Сломленная / Broken

Часть первая: Скитер.       Во время своего обеденного перерыва около одиннадцати утра, когда Гермиона подошла к столику в причудливом маггловском кафе, то сразу же заметила Риту Скитер, сидящую за столом с Нарциссой Малфой, потягивающую чай и подносящую булочку к ярко-красным губам.       Ее первая мысль была достаточно угнетающей: «Это просто не мой день».       На самом деле хотелось разрыдаться от такой несправедливости.       Казалось, что вселенная развлекалась, изводя ее.       Вернувшись прошлой ночью домой из отпуска в Париже, Гермиона забралась в постель, чтобы хорошенько выспаться, но большую часть ночи ворочалась и металась по кровати. Наконец, в четыре часа она полностью отказалась от сна и расхаживала по своему маленькому голубому коврику, пока через час не уснула на диване. Ей снился ее маленький мальчик — и это был лучший сон, который она видела за долгое время.       Гермиона буквально вынырнула из своей дремы, когда тихий голос робко прошептал:       — Мамочка?       Она не планировала закрывать глаза совсем, только на мгновение; но она не спала уже больше двух дней. Мэтью прошел неприятный курс лучевой терапии, и Гермиона провела всю ночь, присматривая за ним, пока он ворочался в постели. Затем она ушла на работу, в то время как няня провела день с мальчиком, пока он дрейфовал между сном и неудержимой рвотой. Вместо того чтобы вернуться домой и отдохнуть, Гермиона пришла к расстроенному почти четырехлетнему ребенку, который хотел поиграть, но был слишком утомлен, чтобы двигаться. Няня в тот вечер уезжала за город на свадьбу, так что не было никакой возможности поспать, по крайней мере, до тех пор, пока ему не станет лучше.       Она не знала, когда задремала, но вскочила с дивана, как только услышала голос Мэтью.       — Да, милый, — прошептала Гермиона, не пытаясь скрыть свое изнеможение, — ты хорошо себя чувствуешь?       Маленький Мэтью кивнул и улыбнулся.       — Уже лучше, — его глаза блеснули, когда он спросил с надеждой в голосе. — Ласскажи истолию… пожалуйста?       «Всегда вежливый ребенок», — Гермиона ухмыльнулась: она так хорошо его научила.       Несмотря на то, что ей хотелось забраться в постель и проспать до полудня, она знала, что не сможет. Была половина восьмого вечера той пятницы: Мэтью пора было ложиться спать. Он любил ложиться спать по пятницам. Существовал распорядок дня: он чистил зубы, умывался, переодевался в свою любимую ночную пижаму и шел к маме. Мэтью с неизменным нетерпением ждал своей сказки на ночь. Гермиона постоянно читала ему сказки, но по пятницам она рассказывала их по памяти с изобилием звуковых эффектов. Иногда она придумывала их на ходу, иногда это были истории о матчах по квиддичу в Хогвартсе, которые были полны действий, но иногда она позволяла ему выбрать, какие истории он хочет услышать.       — Ага, — она криво усмехнулась. — Давай наперегонки до моей кровати.       Мэтью тихонько пискнул и помчался в ее комнату, Гермиона следовала за ним по пятам. Они устроились под одеялом после поединка щекоткой, и он прижался к ней так, будто все было хорошо в его маленьком мире.       В такие моменты ее любовь к сыну стремительно возрастала; Гермиона не могла желать от своей жизни большего, чем то, что у нее уже было. Если бы она могла, то забрала бы его боль, пролила бы за него кровь и пожертвовала бы жизнью, чтобы он жил своей — счастливой и полноценной. Именно в такие моменты она благодарила Бога за то, что осталась жива. Именно они запомнятся ей на всю оставшуюся жизнь.       — Какую историю ты хочешь услышать сегодня вечером, любовь моя?       Мэтью смело ответил:       — Я хочу… послушать о моем папе.       Гермиона чуть не поперхнулась. Он никогда не просил рассказывать истории о Гарри. Она не видела причин не рассказывать Мэтью о его отце; легенда о Гарри Поттере еще не дошла до Италии, что позволяло им жить анонимно. Это было огромным облегчением. Однажды он узнает, что он сын легенды, что он сын мальчика, который победил самого темного лорда своего времени, однажды она усадит его и расскажет ему все — но этот день был не сегодня.       До тех пор Гермиона развлекала сына историями об отце, который даже не подозревал о его существовании.       — Что ж, это хорошо, что ты хочешь услышать о своем папе, — начала она своим лучшим голосом рассказчика. — У меня есть идеальная история для тебя, но сначала, не хочешь ли ты узнать один секрет?       Мэтью с энтузиазмом кивнул.       — Твой папа играл в квиддич.       Мальчик выглядел совершенно очарованным — так, как могли только дети. Он прошептал:       — Он иглал?       Гермиона кивнула, ухмыляясь.       — Да, и твой папа был отличным игроком. Я собираюсь рассказать тебе, как он поймал свой первый снитч…       Час спустя она погладила спящего сына по спине, пока он глубоко дышал во сне. После стольких безудержных восторгов, смеха, ухмылок, хлопков, вздохов и любых других звуков, которые только мог издавать взволнованный и довольный ребенок, Гермиона понятия не имела, как ему удалось так быстро заснуть. Она провела пальцами по его мягким и растрепанным каштановым волосам. Мэтью прижался ближе и прошептал единственное слово, из-за которого она не смогла удержать слезы.       — Папочка.       Если бы Пэнси не заглянула проведать ее, Гермиона была уверена, что до сих пор спала бы на диване, погруженная в свои сны.       Во время последнего сеанса, за несколько дней до Рождества, она неохотно призналась своему терапевту, что в последнее время спала столько, сколько могла. Не из-за депрессии, а просто потому, что ей всегда снились самые яркие сны о Мэтью. Кэтрин сказала, что, хотя такое поведение было не совсем здоровым, для скорбящих матерей было обычным цепляться за свои сны об умерших детях, а затем спросила, как грезы о Мэтью помогают ее исцелению.       Гермиона не знала точно, как ответить на этот вопрос.       Помимо десятков домашних фильмов, которые она не отважилась пересматривать, и ее мыслей, сны были единственным местом, где Гермиона могла видеть Мэтью. Если бы она могла, то проспала бы целую вечность только для того, чтобы видеть его лицо, слышать его смех, прикасаться к его волосам. Не имело значения, что она спала, и эти сны были просто воспоминаниями из прошлого — ничто не имело значения. Сны возвращали некоторые воспоминания и дни, которые она больше не могла вспомнить. Хотя они не полностью избавили ее от постоянной боли в груди из-за тоски по нему, но они временно наполняли ее покоем.       