Сломленная / Broken

Часть первая: Панические атаки всегда были немного оксюмороном. Непредусмотрительность, безусловно, была той еще сукой. Гермионе следовало направиться из кафе прямиком домой. Ей следовало написать Малфою из своей безопасной гостиной, взять себя в руки и встретиться с ним за поздним обедом или чем-либо еще, просто поговорить или посидеть — это не имело значения. Дело в том, что Гермиона совершила какую-то глупость. С ее стороны было абсолютно легкомысленно бегать по всему Министерству. Она не соображала — это было очевидно, потому что она наткнулась на вражескую территорию и сразу же очутилась лицом к лицу с кем-то, кого не хотела видеть. И теперь ей предстояло справляться с последствиями. В одиночку. — Что ты здесь делаешь? За миллисекунду Гермиона нацепила на лицо маску хорошо отработанного безразличия. — У нас свободная страна, не так ли? Глаза Рона сузились от едва скрываемой ярости. — Пришла повидаться со своим парнем, да? Брови Гермионы сошлись в мгновенном замешательстве, но потом она вспомнила о статье. Конечно, Рон поверил бы, что это правда. — Что-то не могу припомнить, когда моя жизнь вдруг стала тебя заботить. — Ты забываешь, что я когда-то был частью твоей жизни, не только как твой парень, но и как твой лучший друг. Гермиона не могла не заметить горечь в его голосе, и ее ответ прозвучал немного мягче, чем она намеревалась. — Я не забыла, Рон. — Тогда, если ты не забыла, почему тебе так легко двигаться дальше? — Легко? — пораженно переспросила Гермиона. — Ничто в моей жизни не было легко, Рон. Он не дал ей ни минуты для объяснений. Он просто перешел в наступление. — Не стой тут, Гермиона, и не изображай из себя жертву. Ты бросила нас, помнишь?! Более мягким голосом Рон добавил:  — Ты бросила меня. Эти слова жгли ей грудь. Гермиона ощутила, что не может нормально дышать. Он был прав. Она бросила его, но у нее была причина. — Мне так много нужно тебе рассказать, Рон, что я даже не знаю, с чего начать. Я… Слова Гермионы будто встряхнули его. Момент эмоциональной слабости прошел, и глаза Рона вспыхнули безжалостным гневом. — Я не хочу слышать ничего из того, что ты хочешь сказать. Гермиона отбросила все чувства в сторону и упрямо стояла на своем. — Может, ты и не хочешь этого слышать, но я все равно расскажу тебе. Я заплатила за все сполна. Я больше не могу держать это в себе. Я не могу продолжать… — Стоило ли оно того? — спросил Рон холодно. — Он того стоил? Стоил ли он того, чтобы отказаться от всей твоей жизни? Стоил ли он того, чтобы отказаться от меня? Гермиона пристально посмотрела на него. Она не собиралась позволять ему отчитывать ее за то, что она бросила их, когда он сам сделал это дважды. Когда девушка ответила, ее голос был пронизан такими сильными эмоциями, что ей было чрезвычайно трудно даже говорить: — Он стоил всего и гораздо большего. Ты даже не можешь себе представить, насколько он этого стоил. Если бы мне дали еще один шанс повернуть время вспять, я бы сделала это снова; даже если бы знала, что это приведет к таким же результатам. Я бы повторила все это. Глаза Рона затопила боль, и Гермионе пришлось отвести взгляд. Он напомнил ей того восемнадцатилетнего мальчика, которого она оставила стоять посреди гостиной Норы, и ее сердце разрывалось от жалости к нему. Рон понятия не имел, что произошло на самом деле. Он вообще ни о чем не догадывался. Она не оставила ему другого выбора, кроме как возмущаться тем, что она с ним сделала. В то время это казалось правильным, но Гермиона поняла, как же она ошибалась. — А… а что насчет меня, Гермиона? Ты когда-нибудь любила меня? Или это была просто ложь? От его язвительных вопросов у нее навернулись слезы на глаза. — Рон, я… я влюбилась в тебя, когда мне было пятнадцать лет, — это чистая правда. Я любила тебя тогда, поверь, любила, — Гермиона хотела прикоснуться к нему, но знала, что это было неразумно, — но война, и все, что с ней связано, и жизнь, и все, что случилось, и я просто… — она перевела дыхание, чтобы перестать бесконтрольно болтать. Она всегда боялась этого момента, и вот он настал. Ей так много хотелось ему сказать, но слова не шли с языка. Гермиона стояла и смотрела на свои руки, пытаясь восстановить самообладание, хотя и чувствовала, что ее силы внезапно иссякли. — Я совершила много ошибок и приняла достаточно плохих решений, и я действительно сожалею о том, как мы расстались… — Нет! — проревел Рон настолько мощно, что девушка подпрыгнула. Он вздрогнул, как будто она ударила его. — Нет, ты ни капли не сожалеешь. Тебе все равно, ты не… На этот раз Гермиона не дала ему договорить, схватив за плечи так крепко, как только могла своими миниатюрными руками. — Я знаю, я знаю, что легче думать обо мне как о монстре, Рон, но я заботилась о тебе, и я… Он оттолкнул ее руки, отпрянув, как будто ее прикосновение обожгло его. Повернувшись к ней спиной, Рон зажал уши руками. — Я не хочу больше ничего слышать! Рассерженная, Гермиона обошла его и яростным рывком отняла его руки от ушей. Она поймала его пылающий взгляд и закричала: — Мне было не все равно! Мне по-прежнему не все равно! Я сожалела, что оставила тебя! Сожалела! Ты даже представить себе не можешь, как сильно я хотела остаться… На секунду Рон выглядел ошеломленным от этой вспышки, но, покачав головой, он, казалось, очистил свой разум от всех мыслей о ней. Вместо этого он сосредоточился на своей ярости и боли. Среагировав единственным известным ему способом, Рон резко прижал ее к колонне с глухим стуком. Гермиона даже не вздрогнула. — Тогда почему ты этого не сделала, Гермиона? Девушка подумала, что ее должно было напугать то, как Рон возвышался над ней, но это было не так. Нападение было его лучшим защитным механизмом. Поэтому, вместо того чтобы дать отпор, она сделала то, что удивило их обоих. Гермиона обхватила его лицо руками, потребовав этим жестом, чтобы он не только посмотрел на нее, но и выслушал. — Ты не понимаешь, Рон, я не могла остаться. Он сопротивлялся, но она не позволила ему