слова. Она не хотела, чтобы ее утешали. Ей не нужен был ее совет. Дружеское плечо подходило, но все остальное Пэнси могла оставить при себе. Гермиона просто хотела, чтобы кто-то сидел и слушал, молча.       Малфой поступил именно так.       Впрочем, он и не мог сделать ничего другого. Он не собирался успокаивать ее своим оптимизмом — это просто было не в его стиле или характере. Он не собирался делиться с ней мудростью и личным опытом; она была уверена, что у него не было ничего, что он мог бы рассказать. Но и не то чтобы он собирался ругать ее за все плохое, что она сделала: он был таким же несовершенным, как и она. Драко Малфой вообще ничего не собирался делать, кроме как слушать.       И это заставило Гермиону почувствовать себя лучше, чем когда-либо за долгое время.       Осталось одиннадцать минут.       Она заметила, что для ее терапевта состязание в гляделках было похоже на маленькую детскую игру — игру, в которой Кэтрин Шепард была полна решимости победить. Гермиона подумала, что это довольно печально, если она может читать своего терапевта лучше, чем ее терапевт может читать ее. Она бы рассмеялась, но Кэтрин увидела бы в этом только своего рода критический прорыв.       Руки Гермионы лежали на подлокотниках кресла, пока игра продолжалась.       А потом это случилось.       Кэтрин полностью отвела взгляд от Гермионы, опустила его на свои заметки, затем снова подняла… только для того, чтобы встретить слабую ухмылку победительницы. Она почти слышала, как ее терапевт раздраженно фыркнула. Кэтрин, должно быть, думала, что хорошо это спрятала, но это было не так. Она могла сидеть там и ждать сколько угодно, но Гермиона отказывалась отвечать на один и тот же вопрос в третий раз подряд. Это было излишне и достаточно раздражало.       Так что мисс Шепард могла поиграть со своим пером, пусть оно ее развлекает. Это было единственное действие, которое должно было произойти в этой комнате.       Осталось девять минут.       Гермиона уставилась на своего психотерапевта. Та выглядела… нормальной. Как будто жизнь обошлась с ней по-доброму. Ее глаза сузились, а на душе стало горько.       — Гермиона, — она начала называть ее так во время предыдущего сеанса, — о чем вы сейчас думаете?       Кэтрин положила блокнот на край стола рядом со своим стулом, устроилась поудобнее и поправила толстую оправу на лице.       Ну, по крайней мере, это был другой вопрос, но она была настроена слишком воинственно, чтобы ответить.       Тишина.       Женщина, которой был адресован вопрос, отхлебнула из бутылки воды, и терапевт продолжила писать в своем блокноте. Мерлин, сколько заметок она могла сделать о человеке, который не разговаривал? Возможно, она строчила свой список покупок или, может быть, список дел.       Это было правдоподобно.       Гермиона откинулась на спинку стула, барабаня пальцами по подлокотникам.       Осталось восемь минут.       — Можете сказать мне, о чем вы думаете? — снова спросила мисс Шепард, делая новые пометки.       Ей показался неприятным голос ее психотерапевта отчасти потому, что она звучала как женская версия Малфоя. Конечно, в том смысле, что голос Кэтрин был отвратительно спокойным, лишенным эмоций и содержал нотки высокомерия и скуки, которые были хорошо известны Гермионе.       Вздохнув, она ответила:       — Я задаюсь вопросом, почему я плачу вам за то, чтобы мы сидели в тишине.       Это определенно привлекло внимание мисс Шепард. Она спокойно посмотрела поверх оправы очков и ответила:       — Мы сидим в тишине, потому что вы отказываетесь сказать мне, почему вы здесь.       — Только потому, что вы уже трижды задавали один и тот же вопрос. Я уже трижды давала вам свой ответ. Чего вы еще хотите? — парировала Гермиона крайне раздраженно.       Осталось семь минут.       Конечно, голос терапевта оставался тошнотворно спокойным.       — Дело не в том, чего я хочу, Гермиона. Речь идет о том, чего вы хотите, и, честно говоря, я не уверена, что вы готовы к терапии.       — Как вы можете говорить такое?       Она пожала плечами.       — Легко. Вы… не… готовы… к… терапии. Вот, я это сказала. Гермиона, вы еще не готовы открыться. Вы не готовы говорить… ни о чем. И пока вы не успокоитесь, мы будем сидеть здесь. Поверьте, это нелегко для меня. Я хороша в своем деле, я достучалась до многих пациентов, и вас бы не направили ко мне, если бы я не была так хороша, как говорят мои клиенты, — она сделала паузу на мгновение и продолжила. — В течение последних трех сеансов я рассматривала возможность направить вас к другому терапевту, но я этого не сделала, потому что, хотя вы испытывали мое терпение, мое упрямство примерно такое же легендарное, как и ваше. Так что мы будем сидеть здесь каждую неделю, пока не состаримся, не поседеем и не впадем в маразм… или пока вы не решите ослабить оборону вокруг себя.       Ошеломленная, Гермиона просто сидела и смотрела на нее. Она была совершенно поражена откровенностью и решимостью, прозвучавшими в голосе ее терапевта.       — Я могу помочь вам только в том случае, если вы сами захотите помочь себе, Гермиона.       Она выпрямилась на стуле.       — Я готова.       — Тогда докажите это, поговорите со мной… расскажите мне что-нибудь. Вы прячетесь за своими хорошо построенными стенами. Я не смогу войти, если вы мне не позволите… никто не сможет войти, если вы им не позволите.       Осталось шесть минут.       Ее тонкая рука пригладила пушистые кудри.       — Что вы хотите, чтобы я сказала?       — Вы могли бы начать с ответа на мой вопрос: почему вы здесь?       И Гермиона Грейнджер взорвалась.       Она была практически на грани, и ей уже надоело, что ей постоянно задают один и тот же вопрос.       В мгновение ока она вскочила на ноги.       — Потому что у меня внутри полный бардак. Я устала ненавидеть себя! Потому что мне снятся сны о моем умершем сыне, где он говорит мне, что счастлив, и хочет, чтобы я тоже была счастлива. Я чувствую, что подвела всех, потому что раньше я знала все, но сейчас я даже не могу что-либо вспомнить о своих родителях! Я здесь, потому что не знаю, что делать, и боюсь, что подведу своего сына, как подвела своих родителей. Я здесь ради себя, — ее голос дрогнул.       Кэтрин наблюдала за своей клиенткой с невозмутимым выражением лица, пока писала быстрые заметки.       — Я просто… — голос Гермионы надломился, и слезы, наконец, появились, — я хочу любить себя, я просто… я не могу сделать это сама. И именно поэтому я здесь.       Последовала многозначительная пауза, прежде чем мисс Шепард произнесла:       — Вы не неудачница, Гермиона. На самом деле, вы намного сильнее, чем думаете.       Все говорили ей это, и ей уже порядком надоели эти слова.       — Что ж, я так долго была сильной… я просто устала быть такой. Я была сильной ради своих друзей до и во время войны. Я была сильной ради Пэнси. Я была сильной ради своих родителей. Я была сильной ради Мэтью. У меня просто не осталось сил для себя.       — Так и есть, и я собираюсь помочь вам увидеть это, но дело в том, что вы должны изменить свое мышление, прежде чем произойдут какие-либо реальные изменения. Пока вы мыслите негативно, все будет негативным… и вы будете упускать все хорошее и хороших людей, которые уже есть в вашей жизни, потому что вы так увлечены видением плохого во всем.       — Я вижу только плохое, потому что это все, что со мной случилось.       — Считаете ли вы годы, проведенные с вашим сыном, плохими?       — Нет, — она покачала головой, — конечно, нет.       Осталось три минуты.       Гермиона тихо прошептала:       — Это будет мое первое Рождество без Мэтью. Скоро исполнится год с тех пор, как он умер.       Кэтрин набросала заметку.       — Пэнси полна решимости ни на минуту не оставлять меня одну, но на самом деле это все, чего я хочу.       — Она просто пытается вам помочь.       — Я знаю, но это слишком, — с несчастным видом ответила Гермиона.       — Почему бы вам не сказать ей? Почему бы вам не поговорить об этом с ней? Очевидно, вы ей доверяете.       И вот опять: доверие.       Она бы солгала, если бы сказала, что не доверяет Пэнси. Шли месяцы, и Гермиона обнаружила, что все больше и больше доверяет ей и зависит от нее, но не могла открыть того, что происходило у нее в голове. Гермиона и не хотела; к сожалению, на данный момент все обстояло именно так.       