Пока Мэтью был в ее сердце и снах, он не исчезнет по-настоящему. То же самое относилось и к ее родителям, хотя сны с ее родителями были не такими частыми и яркими, как сны с ее сыном. В ее снах Мэтью был таким реальным и живым, что Гермиона почти забыла, что его больше нет.       Напоминание об этом было тем, без чего она могла прожить.       «Пэнси», — вспомнила Гермиона, стряхивая с себя эти мысли, но та уже схватила «Ежедневный пророк» со стола, как только сова доставила утреннюю почту, и исчезла во вспышке зеленого пламени.       Что-то новенькое, ведь Пэнси не отличалась тем, что вела себя нормально.       Гермиона отмахнулась от своего странного утра и подготовилась ко дню.       Она была уверена, что это будет долгий разговор. Она опоздает, если не поторопится.       Во время своей попытки приготовить быстрый завтрак она чуть не отрезала себе палец, когда резала клубнику, а затем прищемила пальцы ящиком. Гермиона выпустила поток яростных ругательств, которые заставили ее оглядеться в поисках Мэтью; ее губы готовы были произнести извинения и «мама не хотела говорить плохое слово», но потом она поняла, что его там нет.       И любое приличное чувство, с которым она проснулась в то утро, исчезло в одно мгновение.       Внезапно помрачнев, Гермиона отказалась от всех планов насчет сытного завтрака и ушла в офис.       Ее пальцы продолжали пульсировать от боли больше часа, но сердце билось гораздо сильнее и гораздо дольше.       К огромному удивлению ее коллег, впервые с момента прихода в компанию Гермиона Грейнджер пропустила распределение заданий во время их планерок просто потому, что опоздала на десять минут. В итоге ее назначили провести следующие три дня в Министерстве, занимаясь базовыми простыми снятиями проклятий.       Это был ее первый день на работе после больничного, и хотя она понимала, что лучше не давить на себя, ей действительно не хотелось проводить день в Министерстве. Очевидно, у Грегори были свои первоначальные опасения по поводу ее задания. В конце концов, у нее был неудачный опыт выполнения заданий Министерства. Однако Гермиона, в первую очередь, была профессионалом. Кроме того, она была профессионалом, который отказался провести еще один день в своем офисе.       Без промедления Гермиона ворвалась в Министерство, и сразу же все взгляды устремились на нее. Она предполагала, что их взгляды были вызваны тем фактом, что она была Гермионой Грейнджер, но чем дольше времени она проводила в Атриуме, тем больше понимала, что ошибалась.       Это сбивало с толку и почти причиняло боль, когда они смотрели и неодобрительно хмурились, но она хорошо скрывала свои эмоции и сохраняла невозмутимое выражение лица. Это было что-то новое. Взгляды почтения, зависти и обожания были знакомы Гермионе; взгляды разочарования, отвращения и недоверия — нет. Уверенная, что она ничего не сделала ведьмам, которые смотрели на нее, она проигнорировала их всех, подняла голову так высоко, как только могла, и вошла в лифт.       Ей ничего из этого сегодня не нужно было, действительно не нужно.       Гермиона быстро очутилась в отдельной комнате в глубине Отдела Тайн, растерянная и терзающаяся. Хотя заклинания давались легко, ей потребовался почти час, чтобы прийти в себя. Почти столько же времени ушло на то, чтобы снять одно проклятие, но она собралась с мыслями, подавила чувство тревоги, которое бурлило у нее в животе, и сосредоточила всю свою магию и внимание на насущном вопросе.       Или, по крайней мере, она попыталась.       — Тогда уходи! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Вон отсюда! Прочь! Моя жизнь была намного лучше без тебя! — он запнулся и смотрел на нее мгновение, прежде чем выплюнул слова, настолько ядовитые, что у нее замерло все внутри. — Ты выставила нас всех дураками и я тебя ненавижу.       Было чуть больше девяти утра, когда первое заклинание с обратным эффектом просвистело у нее над головой. Вскрикнув от страха и неожиданности, Гермиона тут же упала на колени; ее тело неконтролируемо дрожало от воспоминаний, которые затопили ее разум.       Что, черт возьми, с ней не так?       Она не была напуганным новичком.       С каких это пор она стала бояться того, что любила делать?       Адреналин лишил ее права чувствовать боль, но она знала, что ей больно.       С тех пор, как ее страсть чуть не убила ее.       Гермиона села на землю и расслабилась, но ненадолго. У нее было много дел и мало времени. Она получила сову от Нарциссы, которая напоминала девушке об их уроке итальянского в одиннадцать. Гермиона не забыла об их договоренности, но она немного нервничала из-за этого урока. Это было первое занятие после полного провала с Люциусом, и она не знала, чего ожидать.       Обычно Гермиона с нетерпением ожидала еженедельных уроков с Нарциссой. Эта женщина была чрезвычайно целеустремленной и очень быстро училась, не говоря уже о том, что она всегда находила время, чтобы спросить Гермиону, как у нее дела. Она, вероятно, была единственным человеком, который регулярно задавал ей этот вопрос — ну, кроме ее терапевта.       Но Гермиона платила ей за то, чтобы та задавала такие вопросы.       Нарцисса же спрашивала об этом, потому что ей было не все равно.       Потребовалось много мужества, но когда Нарцисса спросила ее, как у Гермионы дела во время их последнего урока, девушка решила с этого момента быть с ней честной.       — Я в порядке — подожди. Прости, я солгала. На самом деле у меня все просто ужасно.       Она не вдавалась в подробности, а Нарцисса не настаивала. Но женщина понимающе кивнула.       И понимание было всем, в чем нуждалась Гермиона в тот момент.       Гермиона сосредоточила все внимание на текущей задаче, а затем подняла свою палочку.       Было больно думать. Было больно дышать.       Второе заклинание для снятия проклятия отскочило от зеркала на другом конце комнаты, и Гермиона упала на колени. В отличие от прошлого раза, у нее хватило ума быстро наложить защитное заклинание, которое спасло ее от поражения чарами. В тот раз Гермиона долго оставалась на полу. Ее глаза были закрыты, когда она с трудом вдыхала и выдыхала.       