отвести взгляд. Разозлившись, он закричал: — Я не хочу этого слышать! Гермиона крепче сжала его лицо в своих руках. — Я знаю, что ты не хочешь, но это правда, — она не отпускала его, но Рон перестал сопротивляться ей. — Ты больше не ребенок. Ты не можешь просто закатывать истерики и ожидать, что этим удастся убедить меня оставить тебя в покое, — она понизила голос. — Я больше не боюсь правды. — Чт… Роли поменялись, и Гермиона не позволила ему заговорить. — Ты можешь кричать так громко, как тебе, черт возьми, хочется, орать с крыш, разрушить Министерство до основания, но ты должен послушать, Рональд — я осознаю, что время уже упущено, возможно, теперь слишком поздно, но тебе необходимо знать, что я ушла, чтобы не причинить никому боли. Рон схватил ее за запястья и оторвал ее руки от своего лица, оставляя красные следы там, где ее ногти впивались в его кожу. — Ты не должна была ничего делать. — Нет, должна! — худые плечи Гермионы поникли, слезы свободно текли по ее раскрасневшимся щекам. Она не могла продолжать кричать на него. Это было слишком больно. Умоляюще, она продолжила более мягким голосом. — Я не могла остаться… Глаза Рона сузились еще больше. — Чтобы не навредить всем? Ты сказала мне, что уходишь от меня к кому-то другому. Я… — Я с-солгала тебе, — Гермиона не смогла удержать всхлип, когда все ее тело неконтролируемо затряслось. Все болело так сильно. — Ничего из этого не было правдой. Клянусь своей жизнью, когда мы были вместе, не было никого, кроме тебя. Лгать тебе было большой ошибкой, и мне очень жаль. Мне так жаль. Рон выглядел крайне смущенным ее признанием. — Но… но зачем? Гермиона поначалу не могла говорить, потому что ее сердце билось где-то в горле, но сумела успокоиться достаточно для того, чтобы произнести связные слова. — Я… — она посмотрела на пол, потом снова на него. — Рон, я хотела защитить тебя, потому что я любила тебя, потому что я не знала, что еще делать, п-потому что я боялась, что ты возненавидишь меня, потому что Гарри сказал… Рон резко перебил ее: — Гарри? Причем тут, твою мать, Гарри? — Я так много должна тебе рассказать… — Так расскажи, Гермиона! — взмолился он. Она прерывисто вздохнула. Гермиона понятия не имела, с чего начать, поэтому начала с самого начала. — Все началось, когда ты бросил нас в Королевском лесу Дин. Я была расстроена и… Внезапно дверь, перед которой они стояли, распахнулась, и оттуда вышел разъяренный Гарри Поттер. Гермиона быстро заглянула в кабинет, но больше никого внутри не увидела, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась. Она уже знала, чей это кабинет: позолоченное Д. Малфой на двери дало ведьме понять все, что нужно. Скорее всего, у них случилась неприятная ссора, и Малфой так глубоко залез в душу к Гарри, что это заставило его потерять всяческий контроль над собой. Малфою очень повезло, что его кабинет все еще существовал. Находиться под прицелом такого проницательного человека, как Драко Малфой, было не лучшим чувством в мире, но для Гермионы оно было слишком знакомо. В конце концов, он был у нее под кожей почти с самого начала. Малфой просто точно знал, на какие кнопки нажимать. Это был его талант и проклятие для любого, кто попадал ему под горячую руку. И Гарри, казалось, делал это всегда. Он выглядел устрашающе, и Гермионе хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее целиком, потому что этот вариант, похоже, причинил бы ей меньше боли. Гарри взглянул на Гермиону и прищурился, но она успела увидеть вспышку боли и чего-то еще, что она не смогла определить всего за несколько секунд до того, как он все это скрыл. — Что ты здесь делаешь? — холодно спросил он. Сердце Гермионы вышло из-под контроля, бешено колотясь в груди. Мир был размытым видением коричневого и синего. Ее голова без устали пульсировала; казалось, что кто-то несколько раз ударил ее по затылку тупым концом топора. И вот так, ее нервы сдали, и Гермиона Грейнджер впала в панику. Ну, она всегда думала, что панические атаки — это что-то вроде оксюморона. — Что ты здесь делаешь? — повторил Гарри, но его голос звучал так, как будто он говорил в замедленной съемке. Как бы медленно он ни говорил, его эмоции были очевидны. Горькая обида в голосе и ледяной холод с его стороны были невыносимы для нее. Не говоря ни слова, Гермиона развернулась на каблуках и побежала обратно в слепом отступлении. Она распахнула дверь и помчалась по коридору с ловкостью бегуна на длинные дистанции; навык, которого не замечала у себя раньше. Это было глупо, она действительно знала это, но вся гриффиндорская храбрость в ее крови не могла удержать ее там. Гермиона могла справиться с одним из них, но не с обоими. И уж точно не одновременно. Однако она не успела пройти и двадцати метров, как опомнилась и резко остановилась. Мерлин, она не могла продолжать в том же духе. Она не могла продолжать убегать от всего. В прошлом она никогда так не поступала; Гермиона всегда сталкивалась со своими проблемами лицом к лицу. Но со времени своего печально известного бегства из Лондона она так много бегала, что это вошло в привычку. Ну, теперь уже нет. Гермиона не собиралась больше бегать ни дальше, ни дольше; ни от Рона, ни от Гарри, ни от того ада, который начнется, как только она скажет правду. Жизни были бы разрушены, а дружеские отношения изменились бы навсегда, но она больше не могла нести все это на своих плечах. Как она и сказала Рону, она искупила свои грехи. Две пары ног замедлились и остановились позади нее. Гермиона обернулась и увидела Рона — слева от Гарри. Она приказала себе дышать — это было все, что она могла сделать в данный момент. Дышать. Это был он. Последний бой Гермионы Грейнджер — и она была готова. Ну, по большей части. Рон заговорил первым: — Почему ты убегаешь от нас? — его голос не был таким напряженным, как раньше, и она не была уверена, из-за чего. — Почему ты продолжаешь убегать от нас? — Я не убегаю ни от кого из вас, — сказала она ему и добавила после короткого вздоха. — Больше нет. — Пошли, Рон, — взмолился