Сломленная / Broken

      Часть первая: Доверие — это улица с двусторонним движением.       Фините Инкантатем.       Стены дрожали. Высокие потолки Малфой-Мэнора могли обрушиться в любой момент…       Мерлин, Гермиона хотела бы, чтобы ей настолько повезло.       Так, ладно, стены не дрожали. Потолки поместья не собирались рухнуть на нее и положить конец страху и ужасу, охватившим ее перенапряженные чувства. Нет, это было бы слишком просто. Это было бы слишком безболезненно. В тот момент ничто не было простым или безболезненным.       Фините Инкантатем.       Каждая мышца в ее теле пульсировала; это была острая боль, которую не могло облегчить никакое исцеляющее заклинание. И снова Гермиона оказалась в ситуации, когда ее нужно было спасать. И быстро.       Партизанская военная тактика Люциуса Малфоя сработала эффективно.       Он одолел ее быстро и без лишнего шума; удар по затылку последовал мгновенно и безжалостно. Грейнджер лежала на земле, корчась от боли, прежде чем стены смогли поглотить звуковые волны одинокого перезвона дедушкиных часов.       И что было еще хуже, как только она заставила свое тело перевернуться на спину, она не могла пошевелиться. Это было так, как если бы она была прикована к полу чарами вечного приклеивания, а затем связана невидимыми веревками. Она думала о том, чтобы пинаться, драться и бить кулаками. Однако ни о каких вариантах не могло быть и речи просто потому, что каждый раз, когда она пыталась, Гермиона чувствовала, как ее кожа и мышцы садистским образом отрываются от костей. Она просто знала, что любое поспешное движение с ее стороны приведет к отсутствию участков кожи, но все равно попыталась снова отсоединить левую руку.       Гермиона чуть не разрыдалась. Это было похоже на то, как будто кто-то медленно снимал неподатливый кусок скотча с ее руки, и ничего не происходило. Это была пытка, чистая пытка, но она не закричала просто потому, что жгучая боль, исходившая от ее тела, ошеломила и напугала ее до такой степени, что она замолчала. Это было проклятие, она понимала это, но была беззащитна. Ее волшебная палочка в данный момент находилась в кобуре в ее мантии.       Все попытки использовать беспалочковую магию провалились; она уже пыталась. Довольно много раз.       Фините Инкантатем.       Грейнджер обнаружила, что почти невозможно сосредоточиться, пока она лежит на полу и слышит хихиканье со стороны мужчины. О невербальной магии без палочки, очевидно, не могло быть и речи.       Фините Инкантатем.       — Мы чувствуем запах твоей грязной крови, бегущей по венам, — угрожающе прошептал Люциус над ней.       Именно тогда она, наконец, смогла узнать обладателя этого жуткого голоса, и ее глаза расширились.       Этот человек не был тем же Люциусом Малфоем из той ночи в Отделе Тайн или даже человеком из финальной битвы. Он выглядел как наркоман, которого годами оставляли на произвол судьбы.       Он был совершенно истощен, и под его эластичной кожей виднелись кости. Серые глаза были почти такими же, как у Малфоя, но они были запавшими, безумными и покрасневшими. Его кожа была не просто бледной; она была белой, как нетронутый снег, и каждая жилка была видна даже в тусклом свете коридора. От его когда-то длинных платиновых светлых волос почти ничего не осталось, их окружали большие пятна покрасневших лысин, а те выглядели так, словно волосы были жестоко вырваны с корнем. Исхудавший Люциус был одет только в мешковатые белые брюки и белую хлопчатобумажную рубашку на пуговицах, которая свисала с одного костлявого плеча.       Он напомнил ей одного из тех психически больных, которых она видела по телевизору, только хуже.       Гораздо хуже.       Он был абсолютно ужасающим.       Гермионе хотелось закричать, но голос не подчинялся ей.       Люциус Малфой медленно кружил вокруг ее неподвижного тела, как будто она была его добычей, и он пытался решить, что хочет сделать с ней, как только закончит пировать ее плотью.       — Думаю, мы не будем торопиться с тобой, — усмехнулся Люциус с безумным блеском в глазах.       Прежде чем она успела задуматься о существовании другого человека, о котором он говорил, мужчина опустился на колени и внезапно оседлал ее.       Его лицо приблизилось к ее.       Гермиона быстро закрыла глаза и затаила дыхание. От него пахло дорогим мылом и потом, но в его запахе было что-то определенно гнилостное. Люциус коснулся пряди волос, упавшей ей на лицо, и скривился так, будто простое прикосновение к ее волосам вызывало у него отвращение.       И именно тогда он выхватил кинжал, от которого у Гермионы перехватило дыхание.       Он провел тупым концом по щеке девушки и с извращенным удовольствием спросил:       — Ты когда-нибудь испытывала эйфорический кайф, который охватывает твое тело, когда ты кого-то убиваешь?       Она ничего не ответила.       Стальные глаза Люциуса сузились от ее молчаливой наглости, и он вонзил тупой конец лезвия в нежную плоть ее шеи.       — Ответь мне, ты, поганая грязнокровка.       — Не могу… — от страха Гермиона подавилась собственными словами, — не могу сказать, что я… вы позволите мне уйти? — ее голос прозвучал мягче, чем предполагалось. Она хотела потребовать, чтобы Люциус отпустил ее; она была полна до краев необузданной храбрости, но не могла найти слов, чтобы доказать это. Прежде всего, она была разумным человеком, а разумные люди ничего не требовали от тех, кто держал в руках нож. Гермиона       не знала, на что он способен, и не хотела этого выяснять.       Она просто хотела вернуться домой.       Ее нервы были на пределе, а пульс бешено колотился.       Люциус Малфой разразился неестественным, маниакальным смехом.       — Не раньше, чем веглы закончат с тобой, ты, мерзкая маленькая грязнокровка.       Веглы? Какого черта? Она никогда раньше не слышала о веглах.       Она храбро лежала там с пугающе спокойным выражением лица.       Спокойствие.       Она бы рассмеялась, если бы ее не стошнило прямо на дорогие ковры. Гермиона даже близко не была спокойна. Она больше походила на непрочную стену, которая могла рухнуть на землю от одного вздоха; все, что она могла сделать, это продолжать ждать… ждать, пока Люциус выдохнет.       — Не тогда, когда я еще не принес им в жертву твою душу.       Уровень ужаса Гермионы взлетел до стеклянного потолка.       — Нет, пока они не разрушат твой дух.       Она должна была выбраться отсюда.       Фините Инкантатем.       Гермиона снова попыталась пошевелить рукой.       Ослепляющая боль, пронзившая ее руку, заставила ее заскулить; это было больше, чем она могла вынести.       — Веглы, — промурлыкал он, слегка поглаживая ее щеку кинжалом. — Они сказали мне, что ты все контролируешь, когда забираешь чей-то дух.       Гермиона, как могла, вывернула шею подальше от холодного лезвия, едва дыша. Капли пота катились по ее лицу, и она поняла, что вспотела почти так же сильно, как Люциус. Их взгляды встретились, и ее охватило необъяснимое волнение. По какой-то причине Гермиону тянуло к нему. Как будто какая-то захватывающая сила управляла ее телом, она уставилась на него…как олень в свете фар. Смотреть в его глаза было все равно, что смотреть в кривое зеркало на ярмарке; пустота в серых глазах Люциуса беспокоила и оставляла ее с горьким холодом в груди.       Его садистский голос вырвал ее из раздумий.       — Ты все это контролируешь. Как быстро они умрут.       Люциус уставился на нее.       — Это великолепно… как я жажду ощутить эту силу. Как я жажду услышать эти крики.       Он оставил порез на ее коже, и Гермиона зашипела от боли, крепко зажмурив глаза, когда слеза скатилась по щеке. Она не доставит ему удовольствия своими криками. Нет, она не станет.       — Я жажду почувствовать тот самый момент, когда кто-то покидает свое тело… — он снова поднес кинжал к носу и понюхал кровь на лезвии. Мужчина скорчил гримасу, как будто это была самая отвратительная вещь, которую он когда-либо нюхал.       Губы Гермионы задрожали.       — …все, что было теплым, внезапно станет холодным, — сказал он певучим голосом, вонзая кинжал в ее кожу прямо рядом с ухом и маниакально хихикая.       Боль, которую Грейнджер почувствовала, когда Люциус провел кинжалом от ее уха к уголку рта, была невероятной.       Спокойствие испарилось при осознании того, что да, это действительно происходило с ней. Люциус действительно собирался причинить ей боль, и девушка ничего не могла сделать, чтобы спасти себя. Она пережила все, только чтобы быть убитой хихикающим маньяком. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к ее уху. Он собирался высечь ее лицо, как скульптор высекает мрамор, и Гермиона кричала, пока у нее не кончился воздух в легких.       Люциус только хихикнул сильнее и приставил кинжал к той же щеке.       — Эванеско кинжал.       Давление на ее щеку немедленно исчезло, и Гермиона всхлипнула от облегчения.       Игра прекратилась, и Люциус Малфой был недоволен.       Она увидела, как он вскинул голову, готовый взорваться от ярости, но потом произошло то, чего Гермиона не ожидала. Понимающая улыбка скользнула по его бледным щекам. Сквозь плач она услышала шаги, и Люциус захихикал еще громче, хлопая в ладоши, как нетерпеливый школьник, которому вот-вот дадут угощение.       — Ах, — голос Люциуса звучал взволнованно, — ты пришел на шоу, Драко… давай прольем еще больше ее крови и посмотрим, насколько она грязная. Мы принесем ее в жертву веглам. Она сделает их счастливыми. Она спасет нас всех.       Малфой.       Вместо того чтобы волноваться, Гермиона почувствовала облегчение. Что ж, это было что-то новое.       Все было по-другому. Один из них протянул оливковую ветвь, но она не знала, кто сделал это первым. Между ними существовал определенный уровень взаимопонимания и мира; это было неловко, но она чувствовала себя вполне комфортно в его присутствии. Разговаривать с ним было легче, чем она когда-либо ожидала, а слушать — еще легче.       Драко был там не для того, чтобы причинить ей боль. Только помочь.       Он еще ни разу не подводил ее.       Гермиона закрыла глаза, заставляя себя не двигаться.       Она просто знала… она просто знала…       — Мы вырежем ей…       — Ступефай!       