Была половина одиннадцатого, когда она решила, что сегодняшний день будет последним из многих: это будет последний день, когда она позволит инциденту с Маркетт-мэнором управлять ею, последний день, когда она работает без присутствия аврора (в следующий раз Гермиона потребует, чтобы кто-то оставался рядом с ней, а не просто кивнет, когда они скажут, что у них недостаточно персонала в этот день), и последний день, когда она позволит страху проникнуть в ее сердце, когда дело касается ее любимой работы. Ее работа помогла ей пережить самые трудные моменты в ее жизни, и будь она проклята, если станет бояться ее из-за одного происшествия.       С решительным ворчанием Гермиона поднялась на ноги и уставилась на маленькую коробочку, сосредоточенно прищурив глаза и обвела предмет в поисках его слабого места.       Гермиона Грейнджер была непоколебима в своих следующих мыслях. Коробка.       Для кого-то другого это была маленькая проклятая коробочка. Для нее это было смыслом жизни.       Коробка была чем-то, что она должна преодолеть, еще одной проблемой, которую ей предстояло решить, еще одним холмом, на который нужно подняться, еще одной горой, которую нужно покорить. А Гермиона была измучена. Дело дошло до того, что она не могла понять, какой процесс был хуже всего — погружение в депрессию или попытка излечиться. Мерлин, она так чертовски устала бороться со всеми демонами, которые свирепствовали в ее жизни, устала карабкаться по холмам угнетения и депрессии, устала от… ну, она устала от всего. Все, что она иногда хотела сделать — бросить все, съежиться и зачахнуть, но Гермиона знала, что бросить равносильно провалу… а провал не был вариантом.       Она не могла бросить — нет, она не бросит.       Она победит эту чертову коробку и все остальное в своей жизни; она бы завоевала весь мир, если бы это означало, что она найдет свой собственный покой. Она была полна решимости впервые вздохнуть, полна решимости обрести гармонию и полна решимости перестать убегать и прятаться от всех. Гермиона была полна решимости сохранить каждое воспоминание о своем сыне и своих родителях в этом особом месте в своем сердце, полна решимости, наконец, жить, потому что жизнь, которой она жила, не подходила для того, чтобы называться жизнью. Она сделает все это — и в конце концов окажется на высоте.       Гермиона направила свою палочку, пробормотала правильное заклинание, и проклятие мгновенно развеялось с небольшим потрескиванием и легким мерцанием света.       Это был не высший класс, но впервые за долгое время она позволила себе улыбнуться.       Минуты, последовавшие за этим откровением, были заполнены неспешной напряженной работой.       К тому времени, когда ее часы запищали, сообщая ей, что она должна встретиться с Нарциссой через десять минут, она сняла проклятия с половины предметов в комнате — гораздо больше, чем от нее требовалось. Гермиона почувствовала себя очень довольной, когда перенесла все исправленные предметы в выделенную для них комнату и заметила, что ее рабочее место стало намного чище. Затем она решила, что заслужила продолжительный обед, и ушла, чтобы увидеться с Нарциссой за уроком итальянского.       И вот так она оказалась в своем нынешнем затруднительном положении: тихо сидя за столом напротив двух женщин, которые представляли две крайности в ее жизни.       После негромкого приветствия Гермиона заказала у приятной официантки чашку красного чая «Зингер» и пирожное. Затем она поймала себя на том, что наблюдает за женщинами, которые сидели через стол и вели приглушенную беседу.       Вздохнув, Гермиона сосредоточилась на только что доставленном угощении и чае.       Она не могла выиграть, не так ли? У нее не могло быть ни одного хорошего дня без того, чтобы что-то — или кто-то — не вмешался. Сегодняшнее вмешательство было просто вишенкой на торте, венчающей плохой день. Избавьте ее от этого.       Фыркнув, Гермиона подумала, что ей придется записать эту мысль в свой дневник, когда у нее будет время. Она не пользовалась дневником так часто, как хотела мисс Шепард, но пока что не бросила его в огонь. Она считала это своего рода достижением.       — Мисс Грейнджер, — начала Рита Скитер тем знакомым, насмешливым тоном, который заставил Гермиону рефлекторно сжать кулаки, — Вы выглядите довольно… худой. Мои читатели хотят знать все о вашей диете.       Гермиона была чертовски уверена, что выглядела так, словно ее ударили одновременно везде.       Да, эта диета называется «Потеряй ребенка», тебе стоит попробовать. Творит чудеса.       — Даже не начинай, Рита, — голос Нарциссы был твердым и лаконичным, ее глаза яростно сузились, когда она продолжила. — Сейчас не время для твоих словесных игр, и я отказываюсь позволять тебе запугивать ее в моем присутствии; тем более, что она даже ничего тебе пока не сказала. Ты ничего не знаешь о ее жизни, и будь я проклята, если позволю тебе насмехаться над ней.       Излишне говорить, что и Рита, и Гермиона ошеломленно молчали.       Напряжение за столом постепенно нарастало. Казалось, будто удав медленно обвивается вокруг них, сжимая мышцы вокруг их шей и перекрывая им доступ воздуха.       Неглубокий вздох вырвался у Гермионы в тот момент, когда Рита пробормотала:       — Хорошо, но знайте, что вы мне не нравитесь.       — Это чувство абсолютно взаимно.       — И да будет известно, что единственная причина, по которой я здесь, заключается в том, что я оказываю услугу подруге, которая очень предана вам. Если бы у меня был выбор, я бы сделала нынешнюю ситуацию в миллион раз хуже, поверьте мне. Я бы с удовольствием сделала вашу жизнь невыносимой. Это было бы идеальной местью за все, что вы со мной сделали.       О, она знала, что Рита Скитер использует всю свою безграничную власть в средствах массовой информации, чтобы сделать самую лучшую ситуацию ужасной и отплатить ей за то, что она заперла ее в той банке. Но что касается нынешней ситуации, Гермиона не имела ни малейшего представления, о чем она говорила.       — Вам повезло, что у вас есть Нарцисса в качестве союзника… и друга.       — Я знаю.       