Сломленная / Broken

Часть первая: Любовь. Гермиона оторвала взгляд от своего чемодана и нервно улыбнулась Гарри, который стоял в дверях ее детской спальни. Он провел рукой по волосам, совсем недавно подстриженным усилиями миссис Уизли, и грустно улыбнулся. Она уезжала. Война закончилась более двух месяцев назад, и, наконец, пришло время встретиться с ее родителями и снять с них чары забвения. Задача была не из легких, но пора было принять ответственность за свои поступки. По поводу поездки Гермионы миссис Уизли испытывала чрезвычайно плохое предчувствие, однако остальным не было до этого никакого дела — они были слишком заняты своей жизнью. Хотя поначалу Гермиона помогала и даже участвовала в стычке в поместье Паркинсонов, она так и не заняла постоянную должность аврора в новом Министерстве. Гарри и Рон получили это звание, но девушка была сосредоточена на других вопросах, таких как ее зарождавшиеся отношения с Роном и частные уроки репетиторства, чтобы она могла пораньше сдать Ж.А.Б.А. Все это, однако, было поставлено на паузу ради предстоящей поездки. Если честно, на самом деле Гарри предлагал поехать с ней, но она отказалась. Впервые за все время их почти восьмилетней дружбы Гермиона чувствовала себя рядом с ним не очень комфортно. — Что ты здесь делаешь, Гарри? Я думала, меня отвезут в аэропорт Билл и Рон. Его новые кроссовки внезапно очень заинтересовали его, и Гарри не собирался от них отвлекаться. — Я просто заскочил попрощаться. — Я попрощалась с тобой прошлой ночью. — Да, — он легонько пнул ногой ковер, — я действительно буду скучать по тебе, Гермиона. Гермиона закрыла свой чемодан. Проверив и перепроверив семь раз, она, наконец, была абсолютно уверена, что у нее есть все, что ей нужно. Деньги (маггловские и волшебные), одежда, документы для нее и ее родителей, волшебная палочка, туалетные принадлежности и книга, в которой написано, как отменить особое заклинание памяти, которое она наложила на своих родителей. У Гермионы было все. Молча пройдя через комнату, она подошла к своему лучшему другу и робко обняла его. — Я тоже буду скучать по тебе, Гарри, но я вернусь через несколько недель. Все зависит от обстоятельств. Как бы ей ни хотелось не обращать на это внимания, но объятия Гарри ощущались иначе. Раньше казалось, что он обнимал ее только потому, что она обнимала его. Это было платонически: его руки всегда касались только верхней части спины, и он всегда отстранялся первым. Теперь, после всего, что произошло между ними, все было вроде бы по-прежнему, но по-другому. Руки Гарри встретились на ее пояснице, когда он прижался к девушке всем телом. Было так интимно то, как он уткнулся лицом в изгиб ее шеи и медленно вдохнул. Как будто он пытался запомнить ее запах, ее объятия, ее волосы, ее саму. Гермиона печально закрыла глаза. Раньше он отпускал первым, но не сейчас. И все, о чем она могла думать в тот момент, было то, что она просто хотела вернуть своего лучшего друга, без всех этих сложностей. Гарри нежно провел рукой по ее волосам и пробормотал слова, которые она не смогла разобрать. Действие было настолько личным, что Гермиона отодвинулась. Разочарование промелькнуло на его лице, и он, казалось, вернулся в свою ставшую привычной оболочку, где его нельзя было достать или, что еще хуже, причинить боль. Его взгляд вернулся к кроссовкам. Гермиона рассеянно коснулась его плеча. — Что случилось, Гарри? — это был такой глупый вопрос. Она не была слепой. — Я просто начинаю кое-что понимать, вот и все. Вероятно, ей не следовало задавать следующий вопрос, но Гермиона проигнорировала тихий голосок, который велел ей отступить. — Что? — Я совершил ошибку, Гермиона, — со всей серьезностью признался Гарри. Это определенно было не то, что она ожидала от него услышать. — Что ты имеешь в виду? Ее лучший друг тяжело вздохнул и отвел взгляд. — Я не должен был отпускать тебя. Грейнджер напряглась и повернулась к нему спиной, надеясь, что этого момента хватит для того, чтобы собраться с мыслями. В конце концов, она догадалась о силе его чувств всего через несколько дней после того, как они пришли к соглашению разойтись каждый к своему партнеру. Гермиона, однако, не ожидала, что он так прямо признается в этом. Она думала, что он сдержит свои чувства, обвинит в этом эмоциональную связь, которая у них была, и оставит все как есть. Если быть честной, ей было нелегко в дни, последовавшие за их соглашением, но она списала это на то, что всегда будет испытывать к нему нежные чувства, просто потому, что он был ее первым. Гермиона понимала, что эмоции, которые она испытывала после того, как они были вместе, не являлись настоящими. Она также знала, что то, что Гарри испытывал к