Изможденное тело Люциуса приземлилось рядом с ней кучей одежды.       Глаза Грейнджер распахнулись, когда она почувствовала прохладное давление на своем лице, и когда их взгляды пересеклись, Малфой выглядел почти встревоженным. Не успела она опомниться, как он прижал влажное полотенце к ее ране, чтобы остановить кровотечение. Малфой не сказал ни слова, но было так много вещей, которые она хотела сделать в тот момент, но не могла ни вздохнуть, ни поблагодарить его должным образом. Гермиона не слышала заклинания, но внезапно незримые границы были разорваны, и невидимый суперклей, который удерживал ее, растаял. Она не знала, что больнее — быть пойманной в ловушку на полу или быть освобожденной. Каждый мускул в ее теле был напряжен и натянут. Ее разум был затуманен и сбит с толку, когда девушка безуспешно пыталась осмыслить то, что только что произошло. Но она не могла сосредоточиться; ее сердце все еще колотилось, во рту было невероятно сухо, и она все еще потела.       Все было кончено.       Малфой помог ей сесть, но одно это действие вызвало боль в каждой действующей мышце.       — Я… я не могу…       — Оникс! — позвал он.       Появился маленький домашний эльф.       — Да, сэр?       — Пожалуйста, отведи отца обратно в его комнату, — приказал Драко властным голосом. — Попроси маму поставить сегодня вечером более сильные чары, потому что каким-то образом ему удалось прорваться через последние. Проследи, чтобы он снова не сбежал из своей спальни. Кроме того, приготовь комнату для мисс Грейнд…       Гермиона яростно замотала головой, не обращая внимания на боль, которая пронзила ее позвоночник.       — Я не могу здесь оставаться. Я не останусь здесь, — ее взгляд скользнул по околдованному мужчине. — Только не с ним. Я просто хочу вернуться домой. Просто отведи меня домой.       Последовал молчаливый момент понимания, прежде чем Малфой заговорил.       — Просто отведи его обратно.       — Да, сэр, — эльф и Люциус исчезли с треском.       Малфой залечил ее порез в меру своих возможностей. Рана была намного глубже, чем Грейнджер думала, и единственное, что ему удалось сделать — остановить кровотечение. Но это не имело значения. Больше всего на свете она была благодарна ему; больше, чем могли или когда-либо смогут выразить слова. Кто бы мог подумать десять лет назад, что она будет благодарна Малфою во всех отношениях?       Гермиона точно не думала.       — Он поранил тебя где-нибудь еще? — спросил Малфой, все еще стоя на коленях рядом с ней.       В его голосе было что-то не так. Его голос звучал почти так же испуганно, какой чувствовала себя Гермиона.       Она услышала, как он переступил с одного колена на другое.       — Нет, — она покачала головой, уставившись на замысловатые узоры на ковре. — Кроме пореза, он едва прикоснулся ко мне.       — Тебе повезло.       Гермиона не поняла, что он имел в виду.       — Почему…       — Ты можешь идти?       Сбитая с толку, она ответила:       — Думаю, да…       Она медленно поднялась с пола и, хотя ее мышцы болели после столь долгого напряжения, сделала несколько шагов. Не говоря больше ни слова, Малфой нежно обхватил ее плечо и повел вниз по ступенькам в парадную гостиную.       Грейнджер тяжело опиралась на него, ища поддержки, и он выдержал ее вес так же, как и свой собственный.       В следующее мгновение она уже сидела в ванне с пеной, которую набрала для себя. Сбросив одежду, она сидела и думала о том, что произошло в Мэноре. Она ничего не понимала и не знала, поможет ли Малфой ей разобраться. Они договорились разойтись по домам, принять душ и переодеться, прежде чем он зайдет к ней домой выпить кофе.       Поскольку портключ в Париж активируется через несколько часов, не было смысла пытаться заснуть.       Не то чтобы она могла.       Переодевшись в удобную одежду и убедившись, что все необходимое подготовлено для Парижа, она спустилась вниз и вскипятила чайник. Повседневно одетый Драко Малфой вышел из ее камина, как только она достала две кружки из своего шкафа. Они поприветствовали друг друга легким кивком, но без слов. Гермиона приготовила их напитки и присоединилась к нему на диване в гостиной, где они сначала сидели в почти уютной тишине.       — Как твоя щека? Я вижу, тебе удалось немного лучше подлечить ее.       Она пожала плечами, не в силах ответить на его вопрос устно.       У Гермионы было много мыслей, и рана на лице занимала очень низкое место по шкале важности. Правда, она все еще болела, очень сильно, но ей удалось залечить это до такой степени, что это выглядело как наполовину заживший рубец. Самый важный вопрос, который был у нее на уме, не имел ничего общего с ее лицом, спасением или чем-то еще; он был довольно прост.       — Почему твой отец напал на меня? Малфой       мгновенно напрягся, отпил кофе и поставил кружку на журнальный столик.       Это был не первый раз, когда он выглядел встревоженным из-за чего-то настолько личного. Было очевидно, что он не хотел говорить об этом. Несомненно, он хотел сменить тему.       — Я не…       Гермиона поставила свою кружку рядом с его и посмотрела на него.       — Как бы много я ни рассказывала тебе о своей жизни и как бы я ни доверяла тебе, я не думаю, что это справедливо, если ты не доверяешь мне.       — Ты решила довериться мне…       — Один раз. И под давлением.       — Почему я должен…       — Потому что мы уже не те, кем были в августе, октябре или даже на прошлой неделе.       Малфой поднялся со своего места и зажег огонь своей палочкой. Долгое время никто из них не произносил ни слова, прислушиваясь к потрескиванию дров. Они оба смотрели, как от пламени поднимается дым. После еще нескольких минут молчания Малфой начал расхаживать по этому бедному маленькому голубому коврику, и она наблюдала за его лицом, которое исказилось так, что ее глаза расширились. Гермиона знала этот взгляд; она носила его много раз в своей жизни.       Это был взгляд человека, у которого стряслась беда.       Это был взгляд человека, который храбро прошел через свои собственные бури.       Это был взгляд человека, который просто немного устал.       Только тогда она поняла, что в загадке, которой был Драко Малфой, было гораздо больше глубины.       С тяжелым вздохом Малфой начал:       — Мой отец… не в себе.       «Не в себе?» — возмущенно подумала Гермиона и сказала вслух:       — Он чертовски сумасшедший!       — Десять очков тебе, Грейнджер, за твои замечательные наблюдательные навыки, поистине блестящие, — он закатил глаза и продолжил вкрадчиво. — Ты хотела, чтобы я рассказал, так позволь мне объяснить.       Она медленно кивнула, покраснев.       — Несмотря на то, что он изменил свою преданность перед кончиной Темного Лорда, мой отец был приговорен к Азкабану на два года за военные преступления; нас с матерью пощадили по причинам, которые ты должна знать, — Драко несколько мгновений смотрел на пылающий огонь, прежде чем продолжил. — Я помню, как отец волновался перед началом своего заключения. Видите ли, Министерство разрешило дементорам вернуться к охране заключенных Азкабана.       Гермиона вспомнила, что читала об этом решении в «Пророке». Это была ужасная идея. Было очевидно, что дементоры не были преданны Министерству, даже после финальной битвы.       — Дементоры знали его как предателя их павшего повелителя. Отец умолял Министерство разрешить ему отбывать наказание в другой тюрьме, в Штатах, но они отказались. Его забрали сразу после того, как родители Блейза и Пэнси были убиты, и дементорам потребовалась всего одна неделя, чтобы отплатить ему за то, что он в последнюю минуту изменил своей верности Темному Лорду. Они быстро высосали из него все счастливые мысли, не оставив ничего, кроме его худших воспоминаний и самых страшных кошмаров. Но они не убили его.       Она уже все поняла.       Мысленно Грейнджер слышала слова Люпина о дементорах и о том, как они питались каждой счастливой мыслью и воспоминанием, оставляя после себя только плохие. Она знала, что с умами тех волшебников и ведьм, у которых слишком быстро высасываются счастливые воспоминания, случались жуткие вещи. Это была одна из худших пыток, которую кто-либо мог испытать, и говорили, что это ужасно сказывалось на их магических способностях.       Голос Малфоя был отстраненным и жестким, когда он сказал:       — Дементоры мучили его почти без остановки в течение двух лет.       — Неужели ты…       Малфой бросил на нее укоризненный взгляд.       — Мы поняли на второй день, что его нужно забрать. Авроры, которые патрулировали Азкабан, сказали, что они могли слышать его крики над ревущим океаном. Я только начал свою работу прокурором и в тот момент не входил в ближайшее окружение министра. Я перепробовал все, чтобы перевести его, но мои руки были связаны. Я был не в том положении, чтобы кого-то подкупать, никого не впечатляла фамилия Малфоев, и половина министерства хотело видеть меня в тюрьме рядом с отцом. Я ничего не мог поделать. И мама сделала все возможное, чтобы его перевезли, но ей это не удалось.       Гермиона потянулась за своей кружкой, внимательно прислушиваясь.       — К тому времени, как его освободили, отец был совершенно безумен. Он был грязным, бледным и изможденным; близко к тому, как он выглядел сегодня вечером, но немного хуже. У него были магические способности дикого ребенка. Кроме того, что он прижимал людей к полу и выключал свет, он не мог выполнять простые заклинания или сложную магию. И кроме этого, он постоянно говорил о существах, называемых…       — Веглы? — спросила она с содроганием.       Малфой кивнул и встретился с ее слегка встревоженным взглядом.       — Он рассказал тебе о них?       — Он сказал, что они рассказывали ему, как эйфорический кайф охватывает человека, когда он убивает кого-то.       Его тон соответствовал ее:       — Это звучит знакомо.       Тишина встретила эти слова, и Драко уставился на огонь, казалось, погрузившись в свои мысли. Она не понимала, через что он проходит, и ей было интересно, сколько раз он слышал эти слова от своего отца.       — Возможно, Министерство могло бы помочь…       Его лицо исказилось в усмешке.       — Ты действительно думаешь, что Министерству есть дело до Люциуса Малфоя? Он осужденный Пожиратель Смерти. Они, вероятно, скажут, что справедливость действительно восторжествовала, и продолжат жить своей жизнью.       Гермиона сделала паузу.       У него была очень веская точка зрения.       — Знаешь, — начал Малфой, — я был в таком отчаянии, что даже обратился за помощью к Поттеру, может быть, через два месяца после того, как он начал отбывать наказание, но Поттер взял экстренный портключ из Британии. Никто не знал, где он был.       Грейнджер напряглась и ничего так не хотела, как сменить тему.       — Почему он не в больнице Святого Мунго?       — Он был в больнице Святого Мунго с тех пор, как пытался меня задушить.       По какой-то причине ей было трудно переварить его слова. Малфой? Атакованный своим отцом?       — Он… он пытался задушить тебя? До смерти?       — Да, и ему это почти удалось, — отрезал Малфой, уставившись на огонь.       Гермиона не могла найти слов утешения, но она искренне сочувствовала его ситуации.       — Я не знала…       Он коснулся своей шеи открытой ладонью и сказал без особых эмоций:       — Гламурные чары — причина, по которой я смог сохранить это в секрете. На прошлой неделе синяки наконец-то исчезли.       — Почему он вообще в поместье? Он опасен!       — Мама хотела, чтобы он приехал домой на каникулы, — Малфой говорил так, как будто объяснял правила игры, которая ему не особенно нравилась, легкомысленно размахивая рукой. — Они сказали, что он больше не представляет угрозы и может ненадолго вернуться домой, но они явно ошибались.       Гермиона старалась не жалеть отца Малфоя, она действительно старалась, но ничего не могла с собой поделать.       Все, что она видела, были его пустые глаза, уставившиеся на нее, и она сочувствовала всем, кто был вовлечен.       — О, все это так ужасно.       Ей не нравился отец Малфоя, но она не испытывала к нему ненависти. В какой-то момент Грейнджер почти боялась его, но иметь все счастливые мысли, высосанные дементорами, было судьбой, которую она не пожелала бы никому, даже своему злейшему врагу. Она цеплялась за свои счастливые мысли в трудные времена и не знала, что бы она делала без них. Честно говоря, без них она, вероятно, была бы такой же сумасшедшей, как отец Малфоя.       Конечно, она не питала к ним никакой неприязни за то, что они держали в секрете от нее состояние Люциуса. Кто лучше нее знал о губительных секретах? Должно быть, Драко было тяжело смотреть, как его отец деградирует таким ужасным образом. Малфой практически боготворил своего отца, когда рос. Каждый человек в Хогвартсе знал, что у него есть стремление быть таким же, как он. Очевидно, что эта мечта была потеряна по пути.       Он потерял своего отца и свою жизнь такой, какой он ее знал, точно так же, как она потеряла своего сына и своих родителей.       Жизнь тоже не была добра к нему.       Гермиона понимала последствия тайной болезни его отца для его жизни чистокровного. Он должен был ходить, говорить и действовать определенным образом; должен был представлять и улучшать имя своей семьи во всем, что он делал. Она понимала, что было ужасно важно, чтобы он (и все остальные, с кем он общался) воздерживались от совершения каких-либо ошибок в обществе.       Если Малфой и был расстроен состоянием своего отца, он этого не показал.       — Это так, но жизнь продолжается, и мы справляемся с этим как можем. В конце концов, мы Малфои.       Он снова принялся расхаживать, и Гермиона могла сказать, что ему было крайне неловко говорить с ней о своем отце.       — Может быть, они смогут помочь ему в больнице Святого Мунго, может быть, он полностью выздоровеет, — в лучшем случае это была обнадеживающая мысль.       Он фыркнул и ответил довольно горько:       — Я сомневаюсь в этом. Они говорят, что он зашел слишком далеко, чтобы полностью выздороветь, но это не мешает моей матери верить, — Драко сделал паузу и добавил. — Когда кто-то изобретет зелье, которое вернет кому-то счастливые воспоминания и здравомыслие, дай мне знать.       Гермиона нахмурилась.       — Как так получается, что никто не знает о его состоянии?       — Никто не знает, потому что мы заплатили много галлеонов и сыграли на чувстве вины министра, чтобы убедиться, что так оно и осталось… Я уверен, что ты все об этом знаешь, верно?       Конечно, он перевел разговор на нее.       Она знала, что он имел в виду то, как она скрывала новости о смерти своих родителей от газет.       — Я знаю, — спокойно кивнула девушка.       Малфой довольно внезапно повернулся, и ее глаза встретились с его.       — Я думаю, будет справедливо, если я попрошу тебя рассказать мне о своих родителях, поскольку я рассказал тебе о своем отце,       Грейнджер поняла, что это был его способ показать, что он больше не хочет говорить о своем отце.       Она глубоко вздохнула и поджала губы, чтобы заговорить, удивляясь тому, насколько спокойно она себя чувствовала, обсуждая своих родителей с ним. Но Гермиона решила, что если он доверяет ей настолько, чтобы отвечать на ее вопросы, она может доверять ему настолько, чтобы отвечать на его.       