Она смотрела уже не на Риту, а на Нарциссу, лицо которой озарилось заботливой, но слабой улыбкой. Гермиона прекрасно понимала, что Нарцисса знала о ее сыне; они никогда не обсуждали это в деталях, но женщина знала, как ей больно, и делала все возможное, чтобы облегчить ей жизнь.       Словами не передать, как она была счастлива, что в ее жизни появилась такая женщина, как Нарцисса Малфой.       Две женщины обменялись непроницаемыми взглядами, прежде чем Рита Скитер что-то проворчала в свою чашку чая, а Нарцисса изящно и очень аристократично положила руки на стол.       Гермиона сглотнула. Похоже, они были готовы приступить к делу.       — Теперь, Гермиона, я знаю, что ты задаешься вопросом, зачем Рита здесь, но позволь мне заверить тебя, что, несмотря на ваши прошлые отношения, она не желает тебе зла, — Нарцисса заговорила тоном, который успокоил бы ее, если бы она внезапно не занервничала.       Гермиона благоразумно промолчала, но медленно, нерешительно кивнула.       Нарцисса восприняла ее молчание как знак, чтобы продолжить.       — Я знаю, что у вас двоих не самая лучшая история.       При этих словах нахмурившаяся Рита Скитер фыркнула, как бы говоря, что ее заявление было преуменьшением века.       Нарцисса бросила на нее злобный взгляд.       — Что я говорила раньше? Веди себя хорошо, Рита.       Рита слегка надулась на мгновение, прежде чем расправить плечи; она всегда хотела быть настоящей леди.       Жаль, что она была лишь злобной ведьмой.       Гермиона смотрела на двух женщин почти с изумлением. Обе, очевидно, осознавали, что им нужно смешаться с толпой, пока они были в маггловском Лондоне, но одна явно хотела выделиться сильнее. Нарцисса была одета в черное платье до колен с прозрачными чулками и дорогими туфлями на высоком каблуке, а Рита — в коричневое платье, смотревшееся не менее дорого, на котором были маленькие пурпурные, оранжевые, черные и серые узоры. Гермиона подумала, что ее платье выглядит так, будто кто-то снял гобелен в отеле тридцатилетней давности, внес необходимые коррективы и продал его Рите Скитер.       — Мне нужно тебе кое-что показать, прежде чем мы продолжим.       Гермионе не понравилось, как это прозвучало, но она в напряженной тишине наблюдала, как Нарцисса полезла в сумочку и вытащила газету. Это была не какая-нибудь газета, а «Ежедневный пророк». Прежде чем она успела задуматься, что же такого было в газете, что ей необходимо было увидеть, Нарцисса развернула газету, положила ее на стол и подвинула к ней.       Дюжина эмоций пронеслась в ее голове и сердце, когда она увидела статью и фотографии.       Но ни в одной из них не было гнева.       Гермиона должна была злиться по многим причинам.       Но она не сердилась.       Ну, не совсем.       Забавным был тот простой факт, что преобладающей эмоцией в ее голове был не гнев и даже не страдание; это была эмоция, граничащей с апатией. Серьезно, что значили пара фотографий и статья в отношении всего остального в ее жизни? Она побывала в аду. Единственная причина, по которой по которой они занимали хоть какое-то место в ее шкале важности, заключалась в уже возникшей обратной реакции.       Гермиона уставилась на бессмысленные фотографии и тяжело вздохнула.       В глубине души она знала, что это только вопрос времени, когда пресса свяжет их вместе, не просто как друзей, но и как романтических партнеров. В конце концов, мужчины и женщины не способны на платонические отношения, по крайней мере, так все считали. Гермиона, возможно, была немного не в курсе, когда дело касалось прессы, но она не была глупой. Ни в малейшей степени. Она и Малфой проводили много времени вместе, и они очень небрежно отнеслись к тому, чтобы явно прочертить границы.       Рождественская вечеринка и ближайшие недели в Париже подлили достаточно масла в огонь слухов, чтобы он превратился в пылающий ад. Не обращая внимания на поддельные фотографии, незначительные детали расстояния между ними на фотографиях и тот факт, что их никогда не видели вместе наедине в Париже, люди собирались говорить и верить в то, что хотели.       Это было то, что Гермиона знала очень хорошо.       Раздражающе высокомерный голос Риты Скитер прервал ее мысли:       — Скандально, не так ли?       — Было бы более скандально, если бы это было правдой.       — Тут вы правы, мисс Грейнджер. Это правда?       — Прочтите статью сами и скажите мне, что вы думаете, — раздраженно огрызнулась она.       — Я бы предпочла услышать это из ваших собственных уст.       — Рита, — предупредила Нарцисса, — это не интервью, и если ты хочешь превратить все в него, я предлагаю тебе уйти сейчас, — она повернулась к своей подруге. — Ты здесь, чтобы помочь мне, как моя подруга, а не как бессердечная журналистка.       Она упрямо нахмурилась.       — Как я могу ей помочь, если она этого не отрицала?       — Действительно ли это имеет значение? Независимо от того, правда это или нет, ты знаешь, с чем она столкнется, если эта статья быстро не исчезнет. Они будут копаться во всех аспектах ее жизни и опубликуют все, что найдут.       Эти слова заставили кровь Гермионы застыть в жилах.       Мэтью. Родители. Австралия. Пэнси.       — И что ей нужно скрывать?       Нарцисса печально посмотрела на Гермиону.       — То, что ей приходится скрывать, — ее личное дело, но жизнь не была добра ни к одной из нас.       Рита задумчиво отхлебнула чаю, прежде чем безучастно спросила:       — Как он?       — Вернулся в Мунго, — тихо ответила она, уставившись в свою кружку. Нарцисса Малфой выглядела так, словно ее сердце разрывалось, когда она твердо сказала, — навсегда. Я люблю своего мужа. Его нападение на Драко заставило меня понять, что я больше не могу заботиться о нем, но его нападение на Гермиону… отныне я не приведу его в дом и не позволю ему причинить боль кому-то другому, — она потянулась через стол и с сожалением провела большим пальцем по исчезающей отметине на лице Гермионы.       Гермиона поняла, что женщина, не произнося самих этих слов, приносит свои извинения. Но она никогда не возлагала вину на Нарциссу.       — Все в порядке, — сдержанно сказала Гермиона, принимая ее бессловесное сожаление.       Нарцисса сверкнула еще одной улыбкой, и через мгновение все признаки печали исчезли с ее лица, и она вернулась к делу.       — Ты знаешь, кто сделал подделки?       — Конечно. Ее фотограф, — ответила Рита.       Пока две подруги обсуждали этот вопрос в спокойных тонах, Гермиона откусывала от своего пирожного и задумчиво жевала, читая статью, которая была наполнена нелепой ложью и странными цитатами от людей, которых она никогда в жизни не встречала, о том, что они любящая пара. Все содержание статьи о росте их «отношений», о том, что Малфой был внимательным парнем, а она — влюбленной в него до ужаса; все это граничило с нелепостью.       Если бы Гермиона была в лучшем периоде своей жизни, это могло бы заставить ее хорошенько посмеяться.       Увы, это было не так.       И она, черт возьми, точно не нуждалась в дополнительном внимании.       — Что-то будет делаться с поддельными фото? — наконец спросила Гермиона.       Когда дело доходит до сплетен, то слова являются лишь пустым звуком, однако фотографии содержали в себе компрометирующие вещи.       — Драко все улаживает, пока мы говорим.       Было в этих словах что-то такое, что подсказало Гермионе, что ей лучше не знать точно, как Малфой «все улаживает».       Она могла догадаться, что статья не понравилась Малфою. В конце концов, она знала, что он был чрезвычайно скрытным человеком; он упоминался в газетах только в рубриках о светских мероприятиях, которые посещал, в статьях о благотворительных пожертвованиях, в заметках с официальными объявлениями об отношениях и с важными делами Визенгамота, которые он выигрывал. Он предпочитал вообще не попадать в газеты, если только это не было строго положительным. И хотя эти слухи не имели для него почти никакого значения, у нее было чувство, что он знал, насколько они были ужасны для нее.       Тот факт, что Драко заботился об этом только ради нее, говорил о многом.       Гермиона отодвинула газету обратно на середину стола.       — Подумать только, моя протеже — причина всего этого шума, — усмехнулась Рита Скитер, хватая газету со стола. Она посмотрела на нее в последний раз, прежде чем вернуть Нарциссе, которая сложила ее и положила обратно в сумочку. — Подожди, пока я не доберусь до этой маленькой дряни. Она пожалеет о том дне, когда решила заявить о своей независимости от меня, проигнорировав мои прямые приказы, — ее голос звучал почти смертоносно, когда она угрожающе скомкала салфетку.       — Совершай свою месть так, как считаешь нужным, Рита, но тебе нужно посоветовать Гермионе, как вести себя в течение следующих нескольких дней; по крайней мере, пока не исчезнут слухи.       Гермиона вздохнула.       — Я не думаю, что нужно…       — Заткнитесь и слушайте, — Рита, эта корова, огрызнулась на нее.       На мгновение Гермиона была уверена, что выхватит свою палочку и проклянет эту суку до небытия; она даже потянулась за ней. Но ее избитая и измученная совесть использовала всю свою силу, чтобы остановить ее. Даже ее статус героини войны не смог бы спасти ее от Азкабана, если бы ее поймали на использовании магии перед магглами. И чтобы избежать обнаружения, ей пришлось бы кинуть Обливиэйт в людей не только в кафе, но и в каждого, кто проходил мимо, на всякий случай.       Это было около сотни человек, плюс минус.       Излишне говорить, что Рита Скитер этого не стоила.       Одна эта мысль заставила ее выпустить палочку.       — А теперь послушайте, мисс Грейнджер, — холодно начала Рита, — вот что вы сделаете…       Гермионе не нужен был чертов учебник о том, как себя вести. Она прекрасно держала себя в руках, большое спасибо. Эта статья ничего для нее не значила. Эта зарубка находилась слишком низко на тотемном столбе забот в ее жизни. По правде говоря, все, чего она хотела, — это чтобы ее оставили в покое. Гермиона уставилась в свою чашку чая, беззвучно крича в своей голове. Ради Мерлина! Был ли кто-нибудь в мире, кто понимал, что она просто хотела немного покоя?       — А потом вы…       Гермиона была близка к слезам и в изнеможении положила руку на лоб.       Более пяти лет жизнь била по ней. Она несла бремя, страдала молча, слышала слухи, которые распространялись о ней… она преодолела многое, и теперь сделала два шага вперед только для того, чтобы быть отброшенной на пять шагов назад.       И это было несправедливо. Просто нечестно.       Гермиона отдала бы все свое земное имущество, чтобы никто никогда больше не беспокоил ее: ни по поводу ее отъезда, ни по поводу ее возвращения, ее прошлого, ее отношений с Драко Малфоем, ни по поводу чего бы то ни было.       — Вы меня слушаете, мисс Грейнджер?       Ложь далась ей легко, и она почти прокляла себя за это, потому что она старалась быть честной.       — Да.       — Хорошо, теперь, когда вас спросят…       Пока ведьма бубнила, мысли Гермионы блуждали во времени и пространстве, возвращаясь в то время, которое она никогда не хотела вспоминать снова.       — Кто сказал, что я оставлю ребенка?       Это были самые трудные шесть слов, которые она когда-либо произносила в своей жизни, а причина была в том, что они были ложью.       Несмотря на все смерти и разрушения, которые произошли в ее жизни, Гермиона не собиралась убивать ребенка, который рос внутри нее. Ей потребовалось три дня, чтобы встать с постели после того, как она узнала о смерти своих родителей и увидела маленький положительный знак на тесте на беременность, который Пэнси заставила ее сделать в разгар ее горя.       Но в тот день Гермиона заставила себя встать с кровати просто потому, что знала, что ей еще многое предстоит сделать. У Пэнси было все готово, от одежды для нее до завтрака, как только она вышла из оцепенения. Честно говоря, Гермиона не знала, что бы она делала без нее.       Пэнси не только изучила местные законы об абортах, но и нашла клинику в Сиднее, где ее обследуют для проведения процедуры. Итак, в тот же день они поехали в Сидней на прием, где ей назвали приблизительный срок, дали кучу брошюр, рецепт на витамины для беременных и памятку с возможными вариантами. Врач, услышав, что Гермиона осиротела, предложил разобраться с ситуацией хирургическим путем в течение следующей недели, несмотря на то, что она как раз превысила срок для легального аборта.       Она записалась на прием, зная, что не придет.       