Вероятно, это было потому, что Пэнси Паркинсон была свидетелем самых тяжелых дней в жизни Гермионы (и наоборот). Гермиона видела, что та скрывала какую-то незаживающую рану, просто чтобы быть сильной для Гермионы. Она не хотела, чтобы на плечи Пэнси взваливался еще больший груз. Конечно, та старалась собрать себя по кусочкам, но так же, как и Гермиона, она была хрупкой. И Гермиона не хотела быть обузой, не хотела быть бременем, и не хотела, чтобы Пэнси ушла, потому что не смогла справиться со всей печалью в жизни Гермионы.       Осталось две минуты.       — Вы снова молчите, вы сердитесь? — спросила ее психотерапевт после целой минуты молчания.       Честные и холодные слова, сорвавшиеся с ее собственных губ, пробрали Гермиону до костей:       — Да, но не на вас.       Кэтрин скрестила ноги и сделала небольшую пометку.       — На кого вы злитесь, Гермиона?       Она встретилась взглядом с голубыми глазами своего терапевта и пробормотала:       — Список слишком длинный, чтобы я могла раскрыть его весь за один присест.       — Какое место занимаете вы в этом списке?       Ей даже не пришлось раздумывать над ответом:       — Первое.       Мисс Шепард записала несколько заметок.       — Почему?       По какой-то странной причине она почувствовала, что нормально произнести следующие слова:       — Так много было сделано неправильно, я так много лгала, и теперь я должна это исправить. Если бы я сказала правду, все было бы по-другому.       — Вы не можете этого знать.       — Но я чувствую это. Я чувствую, что мои родители умерли из-за меня… если бы я не увезла их в Австралию, если бы я додумалась поставить защиту на их дом, если бы я подумала обо всем этом, они все еще были бы живы. Мне кажется, что я виновата в смерти своего сына. Все, что мне нужно было сделать — это позвонить его отцу, я знаю, что на следующее утро он был бы в Италии и помог бы всем, чем мог… но я этого не сделала.       Осталась одна минута.       — Задним умом всяк крепок, вы же знаете.       — Да.       Терапевт посмотрела на часы.       — У нас осталось меньше минуты, но за последние четырнадцать минут мы добились большого прогресса.       Кэтрин подняла свою палочку, рассекая ею воздух и взмахивая.       Гермиона была слишком взволнована, чтобы спросить ее, что она делает.       — Я заставляю всех своих пациентов вести дневник, — как по команде, в комнату влетела книга, которую с совершенной легкостью поймала Кэтрин. — Я хочу, чтобы раз в день вы писали, как себя чувствуете. Это могут быть просто слова, такие как «грустный, подавленный, счастливый и разочарованный», или это может быть подробно описано. Вам даже не обязательно писать в нем, — она протянула своей пациентке книгу и наблюдала, как та листает пустые страницы. — Я просто думаю, что это может помочь вам чувствовать себя немного лучше.       Раздался знакомый звон, который дал Гермионе понять, что сеанс окончен.       — В то же время на следующей неделе? — спросила полная надежды мисс Шепард.       Гермиона кивнула, сжала дневник в руке, поднялась со своего места и вышла. У нее было полчаса до уроков итальянского с Нарциссой, и ей понадобится каждая минута, чтобы снова взять себя в руки.       Часть вторая: Лиса и виноград.       Воздух в элитной лондонской кофейне был густым — по-приятному густым, до отказа наполненный ароматами кофейных зерен, булочек, джемов, меда и сладкой выпечки. Мелодичные звуки классической гитары лились из маггловских динамиков, расположенных высоко на стенах.       В целом, было довольно тихо, слышалась только музыка, легкая болтовня других посетителей и успокаивающие звуки машин, перемалывающих кофейные зерна.       Драко Малфой сидел за столиком на двоих в дальнем углу ресторана. Положение стола открывало ему прекрасный вид на оживленные улицы центра Лондона. Он потягивал свой колумбийский эспрессо и откусывал от булочки, глядя в окно.       Хотя в ресторане было хорошо, снаружи была совсем другая история.       