Кроме того, слушая то, как он говорит о своем отце, она видела Драко Малфоя более искренним… более человечным. Вопреки распространенному мнению, он не вышел из войны невредимым. Состояние Люциуса только что доказало, что это было и есть темное время для Малфоев. Грейнджер была не одинока в своих страданиях, и это, как ни странно, успокаивало. Она поймала себя на том, что удивляется, как им удается так хорошо держаться, но быстро поняла, что мать и сын могут опереться друг на друга в трудные времена.       — После смерти… Дамблдора, — медленно начала Гермиона, заметив, что Малфой слегка поморщился при упоминании их старого директора, — я изменила воспоминания своих родителей, чтобы они забыли обо мне, и отправила их в Австралию для безопасности, но, оглядываясь назад, кажется, что им суждено было умереть, — ее голос звучал довольно загадочно, и она сделала глоток воды.       Малфой сел рядом с ней.       — Что произошло?       — После того, как я спасла Пэнси, она решила, что хочет помочь мне найти моих родителей. Итак, вместе мы обыскали весь Брисбен в поисках подсказок, а затем, девятого сентября, мы обнаружили их дом, и я нашла их. Но я не постучала в дверь. Я болела всю неделю, прежде чем мы нашли их, и в ту ночь чувствовала себя особенно ужасно. Поэтому решила подождать до следующего дня, чтобы пойти к ним, не потому, что была больна, но и потому, что была напугана. Ведь я использовала на них заклинание памяти без их разрешения. Это не только незаконно, но и могло испортить мои отношения с ними. Итак, мы вернулись в отель, легли спать, а когда я проснулась на следующее утро и включила новости — их лица были на экране.       Гермиона сделала паузу и закрыла глаза, прокручивая в памяти выпуск новостей, который до сих пор хранила в памяти.       — Я не подумала поставить защиту на их дом. Я вообще не думала об этом. Все можно было предотвратить с помощью правильных чар… — ее голос сорвался.       Его голос все еще звучал отстраненно, но гораздо мягче, когда он спросил:       — Что случилось?       Дрожа, Гермиона начала рассказывать ему то, что она помнила.       — Двое подростков-грабителей ворвались в их дом посреди ночи после того, как они ошибочно подумали, что никого нет дома.       Малфой неловко заерзал на своем сиденье рядом с ней, и от этого простого действия ее глаза наполнились слезами.       — Это было случайно. Я узнала подробности гораздо позже, но, по-видимому, мой отец услышал шум и спустился вниз. Он увидел, как они пытаются украсть телевизор, поднял биту у подножия лестницы и начал кричать. Ну, он ударил битой одного из них в лицо и тот потерял сознание, а парень, которого они поймали, сказал, что он запаниковал и выстрелил моему отцу в грудь. И когда моя мама сбежала вниз по лестнице, он сказал, что она взглянула на него и попыталась убежать обратно наверх, но он выстрелил ей в спину. А потом он позвонил в полицию и сбежал. Они поймали его два дня спустя.       Малфой уставился на свои руки; стакан с водой стоял на столе.       — Мой отец умер по дороге в больницу, а мама умерла на операционном столе.       Наклонившись вперед, она обхватила себя за живот, потому что это было все утешение, которое она ожидала получить в тот момент… так было до тех пор, пока она не почувствовала руку Малфоя на своей спине, неловко похлопывающую ее.       — Если бы я просто вошла туда и отменила Обливиэйт, если бы я установила защитные чары на их доме в тот день, когда я их нашла, если бы…       — Грейнджер…       Ее не волновала неловкость, ее не волновало, что он больше не хотел ничего слышать, ее даже не волновало, было ли это от Малфоя, а не от одного из ее так называемых старых друзей; по ее мнению, рука на спине равнялась состраданию. Она так давно ни от кого по-настоящему этого не чувствовала, что даже не знала, на что это похоже.       Пэнси нянчилась, Малфою было не все равно. Все было очень просто. И это было приятно. Того минимального комфорта, который он ей предоставил, было достаточно, чтобы она успокоилась.       — Знаешь, я узнала, что беременна, через шесть часов после того, как посмотрела тот выпуск новостей.       Его неловкое похлопывание мгновенно прекратилось, но рука так и не убралась.       — Ты имеешь в виду…       — Десятое сентября было худшим днем в моей жизни, я уверена в этом.       Гермиона вытерла глаза.       — Это было хуже, чем в тот день, когда умер Мэтью, — тихо призналась она. — Мне было восемнадцать, мне оставалась неделя и несколько дней до моего девятнадцатого дня рождения, и внезапно все изменилось. Вот так, — она щелкнула пальцами для пущего эффекта. — Я знала, что Мэтью умрет, я готовилась к этому, и это все еще чертовски больно. Ты даже представить себе не можешь, что я чувствовала. Впервые в жизни у меня не было ответов. Я не могла дышать. Я не могла вернуться в прошлое и что-то исправить с помощью Маховика времени, — она с сожалением покачала головой. — Я приняла много плохих решений из-за горя, гнева и растерянности — так много неверных решений.       