Гермиона вернулась к разговору как раз в тот момент, когда Пэнси ахнула.       — Это то, что я должна сделать сама, без Рона, без Гарри, без кого-либо еще…       Она взяла Гермиону за руку.       — К черту это, я не позволю тебе делать это в одиночку… у тебя есть я.       Взаимодействие между ними было напряженным и молчаливым, по крайней мере, некоторое время. Они нашли скамейку рядом с клиникой, сели вместе и стали рассматривать предметы, которые она получила от доктора. Пока Пэнси болтала о своих планах на день процедуры, Гермиона сидела в тишине. У нее не хватило духу сказать Пэнси, что она не собиралась ни прерывать беременность, ни принимать ее помощь.       Чем меньше людей знало о ее беременности, тем лучше; и как бы ей этого ни хотелось, Гермиона не знала Пэнси настолько, чтобы доверять ей в том, что она будет держать рот на замке. Напряжение внутри нее нарастало, но она испытала огромное облегчение, когда Пэнси увидела рецепт и бросилась в аптеку, чтобы обменять его на лекарства для нее.       Гермиона уставилась на брошюры со слезами на глазах.       Как она дошла до этого момента? В мгновение ока Гермиона из дочери превратилась в мать. Она не могла оставаться в Австралии вечно. Она, естественно, не могла вернуться домой к Рону или Гарри…       Италия. Мысль вспыхнула в ее голове, как неоновый свет. Это был ответ на ее молитвы.       В ее голове крутились мысли с предложением о работе, которое она получила за день до отлета; предложение о работе, которое она мысленно отклонила. Но теперь оно выглядело все лучше и лучше. Она могла бы уехать в Италию, жить анонимно и растить ребенка самостоятельно, и никто бы не… нет. Она не могла убежать от своих проблем.       — Гермиона?       Девушка почувствовала парализующий ужас, когда подняла глаза.       — Г-Гарри? Что ты здесь делаешь?       — Разыскиваю тебя, — он бросил на нее тревожный взгляд. — Я взял экстренный портключ из Лондона. У Перси есть несколько контактов в здешнем министерстве, и они дали мне знать, где ты остановилась. И я отправился в твой отель. Я видел, как вы уходили, но не смог вовремя вас догнать. Поэтому я последовал за вами — и вот я здесь.       Нервничая, Гермиона на мгновение прикусила нижнюю губу.       — Похоже, тебе пришлось через многое пройти.       Гарри просто пожал плечами.       — Я беспокоился о тебе. Никто не слышал о тебе с тех пор, как ты уехала. Я думал, ты пробудешь в Австралии всего несколько недель.       — Я была немного занята, — ну, это была не совсем ложь. — Вернусь через пару недель.       — Ты нужна нам дома. Все идет вверх дном, и нам не обойтись без тебя… — Гарри замолчал, увидев выражение ее лица.       Но она уже знала, что он имел в виду.       Им нужно было, чтобы Гермиона пришла и все исправила.       Мерлин правый, с каких это пор она для всех стала мастерицей на все руки?       В ее собственной жизни все было так запутано, и вот ее лучший друг просит ее вернуться домой и решить все их проблемы. А кто будет помогать ей?       Гарри ни разу не спросил о ее родителях. Гермиона чуть не заплакала от этой мысли, но сдержалась.       — Я скоро вернусь, Гарри, — каким-то образом ей удалось скрыть дрожь в своем голосе.       Если быть честной, в тот момент их потребности меркли по сравнению с ее. Так что простите Гермиону за то, что она задержалась еще на несколько недель, подальше от Лондона и всего остального. Простите ее за то, что она отступила в сторону, чтобы подумать и составить план действий. Простите ее за то, что она пыталась найти способ установить отцовство так, чтобы ни один из потенциальных отцов не узнал об этом.       Она не могла быть для всех всем, не так ли?       — Гермиона, ты больна? — голос Гарри прервал ее горькие мысли.       Это повергло ее в водоворот замешательства.       — Нет, с чего ты взял?       Волшебник беспокойно переступил с левой ноги на правую.       — Просто я увидел, как ты выходишь из клиники и… — его голос стал подозрительным. — Что происходит? Что ты там делала? Я думал, твои родители в Брисбене.       В ее голосе зазвучала оборонительная нотка.       — Это не твое дело, Гарри.       — Ты забываешь, что я рос как маггл, Гермиона, — он сделал паузу, когда у нее перехватило дыхание, но решительно продолжил, возвышаясь над девушкой. — Я знаю, что это за клиника, так что перестань мне врать. Я знаю, зачем женщины ходят туда.       Паника захлестнула все ее тело. Гермиона встретилась взглядом с Гарри, и все, что она увидела — лишь разочарование. Он догадался. Должен был. Ни разу он не смотрел на нее так. Мерлин, с каждой прошедшей секундой все становилось только хуже. Поэтому Гермиона решила быть честной.       — Гарри, я…       — Это ошибка. Ты совершаешь ошибку.       Гермиона поднялась на ноги в порыве защитного гнева, глядя на него сверху вниз.       — И это моя ошибка! Ты мой лучший друг, ты должен поддерживать меня во всем, что бы я ни делала; неважно, считаешь ли ты это ошибкой или нет! Какой друг из тебя после этого?       Впервые Гарри посмотрел на нее с таким же отвращением, с каким смотрел на слизеринцев. И это было больнее, чем Гермиона могла себе представить.       — Я не могу мириться с тем, что ты делаешь. Рон заслуживает того, чтобы знать, что ты собираешься сделать.       — Он не может узнать, не сейчас. Пожалуйста, Гарри, он не должен знать. Нет, пока я сама не узнаю…       — Я собираюсь рассказать ему, и он заставит тебя понять, что то, что ты делаешь — неправильно.       У нее потекли слезы; казалось, что они никогда не остановятся.       — Гарри, пожалуйста, просто послушай! Выслушай меня!       — Выслушать тебя? — холодно бросил он. — Я даже смотреть на тебя не могу.       В тот момент Гермиона ощущала лишь невероятную боль: от его слов, от очевидного презрения в его глазах и от общей душевной боли, которая тяготила ее. И от предательства.       Жизнь, какой она ее знала, закончилась.       Он не мог смотреть на нее? После того, как она поддерживала его в течение семи лет, после того, как она боролась, проводила исследования и спасала его задницу — после всего, все, что он мог ей сказать — то, как ему противно смотреть на нее? Гермиона чувствовала себя больной, но не знала, было ли это из-за ребенка или из-за чувства, что ее предал друг. Все, что она знала — это то, что внезапно оказалась на перепутье.       