Гарри. — Она не может сказать ничего, что могло бы что-то изменить… — Гарри, ты, как никто другой, знаешь, что мне есть что сказать. Подавленный Рон спросил: — О чем она говорит? — Ни о чем. — Ни о чем? — Да, ни о чем. — Знаешь что, с меня хватит, — горячо сказала Гермиона. — С этим покончено. Я больше не буду это терпеть. Мне до смерти надоело, что ты обращаешься со мной как с мусором! Рона я могу понять, но ты… Гарри, я ничего тебе не сделала! Гарри отшатнулся, как будто она ударила его по лицу заклятием. — Ты мне ничего не сделала? — он повторил эти слова, и его ноздри раздулись от ярости. Он напомнил ей быка за несколько секунд до того, как тот бросится в атаку. — Какого черта… ты, блядь, серьезно, Гермиона? Разве ты не помнишь наш последний разговор? Она не собиралась отвечать ни на один из его вопросов, но она не могла лгать себе. Гермиона вспомнила их последний разговор. О, как же она была права. Они оба пожалеют об этом. Но Гермиона постаралась остаться настолько спокойной, насколько могла, не оказывая Волдеморту посмертной услуги и не убивая великого Гарри Поттера голыми руками. — Знаешь, для человека, который не делал ничего, кроме как плевал мне в лицо с тех пор, как я вернулась, у тебя слишком много вопросов. — Ты… — Может быть, — наконец задумчиво заговорил Рон, — может быть, пришло время для некоторых ответов. Может быть, пришло время сказать правду. — Я уже знаю правду, Рон, — Гарри сердито сплюнул, скрестив руки на груди. Гермиона моргнула, но сохранила контроль над своим дыханием. Рон посмотрел на своего лучшего друга с обидой, застывшей в голубых глазах. Она видела, что Рон не может подобрать слова. И Гермиона тоже. — Что? — спросил он в крайнем замешательстве. — Т-ты знаешь… — Нет, он не знает правды, — Гермиона тяжело вздохнула. — Он ничего не знает. И ты тоже не знаешь. — Я знаю достаточно! — закричал Гарри. И без того вспыльчивый, Рон все больше и больше терял над собой контроль из-за сдерживаемого раздражения. — Кто-нибудь скажет мне, что, блядь, здесь происходит? Гермиона выдохнула его имя и откинулась на одну из многочисленных колонн, выстроившихся вдоль коридора. — Рон, я… Голос Гарри прервал ее. — С меня хватит, пошли. Ее внутренности словно засунули в бурлящий котел, ярость и боль клокотали в глубинах ее души. С каждой секундой давление в ее голове и груди становилось все сильнее, все интенсивнее. Гермиона достигла точки кипения. — Мы еще не закончили. Она едва могла дышать, и ей действительно этого не хотелось. Было больно дышать. Ей казалось, что все стены надвигаются на нее, смыкаясь вокруг нее мучительным образом. Но Гермиона должна была это сделать, и она должна была сделать это сейчас, пока у нее не сдали нервы. Боль в ее голосе была слишком заметна. — С каких это пор ты такой грубый, безразличный и злой, Гарри, с каких пор? Мы были лучшими друзьями. Мы так много пережили вместе. Мы… — Гермиона судорожно вздохнула, не желая заканчивать предложение до конца. — Я вернулась, не ожидая прощения. — Ты и не должна… ты не заслуживаешь нашей дружбы, — Гарри прервал ее болезненной правдой. — Да, я не думаю, что заслуживаю, — сказала Гермиона оцепенело. — И я также не думаю, что хочу этого, но я, по крайней мере, считала, что мы могли бы быть взрослыми в этом вопросе, — Гермиона скрестила руки на груди, когда ее плечо затряслось от боли, вызванной его словами. Правда всегда причиняла боль. — Как ты можешь просить меня быть взрослым сейчас, когда именно ты вела себя как ребенок? — злобно спросил Гарри, подходя к ней ближе. — Я была ребенком, Гарри! — Гермиона наконец взорвалась. — Я была ребенком, когда уехала! Неужели ты не понимаешь? — Как и мы, Гермиона! Ты что, забыла об этом? — выпалил Рон в ответ. Она отрывисто провела пальцами по своим высыхающим кудрям. — Вы не понимаете, ни один из вас не понимает, каково мне было. Я… — И ты не понимаешь, каково было нам! — дрожащие пальцы резко прошлись по рыжим волосам. Слезы наполнили ее глаза, когда Гермиона закричала. — Если бы вы только позволили мне объяснить! — Я, например, не нуждаюсь в твоих объяснениях, — холодно возразил Гарри, но в его словах было что-то другое. Как будто он не был уверен в том, что сорвалось с его губ. — Жизнь ни для кого из нас не была легкой после войны, но это не дает тебе права убегать в Австралию на несколько недель, а потом возвращаться и бросать своих друзей, когда ты была нужна нам больше всего. Гермионе хотелось рвать на себе волосы от раздражения и ярости. — Это все, что тебя волнует? Что я могла сделать, чтобы облегчить твои страдания? А как насчет моих потребностей, Гарри? — она сделала случайную попытку вытереть глаза, но это было бесполезно: слезы не останавливались. — Когда ты увидел меня в Австралии, ты ни на секунду не остановился, чтобы спросить меня о том, что мне нужно. Ты ни на секунду не остановился, чтобы спросить меня, что случилось. Ты никогда не спрашивал меня, почему я была там или что я планировала делать. Ты никогда не спрашивал, потому что тебе было наплевать. Краска сошла с лица Гарри Поттера, и его глаза значительно смягчились чем-то, похожим на узнавание. Он выглядел так, словно уже слышал эти слова ранее. Рон был совершенно растерян, и ему это ни капельки не нравилось. — О чем она говорит? Ты видел ее в Австралии? — он быстро заморгал, пытаясь осмыслить то, что она сказала. — Но ты сказал мне, что не видел ее… Голос Гермионы был словно камень. — Похоже, я не единственный лжец среди нас. Гарри, заикаясь, пробормотал: — Я… — Ты увидел меня, сидящую на той скамейке, и даже ни о чем не спросил. Ты просто сделал поспешные выводы и поверил в худшее обо мне, — она уныло покачала головой, очищая разум от бушующих эмоций, чтобы продолжить. — После всего, через что мы прошли вместе. После бесчисленного множества ситуаций, когда я стояла рядом с тобой, бросая все ради тебя… ты отвернулся от меня, даже не позволив мне объясниться. Ты предал меня без малейшего колебания. Ты даже не нашел времени выслушать