Он был благодарен за то, что панорамное окно отделяло его от остального Лондона. Небеса хмурились в ожидании очередного зимнего ливня. За последние несколько недель было много дождей, но кроме того снегопада, который случился почти две недели назад, когда он спас Грейнджер жизнь, снега не было ни разу, к большому ужасу матери. Она предвкушала белое Рождество.       Снег, по ее словам, делал Мэнор похожим на один из тех старинных особняков, о которых она читала в детстве. Ему придется поверить ей на слово, потому что ему было плевать. На самом деле, он хотел снегопада для того, чтобы она перестала жаловаться. Драко ждал снега, чтобы она наконец перестала говорить о том, как не может дождаться завтрашнего возвращения Люциуса из больницы. Тот находился в больнице Святого Мунго с той ночи, когда произошел инцидент с удушьем, в результате которого на шее Малфоя остались почти незаметные синяки, которые, как он надеялся, никто не увидит. Драко опасался, а мать была в восторге от того, что отец возвращался домой, как раз на время каникул, чтобы побыть со своей семьей. Пять целителей проверили его, заявив, что он больше не представляет угрозы для окружающих при текущем режиме приема зелий.       Шея Драко думала иначе.       Пушистые белые облака над Лондоном потемнели до убогого серого цвета. Мутный смог опустился на город, как туман летним утром. Из-за сочетания серых облаков и смога казалось, что уже были сумерки, а не сорок пять минут первого пополудни.       Он подумал, что это какое-то странное и извращенное предсказание будущего.       Драко взглянул на свои дорогие наручные часы. Грейнджер опаздывала на пятнадцать минут. Он нахмурился и сделал еще один тягучий глоток из своей остывающей чашки. Хотелось бы сказать, что ему было плевать, что она опоздала, но его немного раздражала ее непунктуальность, тем более что это было нехарактерно.       Впрочем, это не имело значения, потому что Нарцисса Блэк Малфой была причиной, по которой он присутствовал там.       — О нет! Я забыла, что должна встретиться с Гермионой в той милой кофейне, куда мы постоянно ходим на уроки итальянского. Драко, ты можешь оказать мне огромную услугу?       — Зависит от обстоятельств.       — Не мог бы ты пойти вместо меня и выпить с ней чашечку кофе?       Он оторвался от чтения статьи в «Пророке»; светлая бровь вопросительно приподнялась.       — Ммм… зачем?       — У меня не было времени написать и отменить наш урок итальянского. Мне не нравится, что ей придется проделывать такой путь до Лондона, когда в этом нет необходимости, ведь она живет так далеко. По крайней мере, она сможет получить от поездки чашечку кофе и приличную беседу.       Ее оправдание было в лучшем случае слабым. Драко аккуратно сложил газету и положил ее на стол. У него на уме было решение, которое не заставляло его ехать в маггловский Лондон в свой выходной.       — Ладно, хорошо, я пошлю свою сову. Сообщение дойдет до нее в течение часа.       Нарцисса сузила свои голубые глаза.       — Ты умрешь, если выпьешь с ней чашечку кофе?       Пожав плечами, он ответил:       — Возможно.       Затем она пригрозила ему несколькими проклятиями, прежде чем он уступил.       Драко не возражал бы, если бы она вообще никогда не появилась. Его приятный день не будет испорчен ее приходом. Он мог допить свой кофе с булочкой, не видя несчастного лица Грейнджер и ее нездоровых черт, не слыша ее голоса и не заглядывая в ее запавшие глаза. За последние четыре месяца он услышал, увидел и почувствовал достаточно ее страданий, чтобы хватило на всю жизнь.       И тут вошла она, с зонтиком в руке. На ней были куртка, джинсы, туфли и то самое усталое выражение лица, которое было ему слишком хорошо знакомо.       Драко вздохнул.       Естественно, под мышкой у нее были зажаты книги. Итальянские книги, предположил он.       Глаза Гермионы тут же обежали весь магазин, пока не остановились на нем. Он почти ожидал, что она резко развернется и выйдет, но она этого не сделала. Вместо этого она глубоко вздохнула и подошла к нему. Мужественно, хотя и очень медленно; это выглядело так, как будто она приближалась к дикому животному. Драко закатил глаза и откусил булочку, задумчиво жуя, когда она остановилась прямо перед столом.       