Наконец, ее взгляд переместился на Малфоя.       — Разве не забавно, как устроена жизнь? — она горько покачала головой. — Разве не забавно, что твой отец, который когда-то был оплотом силы и господства, теперь слаб и находится под контролем воображаемых демонов… и разве не забавно, как мне удалось пережить войну и потерять все в процессе. Разве это не забавно?       — Это трагическая ирония в лучшем виде.       Глаза Драко оставались опущенными, а его рука, ну, его рука еще долго находилась на ее спине.       Часть вторая: Я не могу уснуть.       Сон, внезапно снизошедший на Грейнджер, не дошел до него.       И не похоже, что это произойдет в ближайшие два часа, прежде чем портключ отправит их в Париж.       Драко обнаружил, что смотрит в темноту через двери прихожей, в то время как она растянулась на диване, погруженная в сон, довольно беспокойный на вид. Он допил последнюю, третью чашку кофе и рассеянно поставил кружку на стойку, прислушиваясь к тихому бормотанию и стонам Грейнджер. Он не мог понять, было ли решение рассказать Грейнджер о состоянии своего отца хорошим или очень плохим.       Рассказывая ей обо всем, Драко, как никогда, задумался о состоянии своей жизни на данный момент. Если быть честным, он никогда не говорил о своем отце просто потому, что не хотел, чтобы ему напоминали о его состоянии или состоянии его семьи. В его глазах все это являлось сплошным бардаком, и со временем лучше не становилось. И все, что он хотел — игнорировать это, но было очевидно, что он уже не мог.       Инцидент с Грейнджер напугал его до смерти, хотя он никогда бы в этом не признался. Это были все доказательства, в которых он нуждался. Как долго они смогут прятать его от всего мира? Сколько раз они могли оказаться на волосок от смерти?       Кто будет следующим?       Что, если бы он не вспомнил, что защита была снята в конце вечеринки и позволила любому в доме бродить по запретным местам? Как, черт возьми, они смогут объяснить, что она умерла в Малфой-Мэноре на Рождество? Что бы Пэнси делала без своей лучшей подруги? Как бы его мать справилась с чувством вины? Что бы он… сколько еще жертв им пришлось бы принести из-за грехов его честолюбивого отца?       Амбиции.       Драко знал все об этом слове. В конце концов, это было главной причиной их падения.       Отец всегда был честолюбивым человеком; Драко перенял эту черту от него, но он не позволял ей выйти из-под контроля, как это происходило у отца. Нет, он был другим.       Он научился на грехах своего отца.       Тем не менее, он не знал, что амбиции Люциуса приведут Драко к тому пути, который у него был; путь к Темному Лорду и двум годам службы у него. Нет, Драко практически ничего не знал о деятельности своего отца в качестве Пожирателя Смерти; конечно, он догадывался об этом, но все подтвердилось только тогда, когда его арестовали за фиаско в Министерстве на пятом курсе. Драко был в ярости: в ярости на Поттера, в ярости на его маленькую шайку, но больше всего он был разочарован и зол на своего отца за то, что тот оказался не тем человеком, каким он его считал.       Мысль о том, что его отец следует за сумасшедшим Темным Лордом, которого постоянно и последовательно избивали дети, привела парня в ярость. Ярость только усилилась, когда Темный Лорд дал ему самоубийственное задание убить Дамблдора, чтобы наказать его отца за то, что тот не получил пророчество.       Возможно, Драко хвастался своим друзьям тем, что у него есть миссия от Темного Лорда, но внутри он был в ужасе с самого начала; с тех пор, как он приобщился к образу жизни своего отца. Это должно было стать всем, чего он когда-либо хотел, сбылась его мечта быть похожим на Люциуса, но как только это началось, Драко захотел вернуть свою чертову жизнь.       В любом случае, мечты оказались дешевкой.       Он помнил, как часами, а иногда и днями сидел в Выручай-комнате, работая над Исчезательным Шкафом, и задавался вопросом, как его жизнь докатилась до этого момента. Он не спал по несколько дней, он похудел, он не мог сосредоточиться, он плакал перед призраком, он оттолкнул всех, даже Блейза и Пэнси, и ради чего? Быть похожим на своего отца и выполнять свой долг Малфоя, чтобы обрести искупление в глазах «мужчины», который проиграл битву ребенку?       В тот год Драко ничего так не хотел, как нового имени… ничего.       И это желание не сильно изменилось за прошедшие годы.       Драко принес так много чертовых жертв, чтобы спасти имя, которое он использовал в прошлом, чтобы добиться своего.       Он сказал столько лжи, чтобы скрыть правду.       Он был таким чертовски сильным и таким чертовски молчаливым так, блядь, долго, что одна мысль обо всем этом вызывала у него горечь, злость и беспокойство. Некоторые люди думали, что он не заплатил за свои грехи на войне, но если бы они только знали. Драко Малфой отказался от оставшейся части своих подростковых лет, чтобы стать главой семьи, он отказался от всего, кроме двух друзей, которые знали о состоянии отца, он отказался от беззаботных послевоенных лет, которые могли бы успокоить его беспокойный разум, он отказался от всякого чувства нормальности, как только его отец вернулся домой из Азкабана, он отказался от своего дома, он отказался от нескольких отношений, убедившись, что никто не приблизился слишком близко к правде.       