меня и позволить мне сказать тебе правду. — Я думал, что знаю правду, — смиренно изложил Гарри. — Ну, очевидно, ты думал неправильно. Взволнованный голос Рона отчетливо прозвучал посреди беспорядочного, эмоционального пространства битвы. — О чем ты говоришь? Кто-нибудь, пожалуйста, объясните мне, что, черт возьми, здесь происходит? — Я видел ее, — прошептал Гарри голосом, который могли слышать только они трое, — я видел ее в Австралии. — Я это уже понял, — прорычал Рон. — Но это еще не все… — он замолчал и, глубоко вздохнув, признался. — Я… я знал, что она не бросила тебя ради кого-то другого. Это застало Гермиону врасплох. Ей потребовался каждый мускул на лице, чтобы не выдохнуть. Как он узнал, что она солгала? Что именно он знал? В течение многих лет она полагала, что Гарри не знал ничего, кроме того, что, как ему казалось, он видел, но теперь… теперь она задавалась вопросом, что еще он знал и что еще он держал при себе. Гнев Рона был практически осязаем. — Почему ты позволил мне поверить в эту ложь, Гарри? Почему ты солгал мне об Австралии? — как бы Рон ни чувствовал себя в начале, к тому времени, когда он произнес последнее слово, его голос был тверд. Он хотел получить ответы на свои вопросы. Гарри неловко потер затылок. — Я… я не знаю. Я имею в виду, я не хотел говорить тебе, что она на самом деле там делала… — Да, когда ты даже сам не знал, — возразила Гермиона. — Я думала, что ты в первую очередь будешь задавать вопросы, прежде чем решишь начать атаку на кого-либо. — А что, черт возьми, я должен был думать, Гермиона? — закричал Гарри в раздражении. Ему явно не нравилось, когда на него нападали с двух сторон. — Ты просто была там, а потом стала защищаться и… — Я начала защищаться, потому что ты начал зачитывать приговор до того, как я смогла изложить всю ситуацию! Ты сделал все только хуже… — Что отличает тебя от всех нас? — крикнул волшебник с волосами цвета воронова крыла. — С чего ты взяла, что ты такая особенная? Мы все сражались, и мы все должны были исцелиться! — Да, — немедленно вмешался Рон, — Что заставило тебя думать, что ты проходишь через вещи, которые мы бы не смогли понять? Теперь Гермиона лучше понимала чувства Давида до того, как он выступил против великана Голиафа. Она понимала, каково это — быть в меньшинстве и подавленной. Она понимала, каково это, когда вся надежда потеряна. Она понимала «мужество в бою» в его самом естественном смысле. Она все понимала. Но, в основном, она понимала, что не собирается трусить. Не сегодня и не перед ними. По какой-то причине Гермиона просто знала, что может добиться успеха. — Мы проходили через то же самое! — Гарри перекричал ее мысли. — Да! — Рон согласился со всей искренностью. Она была против мужчин, с которыми когда-то стояла рядом. О, как все изменилось. — Почему ты думаешь, что ты проходила через вещи, которые были за пределами нашего понимания? — горько-сердитый голос Рона заставил что-то щелкнуть и ударить ей в голову. И Гермиона пустилась во все тяжкие. — В том-то и дело. Вы бы не поняли. Вы оба не могли понять, через что я проходила в то время. А Гарри… Гарри даже не остановился и не уделил мне времени, чтобы выяснить это, — Гермиона закричала так громко и так страстно, что ее голос дрогнул. Она сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Ее горло ужасно жгло. Они дали ей минуту передышки, но та закончилась слишком быстро. — Жизнь не прекрасна, Волдеморт убил мою… — Я слышала все о твоих потерях с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, Гарри, ты думаешь, ты единственный, кто пострадал от рук Волдеморта? Война еще не закончилась для всех, и уж точно не закончилась для меня. — О чем ты говоришь? Война закончилась почти шесть лет назад. — Война с Волдемортом, да, но не… — Ты прошла через это, ты выжила, и твои родители… — Мои родители? — Гермиона собралась с силами, чтобы сказать правду. — Мои родители мертвы, Гарри. Они были убиты во время вторжения в дом. Я ничего не могла сделать… — ее голос затих в тишине зала. Слабый, сдавленный всхлип вырвался у нее, когда она заплакала. — Они так и не вспомнили обо мне, — и, как будто она только что осознала это снова, она безнадежно прошептала. — Их больше нет. На трех героев войны опустилась тишина, достойная старинных мальтийских катакомб. Горе и отчаяние витали в воздухе. Гермиона стояла на коленях рядом с колонной, а ее самые давние друзья смотрели на нее сверху вниз; их глаза были полны стыда и беспокойства. Ей казалось, словно ее родители умерли заново, горе, которое она едва позволяла себе чувствовать, почти переполнило ее. Кто-то сделал шаг вперед, и Гермиона стукнула кулаком по земле; ее голос был холоден, как арктический бриз, но она не скрывала своих страданий. — Не подходи ко мне. — Гермиона, я не знал, — печально сказал Гарри. — Ты не спрашивал, Гарри, — каким-то образом Гермиона собрала всю свою внутреннюю силу и поднялась на ноги, стирая с лица любые признаки слабости, но внутри она была искалечена. — Ты не спрашивал. — Откуда мне было знать? Ты ничего не сказала. Бледный Рон заговорил слабым голосом. Казалось, он сдерживал свои собственные слезы. — Ты сказала мне… — Я знаю, что я сказала. Мне не нужна была твоя жалость. Он выглядел обиженным. — Жалость? Я только что потерял своего брата. С чего бы мне тебя жалеть? На этот вопрос у Гермионы не было ответа. Она была его опорой после смерти Фреда, никто не мог этого отрицать. Рон открылся ей, позволил поддерживать его и облегчать его разум и боль. Честно говоря, она была так поглощена собственным горем, что не осознавала, что Рон мог бы предложить ей немного утешения. Или, по крайней мере, он мог бы попытаться, если бы она дала ему шанс. Гермиона знала, что ошибалась, но теперь она поняла, что, возможно, тоже была немного эгоистичной и слепой. Но к тому моменту ей пришлось принять столько боли, что та затерялась где-то глубоко внутри нее. — Я не знаю, я просто не знаю, — ее голос был сдавленным. — Так много всего происходило, слишком