Смятение Грейнджер, отразившееся на ее лице и в ее голосе, повторяло его, которое возникало каждый раз, когда он думал о ней.       — Я думала, что встречусь здесь с Нарциссой.       Драко отпил немного кофе и ответил без эмоций:       — Моя мать не смогла прийти сегодня и послала меня вместо себя.       Беспокойство промелькнуло в ее чертах и голосе, когда она спросила:       — С ней все в порядке?       Часть его хотела объяснить, что его абсолютно психованный отец возвращается в Мэнор, а мать доводит домашних эльфов до изнеможения своими возмутительными планами относительно ужина под названием «Добро пожаловать домой», который Люциус, вероятно, даже не попробует, потому что он либо будет слишком занят, блуждая по коридорам поместья, либо полностью впадет в кататонию. Часть его хотела сказать ей, что Нарцисса также была занята планированием закрытого экстравагантного рождественского ужина, который состоится через двенадцать дней и на который Грейнджер уже приглашена.       Но он решил отказаться от всего, что приходило ему в голову.       Он знал ее секреты и трудности, но она не знала его. Драко хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше.       — Да, с ней все в порядке. Что-то случилось, и было слишком поздно писать и отменять встречу. Не хочешь присоединиться ко мне?       Его голос был вежливым, как всегда, но в нем слышалась отстраненность. Драко хотел дать понять, что ему в любом случае все равно.       Грейнджер уставилась на него.       — Что?       Драко закатил глаза от ее недостатка красноречия.       — Я обещал ей, что выпью с тобой кофе.       Она стояла как вкопанная, но положила книги на стол. Одна была итальянской книгой, а другая выглядела как своего рода журнал.       — Зачем тебе это делать?       Его ноздри затрепетали, когда он испустил недовольный вздох.       — Потому что она попросила меня об этом, — горячо прорычал он. — Нравится мне это или нет, я предпочитаю не быть проклятым собственной матерью. Так что садись.       Потребовалось сто семь тиков его наручных часов, чтобы Гермиона Грейнджер устроилась в кресле напротив него. Потребовалось еще сто пятьдесят, прежде чем она решила заказать маленький горячий шоколад и ванильное пирожное.       Драко заказал еще один колумбийский эспрессо и велел симпатичной официантке записать выбор Гермионы на его счет. Он не знал, кого ненавидел больше: защищающуюся Грейнджер или лживую Грейнджер. Это был настоящий жребий. Они обе вцепились ему под кожу самым худшим из возможных способов. Наконец, он решил, что сможет справиться с обороняющейся Грейнджер, но только после того, как понял, что она защищается, потому что чувствует угрозу и опасения рядом с ним. Он осознал, что у нее были причины бояться его.       Но разве у нее не было больше причин доверять ему? Драко выбросил эту мысль из головы. В конце концов, ему не нужно было столько переживать о том, чтобы завоевать ее доверие.       — Я сама могу заплатить за свою еду, Малфой, — сдержанно произнесла Грейнджер.       — Никто не говорил, что ты не можешь. Перестань так чертовски обороняться, Грейнджер, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — это раздражает.       Она фыркнула, но, к счастью, больше ничего не сказала.       Десять минут тишины нависли над ними так же, как облако смога нависло над городом. Драко проводил время, то поглядывая в окно, то допивая остатки остывающего кофе. Когда он взглянул в сторону Грейнджер, то обнаружил, что она занята тем, что смотрит в панорамное окно; ее пальцы ритмично постукивали в такт гитарной композиции, но ее ритм немного сбивался.       Впервые с тех пор, как она вошла, он внимательно осмотрел ее.       Она сидела напротив него в немного напряженной и неудобной позе, ее ноги были скрещены. Густые волосы Грейнджер были убраны с ее лица, подчеркивая ее безупречную кожу. Глядя на нее, он вспомнил о том, что она сказала ему в больнице. Драко не позволял себе даже думать об отношениях Грейнджер и Поттера (или что бы это ни было) или о зачатии Мэтью; на самом деле, он вообще не хотел думать об этом. Вероятно, произошедшее было намного сложнее, чем та история, которую она рассказала; все остальное в ее жизни было именно так. Тем не менее, он прищурился, глядя на нее, не со злостью, а так, как будто она была лабиринтом, в котором он пытался ориентироваться впервые.       