Если она пойдет налево, то спасет свою дружбу и откажется от своего ребенка. Это было самое простое, что можно было сделать. Если Гермиона пойдет направо, то пожертвует всем ради своего ребенка. И она знала, что это было правильно.       Пришло время сделать выбор.       — Гарри, нам нужно поговорить.       — Я думаю, ты сказала достаточно.       Она собралась с духом и вытерла слезы.       — Однажды ты пожалеешь, что не выслушал меня. Когда-нибудь мы оба пожалеем об этом моменте, и это нормально, — Гермиона горько улыбнулась. — Ты просто сделал так, что мне стало намного легче уйти от тебя. Ты только облегчил мне прощание.       А потом она пошла направо.       Гермиона выпала из этого воспоминания и вернулась в реальность, где Рита Скитер все еще болтала о правилах поведения.       Горячие слезы бурлили глубоко внутри; они отчаянно хотели освободиться из своей тюрьмы, но она отказывалась плакать в присутствии этой ведьмы. Ни за что.       — Я… мне нужно идти, — начала она. — Мой перерыв почти закончился.       И прежде чем какая-либо из ведьм успела возразить, Гермиона бросила записку на стол и сбежала. Часть вторая: Начало.       Сколько она себя помнила, Гермиона всегда приберегала слезы для моментов уединения, когда никто не мог донимать ее фальшивыми жестами и ложью. Раньше она чувствовала, что может дать волю слезам только в одиночестве, но пока она подавляла слезы и шла семнадцать кварталов обратно до Министерства, осознание того, что все изменилось, повергло ее в блаженное оцепенение.       Она плакала перед Нарциссой один раз, перед Пэнси несколько раз, а перед Малфоем больше раз, чем она могла сосчитать, особенно в последние пару недель.       По какой-то причине Гермиона действительно доверяла ему свои слезы и слабости.       Но у нее была веская причина для этого.       Малфой не проронил ни слова ни во время, ни после, хотя ему было явно не по себе. По какой-то причине он всегда оставался, когда видел, что она расстроена. Гермиона не знала, были ли они чем-то большим, нежели просто знакомыми, но они, очевидно, стали намного ближе с тех пор, как Драко спас ее от своего отца. Гермиона не знала почему, и в тот момент ей было все равно.       Все, что она знала — это то, что ей нужен… друг, за неимением лучшего слова.       Поскольку Пэнси не было в городе, Малфою придется заняться этим. Но он был не такой уж плохой альтернативой.       Иногда он клал руку ей между лопаток, иногда его рука находила ее плечо, а иногда он вообще не прикасался к ней. Драко просто находился рядом, и их руки почти соприкасались. Гермиона так привыкла плакать рядом с ним, что не хотела плакать в одиночестве.       И она думала о нем, когда покидала кафе.       Несколько поколений назад женщина из рода Забини родила мальчика-сквиба. Когда сторонники чистокровного превосходства того времени призвали семью изгнать мальчика, лишить его имени и отправить жить к магглам, она отказалась. Решив позаботиться о том, чтобы он получил отличное образование, женщина отправила его во французскую маггловскую школу, очень похожую на Хогвартс, когда ему исполнилось одиннадцать. Там он встретил девушку-маггла и позже женился на ней, они родили пятеро детей, положив начало отдельной линии в семье Забини.       С этой стороны семьи у них были только сквибы, но они знали всё о магии. Магическая сторона семьи их не презирала, более того, все было совсем наоборот. Эти две семьи были очень близки. Тем не менее, на протяжении сотен лет магическая сторона семьи следила за тем, чтобы держать маггловскую половину в тайне от всех ради их собственной безопасности. Даже после второй войны Блейз приводил к ним только тех, кому доверял.       После того, как Блейз объяснил это, он пригласил Гермиону встретиться с ними и встретить Новый год вместе. Это был его способ безмолвно показать, что они друзья.       И девушка любезно согласилась.       Когда они прибыли в дом его двоюродного брата в пригороде Парижа, их встретили объятиями, радостными возгласами и поцелуями в щеку. Семья Забини представляла собой разнообразную смесь из людей разных рас и со всех уголков Франции. Обстановка была домашней и любящей.       Вскоре уже никто не мог сказать, что когда-то они были незнакомцами. Пэнси делала маски для лица всем маленьким девочкам. Блейз на улице играл в маггловский футбол с мальчиками. Драко расслабился ровно настолько, чтобы вести беседу с несколькими двоюродными братьями Блейза. Гермиона помогала старшим дамам убирать кухню после великолепного ужина, пока они не отправили ее пообщаться со всеми.       Именно так она оказалась снаружи, во внутреннем дворике, наблюдая, как маленькие мальчики бегают вокруг, пиная черно-белый футбольный мяч, их путь освещали только фонари на крыльце. Ее глаза наполнились слезами при мысли о Мэтью. Если бы он был жив, ему было бы почти пять, и он был бы там, с ними.       Они, вероятно, сказали бы ему, что он слишком мал, чтобы играть, но он бы проигнорировал их всех. Именно таким мальчиком он и был: упрямым и дерзким, но в то же время скромным. Совсем как его родители.       В последние три часа уходящего года футбольный матч превратился в своего рода шоу мини-фейерверков. Снаружи находились гигантские часы, которые давали понять всем, насколько они близки к празднованию нового года. Дети были очарованы фейерверками и шумом хлопушек, подростки запускали петарды, Пэнси и ее маленький клан загримированных принцесс держали бенгальские огни и хихикали, а Блейз и несколько его младших кузенов запускали небольшие воздушные фейерверки. Все смеялись и хорошо проводили время. Это был семейный праздник, и Гермиона поймала себя на том, что улыбается, глядя со своего наблюдательного пункта.       Это было не так прекрасно, как фейерверк у Малфоев, но по-своему замечательно.       Она не слышала Малфоя, пока он не сел в шезлонг рядом с ней.       Было 23:56.       — Пэнси беспокоится о тебе.       Гермиона с любопытством глянула на него.       — И послала тебя проведать меня?       Малфой фыркнул.       — Ты думаешь, что я похож на человека, который выполняет приказы других?       