много. Я должна была сказать тебе правду, но я не могла. Я не хотела тебе ничего говорить. Рассказав тебе, я открыла бы путь для шквала вопросов, на которые я просто не смогла бы ответить. Гермиона не знала, что еще ему сказать. — Так вот почему ты ушла? — спросил Рон, подходя ближе. — Нет, — она отступила к колонне. — Но почему, Гермиона, почему ты ушла? — он продолжал приближаться все ближе и ближе, пока не оказался всего в двух метрах от нее. Голосом, который был едва громче шепота, Гермиона сказала ему: — Я же говорила тебе. Мне пришлось уйти. Мне пришлось уехать. — Просто будь честной. — Ты будешь ненавидеть меня больше, чем сейчас. — Я не ненавижу тебя, Гермиона, — слова Рона были пронзительными и мягкими. — Я хочу, правда хочу, но не могу. Ее плечо затряслось, когда полились слезы. Она была уверена, что выплакала все слезы, с которыми могло справиться ее тело, но, увы, она ошибалась. Было легче думать, что Рон ненавидел ее, потому что не знал правды, и узнать, что он не ненавидел ее, было так же приятно, как и больно. Он не ненавидел ее тогда, что ж, он определенно возненавидит ее сейчас. — Ты возненавидишь меня, — Гермиона жалобно заплакала. Рон отступил на несколько шагов. — Я не буду. — Нет, будешь, — она безудержно рыдала. — Скажи мне! — Рон посмотрел на Гарри, который выглядел пугающе бледным и виноватым. Он, очевидно, все еще был ошеломлен новостью, которую она им сообщила. — Расскажи нам! — Этого не должно было случиться. Это не должно было случиться вот так. — Послушай, очевидно, что она не собирается признаваться, — неосмотрительно произнес Гарри, его голос был не громче шепота. Глаза Гермионы сузились. — Ты не представляешь, как это тяжело для меня. — Но Малфой знает, — Гарри сообщил об этом так, словно сам только что это понял. Глаза Рона расширились. — Что? — убийственный взгляд устремился на Гермиону. — Ты сказала Малфою раньше, чем нам? Я думал, что мы были… — Не говори, что ты думал, что мы были лучшими друзьями, — она вызывающе посмотрела на него. — И он твой друг? Ублюдок, который издевался над нами в школе, твой друг? — парировал Гарри. — Наши отношения не имеют значения. Я сказала ему правду по причинам, которые тебя не касаются, — и это было правдой. — Почему я должна позволять узнать вам двоим? — серьезно ответила она, качая головой. Гермиона прикрыла горло рукой, потому что оно чертовски болело. — Как ты смеешь! — Гарри кипел. — Как ты смеешь стоять здесь после пяти лет и говорить нам такое! — Ты бросила нас! Мы не оставляли тебя, Гермиона! — закричал Рон. Гарри взял инициативу в свои руки, когда они оба направились к ней. — Это ты убежала! — Это ты бросила нас! — Ты единственная, кто никогда не отвечала! — Ты та, кто исчез в Италии! Они прижали ее спиной к стене. Буквально. Они были слишком близко. Ярость. Слепая ярость пронзила ее плоть и горела в венах, обжигая язык, даже когда она бросила ему свои слова. — Я сделала то, что должна была сделать! — Гермиона оттолкнула Гарри от себя. — Я сделала то, что считала лучшим! — Оставить своих друзей — это то, что ты считала лучшим? — пошатнувшись, Гарри закричал в ответ. — Мне было все равно… Гермиона изо всех сил оттолкнула Рона. — Ты сделала это совершенно очевидным! Ты поступила так, как было лучше лишь для тебя самой! — Нет, я сделала то, что было лучше для моего сына! Часть вторая: Линия жизни. Не было ничего, абсолютно ничего, кроме удушливого безмолвия, которое рикошетом отражалось от стен вокруг. — Он был единственным, что имело значение, — ее измученный голос дрогнул и понизился при виде их изумленных лиц. Гермиона была полностью опустошена, но ей было все равно. — Я выбрала своего сына; если бы мне дали еще один шанс, я бы сделала это снова. Я бы ничего не поменяла, — тихие слезы текли по ее щекам, но у нее не было сил рыдать так, как ей хотелось. Гермиона всегда думала, что молчание — золото, но эта тишина была ужасающей. Гарри застыл, потрясенный, а Рон был настолько бледным, словно вся кровь в его теле испарилась. — Твой с-сын? — Рон заикался, проводя рукой по своим рыжим волосам, словно пытаясь переварить ее слова. — У тебя был сын? У нас был сын? Ее сердце развалилось на части от почти обнадеживающего тона в его голосе и от того, что она собиралась ему сказать. — Нет, — жалкий всхлип вырвался из ее горла, — Рон, мне жаль, но у нас не было сына… — она перевела взгляд на Гарри и прошептала голосом, который могли понять только они трое. — У нас был сын. Больше ничего не было сказано. Гарри выглядел так, словно его сбил автобус «Ночной рыцарь»; эмоция за эмоцией проносились по его бледному лицу, каждый мускул его тела напрягся. Но выражение шока и боли на лице Рона говорило более чем достаточно. Он выглядел так, словно жизнь, какой он ее знал, закончилась — и так оно и было. Для них всех. Но она знала это и понимала. Гермиона хотела сказать что-нибудь, что угодно, чтобы облегчить их боль, но что она могла сказать? На ней и так было слишком много. Они оба выглядели так, словно правда о сыне Гермионы физически ранила их обоих, но бедный Рон выглядел так, словно воспринял эту новость тяжелее. И она понимала, почему. Между ними была любовь, и она была настолько же реальной, насколько болезненной была правда. Гермиона просто не могла представить, что чувствует Рон. Он прислонился к противоположной стене, одной рукой держась за живот, как будто в него выстрелили, а другой вцепившись в рыжие волосы. Гарри, напротив, стоял неподвижно, пока её слова доходили до него; перышко могло бы сбить его с ног. Голос Рона был хриплым от страдания: — Как… — он покачал головой, словно мысль о «как» вызывала у него физическую боль. — Когда это с-случилось? Гермиона смотрела на него глазами, полными слез. — Рон, не надо…  — Нет! — прорычал Рон, и его разбитое выражение лица разъедало ее душу. Это было лицо, которое она никогда не забудет. — Скажи мне правду! Когда это случилось? — Это… это случилось дважды, — Гарри заговорил почти шепотом. — Дважды! — Да, — трезво кивнула