Из того, что Малфой помнил по фотографии, которую вернул ей, Мэтью унаследовал от отца лишь частично похожий цвет глаз и темные растрепанные волосы. Все остальное досталось напрямую от матери. Да, он был сыном своей матери во всех отношениях, и Драко еще не вынес окончательный вердикт, находит ли он Грейнджер, сидящую напротив него, такой же привлекательной, как Грейнджер с фотографии.       Эта мысль была достаточно тревожной, чтобы вырвать его из задумчивости.       Его взгляд снова метнулся к Грейнджер, просто чтобы посмотреть, не поймали ли его за разглядыванием, и обнаружил, что она ничего не замечает. На что бы она ни смотрела, должно быть, это было очень захватывающе, потому что она не смотрела в его сторону. И когда она это сделала, то только потому, что официантка принесла их заказ.       Грейнджер глотнула горячего шоколада и откусила кусочек от своего пирожного. Она выглядела так, словно вела внутреннюю борьбу всего за несколько мгновений до того, как спросила:       — Почему ты сегодня не в Министерстве?       — Взял выходной, — небрежно ответил он.       Она кивнула и тихо сказала «О» в ответ.       — А почему ты не на работе?       — Я не работаю по четвергам.       Драко нахмурил брови, когда спросил:       — Ну, а почему нет?       — Я работаю только три дня в неделю, с понедельника по среду, — пояснила она. — Это только потому, что я либо выполняю частные заказы, либо нахожусь на полевых работах; и то, и другое — большая нагрузка на организм. В связи с инцидентом в Маркетте мой босс полностью отстранил меня от полевых работ, пока я не закончу физиотерапию и не восстановлю все свои силы. Я не думаю, что ему это очень нравится, но он платит мне слишком много, чтобы посылать меня на поля, где я могу пострадать еще сильнее, чем раньше.       — Ты уже простила Поттера?       — Нет.       Внутренний подросток в Драко Малфое возликовал, в то время как взрослый мужчина отпил немного кофе и спросил:       — А собираешься?       Она сухо пожала плечами, но спокойно сказала:       — Однажды.       — Почему он так сильно тебя ненавидит?       — Это похоже на ту басню, которую я рассказала твоей маме в тот самый первый день в ресторане: басню о лисе и винограде.       Драко не понимал, о чем, черт возьми, она говорит. Он помнил эту историю, но был слишком занят, пытаясь осмыслить каждое слово, сказанное ею в тот день, чтобы полностью понять басню. Снова воцарилось молчание. Драко оставался задумчивым, пока Грейнджер постукивала пальцами в такт музыке. В конце концов он оставил попытки вспомнить всю историю о лисе и винограде.       Вместо этого его мысли потекли в другом направлении. Он читал статью в ее личном деле о том, что она была одной из самых лучших разрушительниц проклятий в Европе.       — Если ты не возражаешь, я спрошу, как тебе удалось завоевать такой престиж в бизнесе по разрушению проклятий, когда у тебя дома был Мэтью?       Грейнджер мгновение тупо смотрела на него, прежде чем вдохнуть.       — Я не собираюсь говорить, что это было просто и что я с легкостью вошла в материнство, я даже не собираюсь говорить тебе, что все это было радужно и счастливо. Мне было восемнадцать, когда я узнала, что беременна, и девятнадцать, когда родился Мэтью. В каком-то смысле я и сама была ребенком. Я отдалилась от всех, даже от Пэнси.       — Почему ты не сказала хотя бы Пэнси?       — Правда в том, что у нее были свои проблемы, которые нужно было преодолеть.       Драко пригубил свежесваренный кофе.       Грейнджер сделала глоток горячего шоколада, прежде чем продолжить:       — Я была одинока и напугана, но полна решимости поступить правильно по отношению к нему, — сказала она ему с решительным блеском в глазах и быстро продолжила. — Я не знаю, что бы произошло, если бы я не получила предложение от венецианского банка перед отъездом в Австралию. У меня было полное намерение отказаться от них, но когда я решила оставить Мэтью, я моментально приняла их предложение.       