ней, было не любовью, а увлечением и похотью. Она просто думала (нет, надеялась), что его чувства пройдут, и он будет счастлив с Джинни, как они планировали и говорили. Очевидно, все пошло не по плану. — Гарри… — начала Гермиона. Он мягко прервал ее: — Просто выслушай меня… Она решительно покачала головой. — Нет, мы договорились… — Я передумал, — проговорил Гарри в отчаянии. — Ты не можешь передумать, Гарри, — возразила Гермиона, внезапно раздраженная и уставшая от разговора. — Это окончательно, — ее голос понизился, но решительность ее тона никуда не исчезла. — Я люблю Рона. Гарри выглядел так, словно его ударили в живот. — Ты… ты любишь его? Она ответила без колебаний: — Да. Именно так. На мгновение воцарилась тишина, во время которой Гарри обдумывал ее слова. Его глаза горели надеждой, когда он поднял голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Но все меняется… и люди тоже. Может быть, мы слишком быстро договорились, может быть, мы не должны быть с ними, может быть, мы созданы для кого-то другого, может быть, мы созданы друг для друга, может быть… — Это… Глаза Гарри были пронзительно зелеными, а голос мягким. — Может быть, со временем ты полюбишь меня так же, как любишь его. — Я никогда не полюблю тебя так, как люблю его, Гарри. Мне жаль. Это была ошибка. — Которую мы совершили дважды? Брось, Гермиона, это не имеет смысла. — Мы не думали… — Возможно, в первый раз, но во второй… — Прекрати, — раздраженно прошипела она, качая головой. — Этому нет оправдания. — Разве? Вы с Роном официально начали встречаться только на следующий день. — Но я осознавала, в каком мы положении, и я… я и так чувствую себя достаточно плохо. Я знаю, что то, что я сделала, то, что мы сделали, было неправильным. У меня нет никаких ответов на вопрос, почему я сошлась с тобой. Может быть, это было для утешения. Мы потеряли так много людей. Рон был вне себя от горя. Может быть… — Гермиона глубоко вздохнула. — Я больше не хочу спорить об этом. — Что ж, я хочу. — Дело не только в тебе и в том, чего ты хочешь, Гарри. — Я хочу те… Она прервала его, точно зная, что он собирался сказать. — А Джинни? В его глазах была такая честность, когда он ответил: — Я не люблю ее. Гермиона не понимала. — Тогда почему ты все еще с ней? Между ними снова воцарилось молчание. Гарри не ответил на ее вопрос, но она знала ответ. Гарри не хотел оставаться один, а Джинни была идеальным лекарством. Она была надежной опорой, хорошим другом — кем-то, с кем он мог быть, пока не появится Та Самая. Они оба знали, что Джинни никогда не оставит его и не предаст его доверие; молодая ведьма по-прежнему любила его, уничтожая любых других волшебниц, которые хотели его внимания и привязанности. Гермиона застонала про себя при этой мысли. После многих лет убеждений, когда она говорила ей, что между ними с Гарри ничего не происходит и что они просто друзья, она просто должна была пойти и дать ей повод для беспокойства. Если Джинни когда–нибудь узнает о том, что произошло между ними, или о чувствах и намерениях Гарри — она убьет Гермиону. Она ущипнула себя за переносицу при этой мысли, а затем отогнала ее. Быть убитой младшей Уизли не было главной проблемой. Конечно, хотя Гермионе не особенно нравилась Джинни Уизли, но она не одобряла причину, по которой Гарри остался с ней. Это было несправедливо по отношению к ним обоим. Джинни заслуживала такого же счастья, как и все остальные. Она не заслуживала того, чтобы тратить свои годы на мужчину, который ее не любил. Она не заслуживала того, чтобы занять второе место. Гермиона вздохнула. Джинни была так поглощена Гарри, что правда не имела значения, пока он все еще принадлежал ей; пока она была уверена, что он никуда не денется. Что ж, это не делало ситуацию менее ужасной. Но кто она такая, чтобы указывать Гарри, как ему жить? Особенно когда… Гермиона мысленно вздохнула, задумчиво покусывая нижнюю губу. Мерлин, все было в полном, отвратительнейшем беспорядке. — Ты уже знаешь, кого я выбрала. Когда они все превратились из друзей в ебаный любовный квадрат? Она вздохнула и провела рукой по своим густым волосам. Она уже знала ответ. Во всем были виноваты она и Гарри. Это началось в лесу и должно было закончиться ночью финальной битвы, но ничего не закончилось, и Гермиона чувствовала себя беспомощной. Скоро Гарри расколется и все расскажет Рону, а потом… потом все закончится. Все было бы кончено. Назовите ее эгоисткой, но она не хотела, чтобы все закончилось из-за чего-то, что произошло до того, как они начали встречаться. Но Гермиона знала Рона, она знала его характер и его ревнивые наклонности. Нет, он не бросил бы ее сразу, но их отношения закончились бы задолго до того, как они