Гермиона, но печаль и горе нависли над ними плотным облаком. — Первый раз это была ошибка, сразу после того, как ты оставил нас в лесу Дин. Второй — в ночь последней битвы, — мрачно сказала она ему. — МакГонагалл устроила Гарри в отдельной комнате, чтобы он мог отдохнуть, и после того, как ты уснул, я пошла проверить его, а он был так расстроен и… — Гермиона запнулась, жалобно глядя на свои ноги, когда снова и снова вспоминала ту ночь. — В ту ночь мы договорились, что это больше никогда не повторится; мы договорились, что вернемся к своим партнерам и забудем о случившемся… У нее не хватило духу рассказать ему все остальное, но она помнила это отчетливо. Гермиона ушла к Рону, а Гарри — к Джинни. Первые несколько недель были странными, но чудесными… пока все не изменилось. Рон выглядел ужаснувшимся, потом несчастным, потом задумчивым и, наконец, тоскливым: — Но мы… после этого, — заикался он. — Я имею в виду, откуда ты знаешь, что отец не я? Эта мысль пронеслась у нее в голове, как только Гермиона узнала о своей беременности. Предполагаемая неделя зачатия, которую ей назвал врач в Сиднее, не исключала ни того, ни другого. Она надеялась и молилась, что отец ребенка — Рон, но одних молитв было недостаточно. Молитва не могла изменить того факта, что она и Рон были более осторожны, чем она и Гарри. Ничто не было идеальным, она знала это, и поэтому решила, что ей необходимо узнать правду. — Я взяла образец твоих волос в ту ночь, когда мы расстались, — Гермиона обхватила свое тело руками, пока говорила. — Я не была ни с кем, кроме Гарри. Через неделю я пошла на прием к маггловскому специалисту. Я рассказала ему о ситуации, и он изучил волоски. Он сказал мне, что может провести тест с этим материалом, но только после рождения ребенка. Так что через три месяца после рождения Мэтью он провел тест… Рон, — икающий вздох вырвался из ее губ, — я ушла, потому что не знала, кто отец, я ушла, чтобы защитить своего сына, я ушла, чтобы защитить тебя от правды, я ушла, потому что не хотела, чтобы ты узнал это от кого-то, кроме меня, я ушла, потому что испугалась… Я ушла по многим причинам, но… — Но что? — Его глаза были безумно печальными и наполненными непролитыми слезами; казалось, Рон уже знал, что она собиралась сказать. Слезы продолжали течь по ее несчастному лицу. — Но я не вернулась… — Гермиона тяжело и хрипло вздохнула, ее губы дрожали. — Я не вернулась, потому что он… он не твой. Рон погружался все дальше и дальше в себя, а она могла только наблюдать. Ее сердце обливалось кровью за него; оно обливалось кровью за них всех. — Это была ложь, — мрачно произнес Рон. Гермиона нахмурила брови. — Что… — но Рон не смотрел на нее. Нет, его взгляд был прикован к застывшему Гарри Поттеру. — Ты сказал мне, что воспринимаешь Гермиону только как сестру, что между вами ничего не было… Ты сказал мне это в ту ночь, когда я победил крестраж! Впервые с тех пор, как она призналась о своем сыне, Гарри моргнул и посмотрел на Рона. — Я… — Не надо, — огрызнулся Рон. — Я не хочу это слышать. Я не хочу слышать твой голос. Ты только и делаешь, что лжешь. — Я солгал, чтобы защитить тебя, — объяснил Гарри. Рон чуть не сошел с ума. — Если кто-то еще скажет… — Рон сердито хмыкнул. — Все лгали, чтобы защитить меня, но я в этом не нуждаюсь! Мне не нужна всеобщая защита! Я не чертов ребенок! Гермиона потеряла дар речи. — Я… — Рон дико огляделся вокруг. Любой мог видеть, что ему было очень трудно смириться с правдой. Гермиона хотела облегчить его боль, но он зашел слишком далеко в своем горе, и ей пришлось готовиться к повторной битве. — Я должен уйти. — Подожди! Просто послушай меня! — крикнул Гарри. — С меня хватит! Блядь! — Рон прикрыл глаза и в изнеможении провел руками по лицу. — Я не могу даже смотреть на тебя. Ни на одного из вас. Я даже не знаю, что делать. Я должен… — Рон. Я тоже не знаю, что делать, но давай просто поговорим об этом, — Гарри умолял. Рон покачал головой, словно от одной мысли о разговоре об этом у него заболел живот. Его дыхание было неровным и вырывалось спазмами. — Нет! — закричал Рон, его глаза и щеки были мокрыми от слез. — Я не хочу говорить об этом! Я не могу даже задуматься об этом. Меня просто тошнит от этого! Я не могу, я просто не могу, — и он сломался. Он плакал злыми, обиженными слезами человека, который только что понял, что все, во что он верил, было ложью. Его руки тряслись от ярости, когда он искал свою палочку; его тело содрогалось от горя. Рон плакал, а Гермиона плакала из-за него. Он не мог смотреть на них. Он не мог говорить с ними. Рон физически и душевно не мог находиться рядом с людьми, которых когда-то называл своими лучшими друзьями. И он отказывался быть ими дальше. Гарри попытался снова: — Рон… Рон впервые направил свою палочку на друга и, медленно отступая назад, усмехнулся. — Держись, блядь, от меня подальше. Вот так незаурядное, великое «Золотое трио» превратилось в разбитый дуэт. В течение нескольких минут после ухода Рона родители Мэтью Грейнджера ничего не говорили и не смотрели друг другу в глаза. Гермиона не дышала. Не двигалась. Она просто наблюдала за Гарри. Она смотрела, как он прорабатывает все в уме. Она наблюдала, как на его лице отражается множество эмоций. Гермиона понимала, что просто тянет время перед началом настоящей битвы. Это был бой, который преследовал ее в мыслях, но теперь это была ее реальность. Любое неверное движение могло привести ко второму раунду, хотя они оба не были готовы. Рассказывать Гарри и Рону было ужаснее, чем она могла себе представить; боль в груди была невероятной и удушающей, но в то же время она чувствовала… она чувствовала себя странно. Легче. Как будто груз на ее плечах немного уменьшился. Она снова могла дышать. Это было горько-сладкое облегчение, которое пришло вместе с душевной болью и отчаянием. Спор начался с одного слова сломленного волшебника. — Почему… Гермиона простонала. Только не это. Но Гарри покачал головой. Его голос был едва выше шепота, когда он спросил: — Почему