Да, Драко был уверен, что заплатил за все, что сделал, чтобы спасти свою семью от безжалостного лорда на шестом курсе; он заплатил за все это в десятикратном размере. Моргая, он отвернулся от двери и побрел по нижнему этажу дома Грейнджер, пока не нашел ванную комнату. Стоя у зеркала, Драко с трудом узнал себя: под глазами залегли мешки от усталости и горечи, на щеках — впалые полумесяцы, подобным образом себя чувствовало и его сердце — не совсем целое и остро нуждающееся в подпитке.       Ему нужно было поспать, но он знал, что об этом не может быть и речи в такую ночь, как эта.       Не тогда, когда его разум был переполнен, а грудь болела.       Его плечи обреченно опустились, и он устало согнулся в талии.       Рождественская вечеринка Малфоев была восьмой вечеринкой, на которой Малфой присутствовал за последние девять дней. Сезон праздников был для него особенно тяжелым. Это было не только еще одним напоминанием о том, что его семья была в руинах, но и требовало, чтобы он проводил слишком много часов в утомительном обществе высшего класса. Для этого требовалось слишком много лжи о местонахождении отца и слишком много притворства со стороны Драко.       Это требовало слишком многого всего.       Все это делалось во благо имени его семьи, но он выбивался из сил.       И он устал.       Он осознал, что у него были веские причины для такого изнеможения.       Работа. Семейные обязанности. Мама. Вся эта ситуация с Грейнджер. Целители и врачи. Жизнь. Кошмары. Отец… Иногда он не чувствовал, что война закончилась, особенно когда дело касалось Люциуса Малфоя.       Его мать должна была понять, что поместить его в больницу Святого Мунго было во благо. Это было лучшее, что они могли сделать для него… и для себя. Она должна была это понять. Мама сказала, что так и есть, но иногда у Драко возникало чувство, что она не понимает. Нисколько.       Драко повернул ручки, подставил руки под кран и несколько раз плеснул в лицо теплой водой. Он бы отказался от своего наследства ради этой воды, чтобы очистить всю свою жизнь от грязи, которая затопила ее.       Но вода ничего не сделала, она никогда этого не делала.       Даже у воды есть свои пределы.       Позволяя воде стекать с лица, Драко наблюдал, как она стекает в слив раковины. И в этот момент ему тоже захотелось стать каплей воды, чтобы исчезнуть и затеряться в море безымянности.       Может быть, тогда он действительно смог бы игнорировать, насколько все было плохо. Может быть, тогда он смог бы игнорировать тот факт, что его отец только что пытался принести в жертву кого-то другого в целях очищения. Может быть, тогда он сможет забыть, и, может быть, тогда он сможет уснуть.       Тело Драко опустилось на пол. Кран все еще был открыт, но он использовал звук, чтобы заглушить все и вся, что могли бы уловить его уши. Его руки были перекинуты через согнутые колени, а голова покоилась на ладонях. Впервые за целую вечность он позволил себе почувствовать что-то по поводу жалкого состояния своей жизни.       Грейнджер спала. Драко был один. Это было идеально. Он наконец-то мог чувствовать.       Он никогда бы в этом не признался, но в тот момент ему до боли хотелось снова стать ребенком. Он хотел вернуться в то время, когда все, что ему нужно было сделать — это броситься в объятия матери, чтобы найти утешение и безопасность. Двадцатитрехлетний мужчина не должен испытывать столько сожалений, как он; двадцатитрехлетний мальчик не должен чувствовать себя таким старым, каким он часто себя ощущал.       А размышления обо всем этом только заставляли его чувствовать себя еще старше.       Его жизнь стала настолько тщательно изученной, что он уже почти не чувствовал привязанности к ней.       — Малфой?       Драко вскинул голову. Грейнджер выглядела неважно. Ее одежда была в беспорядке, а волосы разметались повсюду, благодаря тому, что она вздремнула. Она была завернута в тяжелое шерстяное одеяло, но ее губы все равно слегка дрожали.       — Ты что-то хотела, Грейнджер?       Она нахмурилась.       — Я думала, ты ушел домой, пока не услышала, как течет кран. Сейчас уже почти пять. Портключ отправляется через час.       Он кивнул, но ничего не сказал, пока не поднялся на ноги.       — Я думал, ты спишь.       Неловко она сказала ему:       — Мне приснился плохой сон. Почему ты все еще не спишь?       Малфой долго смотрел на нее, прежде чем пробормотал:       — Я не мог уснуть.       Она посмотрела на него так, как будто действительно поняла, прежде чем повернулась и оставила его наедине с его мыслями.       Драко выключил воду, провел пальцами по волосам и вздохнул, прежде чем надеть маску безразличия.       Это будет долгий день.       И ему все еще нужно было поспать.