Драко был порядком впечатлен ею.       — Что ты для них делала?       — Они наняли меня в качестве стажера, почти ничего мне не платили, а я готовилась к Ж.А.Б.А с репетитором, которого они предоставили.       — Но где ты брала деньги?       — Я истощила свои личные сбережения во время охоты на крестражи, но мои родители создали для меня небольшой вклад, который я могла получить, когда мне исполнилось девятнадцать. Я использовала эти деньги, чтобы купить дом, обставить его, оплатить все медицинские расходы, потому что я решила обращаться только к маггловским врачам, и подготовиться к рождению ребенка. Я отложила немного на черный день, а когда у меня появился Мэтью, мы жили на мое стажерское жалованье. Это было очень трудно; у меня хватало только на вещи для Мэтью и няню, которая оказалась ведьмой. В какой-то момент мне почти пришлось уволить ее, потому что у меня не было денег, чтобы заплатить ей, но она сжалилась надо мной и осталась бесплатно… и когда меня наняли на постоянную работу в качестве разрушительницы проклятий, я вернула ей все, что была должна, и даже больше.       Драко мало что мог сказать.       Снаружи прогремел гром.       — Я была рядом с ним по утрам, няня оставалась с ним днем, и я приходила домой каждый вечер в одно и то же время. Никто, кроме моего босса, не знал о Мэтью, и я хотела, чтобы так и оставалось. Я любила свою работу, но еще больше любила своего сына и не бралась ни за какие задания, которые могли бы задержать меня допоздна. Похоже, что каждые несколько месяцев я получала очередное повышение, и к тому времени, когда ему исполнилось два года, я отвечала за все банковские операции и брала подработку в виде частных контрактов.       Драко кивнул.       — Честно говоря, я не знаю, как я все это совмещала, но мне удалось. Мы справились со всем: с болезнью и всем остальным.       Грейнджер закончила, но ее голос потерял былую силу. Карие глаза уставились в кружку с горячим шоколадом. Он видел, что она изо всех сил старалась сдержать слезы.       Драко неловко откашлялся.       — Я сожа…       — Мне не нужна твоя жалость, Малфой. Помимо того, что это чрезвычайно болезненная тема, вот еще одна причина, по которой я не говорю ни о нем, ни о своих родителях. Мне не нужна твоя жалость, я не хочу ее. У меня достаточно людей в этом мире, которые жалеют меня, включая меня саму, и мне не нужно, чтобы ты присоединялся.       Ошеломленный ее горячностью, он посмотрел на нее через стол. Его ответ прозвучал холодно и резко:       — Я не делал этого, Грейнджер. Мне тебя не жаль. Если уж на то пошло, я тебе сочувствую. Я уверен, что твой большой мозг способен понять, что жалость и сочувствие — это две совершенно разные вещи.       Грейнджер выглядела озадаченной.       — Ты…       Драко понизил голос и закатил глаза.       — Еще раз, перестань так чертовски обороняться. Это очень раздражает.       Между ними снова воцарилось молчание. Грейнджер смотрела в свою кружку, пока Драко доедал булочку.       — Когда он заболел? — спросил он и, как всегда, хоть убей, не мог понять, почему задал этот вопрос.       Конечно, она вернулась к защите.       — Зачем тебе это знать?       С него было достаточно.       — Я думал, что мы прошли через недоверие и теории заговора, — выплюнул Драко и продолжил тоном, в котором было нечто среднее между раздражением и отстраненностью. — Я думал, что доказал, что я не собираюсь бегать вокруг, распространяя истории о твоих делах. Я также думал, что мы дошли до того момента, когда я могу с уверенностью сказать, что не ненавижу тебя. Кроме того, Пэнси и моя мать изобрели бы заклинания, чтобы использовать их на мне, если бы я когда-нибудь так поступил.       Последовавшее молчание было еще более неловким, чем предыдущее. Грейнджер откусила от своего пирожного и с трудом прожевала, пока Драко допивал остатки своего теплого кофе.       Грустная улыбка появилась на ее лице, когда одинокая слеза скатилась по ее щеке и упала в горячий шоколад.       — Я чуть не умерла, рожая его, а он родился больным… у него были шумы в сердце, поэтому его немедленно прооперировали. Доктора сказали мне, что я должна отдать его на усыновление; что девятнадцатилетняя девушка не сможет выходить его в одиночку, но я отказалась. Какая мать откажется от своего ребенка, потому что он не идеален?       Малфой осознал, что его мысли метнулись к его собственной матери и всем жертвам, которые она принесла ради него… и он понял. Он просто понял.       — Мы удивительно быстро справились с шумом в сердце. Он так хорошо восстановился — лучше, чем они ожидали. Они сказали, что он не сможет ходить, не запыхавшись, но он постоянно бегал с тех пор, как научился ходить. Они сказали, что он ничего не сможет делать, но он делал все. Он играл в футбол и постоянно ездил на своем трехколесном велосипеде после того, как освоил его. Все было нормально, пока ему не исполнилось два года.       — Два?       — Да, казалось, что ему становилось хуже прямо на глазах. Он был таким усталым, неуклюжим и слабым. Няня отвела его в парк, где он упал; синяк не проходил целый месяц. Мэтью начал терять вес, не мог ходить прямо, у него было затуманенное зрение. Однажды у него случился припадок, и его срочно доставили в больницу. Все, что потребовалось — это один анализ крови, который объяснил мне все. У него был острый лимфолейкоз, и ему требовалась пересадка костного мозга. Я пыталась применять магический способ лечения, но он почти такой же, что у магглов. Поэтому я придерживалась того, что знала.       Драко неловко поерзал на стуле.       — Я не подходила как донор, но я просто знала, что Гарри подходит. Я думала о том, чтобы написать ему, признаться во всем и попросить его о помощи, чтобы спасти нашего сына, но не смогла. В любом случае, мне не пришлось этого делать, потому что они быстро нашли донора; Мэтью пересадили подходящий костный мозг, начали химиотерапию, и через три месяца у него была ремиссия. Я думала, что мы были в безопасности, и мы были… от лейкемии. Но мы не были в безопасности от опухоли.       — Опухоль?       Она степенно кивнула:       — Видишь ли, предыдущий припадок был вызван опухолью, не лейкемией; лейкемию просто обнаружили первой. Поэтому, когда они заметили опухоль всего через несколько недель после его третьего дня рождения, они начали проводить ему лучевую терапию. Он не хотел этого, как и любой трехлетний ребенок, но он был действительно храбрым во всем. Я с трудом могла сказать, что он болен, в нем практически ничего не изменилось. К тому времени я уже могла позволить себе пригласить частного целителя. Целитель помог продлить ему жизнь и сохранил волосы на голове, которых иначе не осталось бы. Но опухоль не переставала расти. Она была в опасной области, они не могли убрать ее операцией, и вскоре они сказали мне, чтобы я начала принимать меры. И тогда я написала Пэнси.       И Драко знал остальную часть этой истории. Ему не нужно было слышать это снова.       Казалось, что за последние полчаса его уважение к ней возросло в четыре раза, и если он собирался быть честным с самим собой до конца, то он не мог даже представить всего того, что она пережила. Да он и не хотел.       Мысль об отцовстве не приходила ему в голову, когда ему было девятнадцать. Вся жизнь была посвящена возрождению фамилии, восстановлению после войны, общению с отцом в Азкабане и борьбе за то, чтобы нормально высыпаться по ночам. Грейнджер не только пришлось взять себя в руки после войны и последовавших за ней личных трагедий, но и поставить себя на второе место после ребенка. Она была матерью, но не просто матерью; она была матерью больного ребенка.       И она не отказалась от него. Это было свидетельством ее характера.       Слезы рассеянно текли по ее щекам, когда она смотрела в панорамное окно. Она не потрудилась вытереть их.       Между ними сохранялась тишина.       Прогремел гром, небо озарилось светом, и все снаружи бросились в укрытие, когда небеса разверзлись и заплакали вместе с ней. Драко посмотрел через стол и подумал, не сказать ли что-нибудь, но решил, что будет лучше, если он вообще ничего не скажет.