ты мне не сказала? Она знала, что он собирался спросить об этом, но это знание не облегчило ответ. — Я пыталась. Я честно пыталась, — Гарри просто нужно было верить в нее, даже когда у него не было другой причины. — Клянусь, но ты не слушал меня. — Ты должна была заставить меня слушать! — Я не могу заставить тебя сделать что-либо! Никто не может! У тебя свои взгляды, Гарри. Ты… — Гермиона сделала еще один успокоительный вдох. — Я пыталась сказать тебе, что беременна и оставлю ребенка в тот день на скамейке, но ты… — Я думал, ты собиралась сделать аборт! — А я думала, что ты говоришь мне, что я совершаю ошибку, оставляя ребенка! Они смотрели друг на друга в течение короткого мгновения. Столько драмы, душевной боли и страданий родилось из-за такого простого недоразумения. — Почему ты не написала ответ? Почему ты не сообщила мне об этом в письме или…как-то еще? Гермиона растерянно моргнула. — В каком письме, Гарри? Я никогда не получала от тебя писем. — Но ты должна была. И вот они вернулись к исходной точке. — Послушай меня! Я не получала письма! — Я отправил его тебе на следующий день после твоего отъезда! Я пытался извиниться за все, что я сказал в Австралии, я надеялся, что мои извинения вернут тебя домой. Мне было все равно — я просто хотел, чтобы ты вернулась, — его глаза были затуманены, и она знала, что он погрузился в воспоминания. — Но ты так и не написала ответ, и я просто предположил, что ты… — Это твоя проблема, Гарри: ты слишком много предполагаешь. — Может быть, и правда, но ты держала меня вдали от моего сына. Гермиона снова встала на защиту. — Чтобы защитить его. Чтобы защитить тебя и Рона! — Нет, ты сделала это, чтобы защитить себя! — Защитить себя? — Гермиона осеклась. — Я не защищала себя! Я мучила себя! Я держала это прекрасное бремя в своем животе девять месяцев и в своем сердце последние пять лет! Я скрывала болезненную правду только для того, чтобы ты не чувствовал ее — чтобы никто не чувствовал ее! То, что я сделала, было бескорыстно! — Нет, то, что ты сделала, было эгоистично! Ее руки дрожали, а тело расслабилось, прижавшись к колонне, но она больше ничего не сказала. Возможно, в некотором роде он был прав. — И что хорошего в этом было, Гермиона? Что хорошего в том, чтобы держать это в секрете? В конце концов, ты все равно причинила всем боль! — Я не могла больше лгать! Это убивало меня! — она понизила голос. Она должна была сказать ему, и должна была сказать прямо сейчас, пока его внимание было приковано к ней. — Кроме того, больше нет причин скрывать… Сбитый с толку, Гарри прошептал: — Что ты имеешь в виду? Она не могла дышать, ее руки тряслись, а губы дрожали. Гарри начал кричать на нее: — Скажи мне, Гермиона! Скажи мне, что ты имеешь в виду! Ее несчастное маленькое тело стало сотрясаться, и Гермиона посмотрела ему в глаза. — Гарри, — прошептала Гермиона сквозь туман своих рыданий, — он ушел. Глаза Гарри слезились. — Что значит «он ушел»? — Я не могу… — она задрожала, каждый мускул в ее теле стал совершенно твердым. — Он умер. Гарри моргнул. Он моргнул и уставился на нее, как будто не понимая. А когда осознание пришло, то сделало это так быстро, что Гарри зашатался. Как будто он больше не мог удержать свой собственный вес. Гермиона могла слышать, как с каждым мгновением его сердце разбивается все сильнее и сильнее. Теперь она лучше, чем прежде, понимала, какая у него была жизнь. И ей было очень жаль его. Гарри тоже потерял столько людей за свою короткую жизнь — и только что потерял еще одного человека, которого так и не успел узнать, обнять, полюбить… Судьба не была другом ни для одного из них. Гермиона могла лишь наблюдать за тем, как он ломается. Его руки сжались в тугие кулаки, и он закрыл ими свое лицо. — Ты… ты говоришь мне, что у меня есть сын, а потом говоришь, что он умер. Это просто жестоко, Гермиона. Это просто… — его голос оборвался, слезы безудержно лились по пепельным щекам, — Это просто… я ненавижу тебя. Она закрыла глаза и, хотя пыталась, не могла заставить себя перестать плакать. Потому что в этот момент она тоже ненавидела себя. — Мне так жаль, — задыхалась Гермиона. — Мне так жаль. Она не могла этого вынести. — Почему ты сказала мне? — он кричал на нее, быстро продвигаясь вперед. — Почему ты не могла просто оставить все как есть? — он прижал ее спиной к колонне, крепко схватив за плечи. — Стой! — его пальцы больно впивались в ее кожу. — Гарри! Прекрати! Ты делаешь мне больно! Он тут же отпустил ее и запустил пальцы в свои спутанные волосы, плача. Гермиона никогда не видела его таким горюющим. Ни когда умер Седрик. Ни когда Сириус провалился сквозь завесу. Ни когда умер Дамблдор. И даже после финальной битвы, когда скорбь была так близка для всех них. Ничто не могло сравниться с той мукой, которую она наблюдала сегодня. И внезапно ничто больше не имело значения. Ни их прошлое, ни их настоящее, ни даже их будущее. Ничто не имело значения. Он знал правду и был так же сломлен, как и она. И Гермиона приняла его в свои объятия. Она ничего не ожидала, но получила взамен все, хотя бы на несколько мгновений. Она не ожидала, что он обнимет ее, но Гарри обнял. Она не ожидала, что он зароется лицом в ее шею, но он это сделал. Она не ожидала, что он будет слушать ее, когда она рассказывала об их сыне, но он слушал. — Мэтью родился шестого февраля ровно в два часа ночи. Его вес был пять фунтов и две унции, а длина — двадцать три дюйма; у него был твой подбородок, твои ресницы, твои манеры, твои руки и твои волосы. Ничто в мире не могло заставить его успокоиться, и, я думаю, ему это нравилось. Я… — Пожалуйста, остановись, Гермиона. Я… — его голос сломался, — Я не могу. Я не могу слушать… — и он оттолкнул ее; его печаль сменилась яростью и негодованием. — Гарри, — прошептала она. — Почему, Гермиона, почему ты сказала мне это сейчас? Она смиренно прислонилась своим измученным телом к колонне. — Я хотела перестать жить во лжи. Я хотела сказать тебе и всем правду. Ты заслуживаешь того, чтобы знать своего