Блейз запустил в небо еще одну ракету, и Гермиона смотрела, как она взорвалась голубым блеском. Все еще не сводя глаз с неба, она ответила:       — Честно говоря, я не знаю, что ответить. Ты совсем не такой, как я думала, и на каждом шагу доказывал, что я ошибалась в тебе.       Между ними ничего не было сказано до тех пор, пока не наступило 23:57.       — Я пришел сюда за столь необходимым покоем.       Она хотела спросить Драко, когда он начал чувствовать себя спокойно рядом с ней, но слова так и не прозвучали.       Вместо этого они сидели в уютной тишине. Все снаружи начали искать свою пару, а дети кричали от восторга. Звуки петард и бенгальских огней были слышны повсюду. Гермиона оглянулась и увидела, что Пэнси и Блейз улыбаются друг другу.       — Какое твое новогоднее обещание, Малфой? — наугад спросила Гермиона.       Его глаза сузились в замешательстве.       — Мое что?       — Твое новогоднее обещание, Малфой. Это обязательство, которое кто-то берет на себя и которое вступает в силу в начале нового года. Как правило, это должно быть твоей целью на год — что-то, изменяющее образ жизни, например, отказ от сигарет или алкоголя, похудение или…       — А что насчет тебя?       — Я собираюсь подняться к себе на чердак, нанять ландшафтного дизайнера, сказать правду и завести новых союзников.       — Союзники? Почему бы не назвать их друзьями?       — Когда я думаю о слове «друг», я думаю о ком-то, кого можно заменить, утилизировать и бросить, — честно сказала ему Гермиона. — Я предпочитаю не заводить друзей.       — Возможно, твое обещание должно состоять в том, чтобы постараться изменить свой образ мыслей.       Потрясенная его словами, Гермиона посмотрела на Малфоя и обнаружила, что он смотрит не на нее, а на небо, где запускали очередной фейерверк для традиционного обратного отсчета.       — Десять! Девять! Восемь!       Гермиона огляделась вокруг: все были разбиты на пары. Ее брови на мгновение нахмурились.       И тут ее осенило: традиционные (и внушающие ужас) новогодние поцелуи.       Она давно не встречала Новый год с кем-то, кроме Мэтью, и обнаружила, что отстает от традиций. Гермиона не могла вспомнить, сколько раз за прошедшее время с кем-то целовалась. Может быть, шесть?.. Черт. Насколько это было жалко? Гермиона была практически уверена, что не знает, каково это — целоваться с кем-то. Может быть, целоваться — это не то же самое, что кататься на велосипеде, может быть, это было что-то, что кто-то мог забыть. Она нервно облизнула губы, и тут ее осенило. Малфой.       — Семь! Шесть! Пять!       Блядь. Из всех людей, она сидела с Малфоем.       Гермиона вскочила со своего места, как ошпаренная, и быстро подошла к перилам внутреннего дворика. Конечно, он не понимал, что делает, когда сел рядом с ней. Не…       Мир замедлил вращение вокруг своей оси, когда Малфой присоединился к ней у перил. В ужасе Гермиона посмотрела на него широко раскрытыми глазами, но обнаружила, что его глаза устремлены в небо. Драко выглядел непринужденным в лунном свете, выделяясь мужественной красотой. Она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким спокойным, таким свободным, таким…       Когда он посмотрел на нее, она отвела взгляд.       Гермиона молилась, чтобы он не заметил румянца, залившего ее щеки.       — Четыре! Три! Два!       Проклятье, вот черт.       — Один!       И вдруг она почувствовала, как Малфой придвинулся к ней, перенеся свой вес с одной ноги на другую. Он был так близко, что их руки соприкоснулись; так близко, что она почувствовала его дыхание на своей голове, когда он повернулся к ней. Гермиона задрожала, когда он положил руку ей на спину. Его прикосновения были другими, не неприятными — просто новыми.       — С Новым годом!       Пока дети радостно кричали, а взрослые целовались со своими партнерами, Гермиона приготовилась к поцелую, которого так и не последовало. Вместо этого Малфой прошептал ей на ухо:       — С Новым годом, — и добавил после небольшого колебания, — Гермиона.       Она была рада, что ночной покров и празднование помешали ему увидеть ее пылающие щеки.       Ощущение капель дождя на лице отвлекло Гермиону от воспоминаний.       Но это был не обычный дождь, а как будто кто-то в шутку запихнул ее под ледяной душ. Погода сменилась с пасмурной на штормовую примерно за пять секунд. У нее не было зонтика, но единственным плюсом того, что она попала в эту грозу, был тот простой факт, что она была всего в пяти кварталах от Министерства.       Поэтому она побежала.       Молния ударила в небо над головой, и вскоре последовал гром.       Это было идеальное олицетворение ее дня.       Очевидно, то, что Гермиона находилась в пяти кварталах от министерства, не спасло ее от ненастной погоды. Дождь полностью промочил ее одежду к тому времени, как она ворвалась в приемную Министерства. Насквозь мокрая и немного подавленная, Гермиона применила к себе осушающее заклинание, которое оставило ее одежду влажной; она даже не позаботилась о волосах. Она быстро смирилась с тем, что весь остаток дня будет напоминать утонувшее в канализации животное.       Гермиона вздохнула и быстро проскользнула через переполненный Атриум, игнорируя все взгляды, которые на нее бросали. Она совершенно не представляла, что она собирается сказать или сделать, когда войдет в его кабинет, но она просто надеялась, что Малфой не прогонит ее. Она была уверена, что сегодня не выдержит отказа. Взгляды, которые замечала Гермиона, пробегая через кабинеты в передней части Департамента магического правопорядка, настолько не имели для нее никакого значения, что она едва обращала внимания на них. Но она успела увидеть, что несколько человек разослали межведомственные записки. Не имело значения, что они говорили. Ничто не имело значения. Они ничего не знали.       И Гермиона не собиралась переживать о судьбе этих любопытных свиней.       Вместо этого ведьма быстро и вслепую бежала по пустым залам и коридорам, которые вели к Административным службам Визенгамота и кабинету Малфоя.       Секретарши не было за столом, более того, там не было…       Знакомый голос с ненавистью выплюнул:       — Что ты здесь делаешь?       Гермиона съежилась, прежде чем медленно повернулась лицом к разъяренному Рональду Уизли.       Она знала только одно: этот момент был началом конца.