сына. — Но он мертв! — Он все еще твой сын! Ты все еще его отец, так же как я все еще его мать! Гарри ударил кулаком по колонне, потому что не посмел бы ударить ее. — Лучше бы ты никогда не говорила мне правду. Лучше бы я никогда не знал. Раздался какой-то посторонний звук, и Гермиона была уверена, что они теперь не одни. — Незнание — это блаженство, — раздался знакомый глубокий, холодный, аристократический голос из тени. — Тебе давно пора узнать эту истину, даже если ты не желаешь принимать все остальные. — Драко Малфой вышел из полумрака и направился к ним, как леопард. Звуки его ботинок из драконьей шкуры эхом разносились по пустому коридору. Черты его лица были холодными и острыми, спокойными и такими же ровными, как и его неторопливые шаги. Гермиона, даже в глубине своего отчаяния, обнаружила, что она была удивлена его появлением лишь наполовину меньше, чем Гарри. — Малфой! — Гарри отошел от нее. — Что ты здесь делаешь? — Я услышал повышенные голоса. Эмоционально истощенный, Гарри проигнорировал новое присутствие и зарылся лицом в свои руки, потрясенный до глубины души и переполненный горем по сыну, которого он никогда не знал. Ведьма с сомнением посмотрела на светловолосого волшебника. Она не так быстро приняла слова Малфоя за правду только по одной причине: она знала его. Гермиона знала его хорошо. И то, что она знала о нем, говорило ей, что он был там дольше, чем сообщил, возможно, с самого начала. Возможно, именно из-за него никто не проходил по этому коридору. Гермиона подумала, что ей следовало бы обидеться на него, но все, что она могла — это ощущать благодарность за то, что у нее есть союзник, хотя она и не знала, что он у нее был. — Ты все проверил, а теперь уходи, оставь нас в покое! — мрачно проинструктировал Гарри. — Думаю, я бы предпочел остаться, — глаза Малфоя переметнулись на Гермиону, и впервые она увидела его беспокойство. Разумеется, оно промелькнуло лишь на мгновение. — Поскольку на всех нас опустилось облако правды, я думаю, что Поттер должен открыть правду, которой он хочет, нет, должен поделиться с тобой. Гарри стал совершенно белым. — Нет. — Нет времени лучше, чем сейчас, — холодно поддразнил Малфой. — Ты ублюдок! — Меня называли гораздо хуже, поверь мне. И я могу признать, что уже давно им являюсь. — Малфой, — нерешительно начала Гермиона, — сейчас не время и не место. — Это идеальное время. Ты рассказала ему правду, и теперь ты должна узнать тоже. Гарри Поттер достиг предела. — Ты думаешь, он другой? Ты думаешь, он изменился? — раздраженно спросил он. — Он ни капли не изменился. Он все еще паршивый… Малфой лениво пожал плечами. — Возможно, да, возможно, нет — кто ты такой, чтобы судить меня? Ты не лучше меня. Прислонившись к колонне, Гермиона на мгновение закрыла глаза. Она просто не могла больше этого выносить. Она просто не могла больше выносить крики и вопли. Ей казалось, что она кричала весь день, и она была просто измотана. Она просто хотела, чтобы все это закончилось, но пока что это было не так. Гермиона просто хотела уйти, но не могла пошевелиться. Она хотела, чтобы ее увели, но она стояла и слушала спор двух мужчин. Она прислонилась к колонне, не в силах стоять на ногах. — Я даже не знаю, зачем я тебе это сказал! — Гарри кричал на Малфоя. — Все, что ты собираешься сделать — бросить мне это обратно в лицо! Это чертовски типично для тебя! Пинать кого-то, когда он упал! Это заставляет тебя чувствовать себя мужчиной? Глаза Малфоя сузились. — Я был мужчиной гораздо дольше, чем ты, Поттер. Яд в его голосе заставил Гермиону вздрогнуть. — Думаю, я с удовольствием расскажу Гермионе о подробностях нашего тет-а-тет. — Пошел ты! — сердито ответил Гарри. — Мой сын мертв, а я даже не знал его, и я даже не знаю, что чувствовать! Моя дружба с Роном закончилась! Ничто уже не будет прежним, а ты тут пытаешься испортить все еще больше! Гарри вскинул руки. — Давай, расскажи ей! Расскажи ей все, что ты знаешь! — Драко, — голос Гермионы был едва выше шепота. Но он услышал ее, и звук ее единственного слова на мгновение остановил его. — Все, — сказала она ему сурово. — Больше никаких ссор. Пойдем, — изнеможение не позволило ей продолжить. По непонятной даже ей самой причине Гермиона потянулась к нему одной рукой. Она просто хотела уйти. Быстрее. Малфой пристально смотрел на нее. — Ты должна знать все. — Может быть, я уже знаю. — Может, и не знаешь, — огрызнулся Малфой. Гермиона слабо покачала головой. — Может быть, мне это сейчас не нужно, — она вытерла мокрое лицо, но это не помогло. — Дело сделано. Я все им рассказала, — ее сердце ныло. Он пристально смотрел на нее. Гермиона могла слышать Гарри, но он звучал так далеко. Малфой метался туда-сюда между ней и Гарри, но в конце концов он вздохнул, стиснул зубы и вытащил ее из угла, взяв за протянутую руку. Его ладонь и следующие слова были грубыми, но прикосновение было нежным, и нежность была как раз тем, что ей было нужно в этот момент. — Хорошо, — наконец отрезал Малфой, — я остановлюсь. Он и так достаточно сожалеет без каких-либо дальнейших приумножений с моей стороны. Другой волшебник с ненавистью посмотрел на него. — Ты понятия не имеешь о том, через что я сейчас прохожу. — Нет, не имею, — усмехнулся Малфой, двигаясь позади Гермионы и положив вторую руку ей на плечо. — Как я уже говорил тебе, Поттер, мир не бывает черно-белым. И тебе давно пора это понять, а жизнь, похоже, лучший учитель. И затем он повел ее прочь. Когда она оглянулась на Гарри, пока Малфой вел ее обратно в направлении своего кабинета, Гермиона ожидала, что это будет ее переломным моментом. Что она сломается раньше, чем сможет уйти. Она ждала, что ее захлестнет такое количество эмоций, что сердце перестанет биться. Что стены, окружавшие ее, рухнут на землю как карточный домик. Но впервые за все время, как ни странно, Гермиона ощущала безумный горько-сладкий покой. А ее укрепления, хотя и сильно поврежденные, в большинстве своем остались целыми. Ее стены так и не рухнули, а вот стены Гарри — да.