расстались; если в них вообще был бы какой-то смысл. Он никогда не будет смотреть на нее так, как раньше. Неважно, как сильно она говорила ему, что любит только его, все, что Рон будет видеть, это то, как они с Гарри трахаются. Его неуверенность в себе стала бы их погибелью. Скандал разрушил бы две дружбы и двое отношений; не говоря уже о том, что еще больше усилил бы ревность одного человека и, вероятно, заставил бы девушку послать проклятие или двадцать в ее сторону. Гермиона не хотела даже думать о том, что скандал станет достоянием общественности. Мерлин. Их жизни будут разрушены, и ничто уже никогда не станет прежним, если Гарри не возьмет под контроль свои эмоции. Гермиона посмотрела себе под ноги. Она должна была положить конец этому безумию, она должна была прогнать его и изгнать все мысли о ней из его головы. Она должна была это сделать, не только ради него и себя, но и ради всех остальных, кто был в этом замешан. — Гарри, ты не можешь просить меня любить тебя в ответ, потому что я не могу, — твердо сказала ему девушка. — Я не собираюсь обманывать тебя, играть с твоим сердцем или лгать тебе. Я не хочу, чтобы у тебя была надежда на то, чего никогда не произойдет. То, что я чувствую к тебе, Гарри, всего лишь платонические чувства, не более того. Да, мы нарушили границы нашей дружбы, но, в конце концов, ты мой друг. Я хочу, чтобы ты был моим другом… — Я не хочу быть твоим другом! Вот вам и спокойный разговор. — Но это то, кто ты есть! — Гермиона разочарованно провела рукой по волосам во второй раз. — Послушай, — попыталась она объяснить, — то, что ты чувствуешь ко мне, всего лишь иллюзия… Гарри вскипел. — Как ты смеешь… — Я не люблю тебя, — ее голос дрогнул, а глаза наполнились слезами, потому что она знала, что это конец их дружбе, по крайней мере, на данный момент. — Не люблю. Мы сделали такую глупость. — Но я люблю тебя, Гермиона, — его глаза слезились. — Джинни любит тебя, а я нет. Люби ее так, как любишь меня, и обращайся с ней так, как обращался бы со мной, — Гермиона перевела дыхание. — Мне нужно, чтобы ты ушел, Гарри. Мне нужно, чтобы ты ушел прямо сейчас. Часть Вторая: За все, что я сделал. 17 января — Гермиона? Резко вдохнув, она снова оказалась в кабинете своего терапевта, совершенно не помня, о чем они говорили до того, как отправились в приносящее боль путешествие по ее дорожке памяти. Мерлин. Гермиона пыталась не думать о Гарри и Роне или об их кошмарной ссоре, но теперь, когда правда вышла наружу, избежать этого было практически невозможно. Они оба немедленно исчезли с радаров, но этого следовало ожидать. Пэнси упомянула во время обеда в ту самую пятницу, что Блейз сообщил ей, что Гарри взял длительный отпуск в Департаменте и передал ему полномочия перед отъездом. Поттер сказал, что некоторое время будет отдыхать в доме Андромеды Тонкс в Афинах, в Греции, — Джинни Уизли не будет сопровождать его. А что касается Рона, то сплетники Пророка строили предположения о его внезапном отъезде из Британии. Он уехал в Румынию, чтобы пожить у Чарли. Все изменилось в мгновение ока, и она чувствовала… Она была противна самой себе. — Гермиона? Дезориентированная, она поискала часы на стене и обнаружила, что до конца сеанса осталось всего пятнадцать минут. Оглядевшись вокруг, Гермиона заметила, что ее терапевт смотрит на нее голубыми глазами, в которых сквозит любопытство. — Я дважды позвала вас по имени, но вы не ответили. С вами все в порядке? — натянуто спросила Кэтрин, но Гермиона заметила глубокую озабоченность в ее голосе. Она быстро моргнула, чтобы прогнать из головы оставшиеся безудержные мысли. — Да, я…просто задумалась. Терапевт изящно скрестила ноги, держа перо в руке, и нацарапала маленькую заметку. Гермиона, независимо от того, насколько они продвинулись за последние пару месяцев, все еще была убеждена, что мисс Шепард пишет свой список покупок. Одна эта мысль заставила бы ее ухмыльнуться, если бы она не была в таком странном настроении. — Не хотите поделиться? Гермиона пригладила волосы и устало вздохнула. — Ничего серьезного. — Вы выглядели так, будто вот-вот упадете в обморок. Она знала, что была в нескольких секундах от того, чтобы солгать, и остановила себя. Вместо этого правда сорвалась с ее языка. — Просто трудный спор с… — Гермиона замолчала, уставившись на свои ноги, и пробормотала следующие слова с крайним дискомфортом, — отцом Мэтью. Хотя та пыталась скрыть свое первоначальное потрясение, обе брови мисс Шепард резко взлетели на середину лба. С тех пор как начались их сеансы, они много говорили о ее предыдущих отношениях с Роном, про ночь в Австралии и о чувстве вины, которое она испытывала поначалу после убийства насильника Пэнси, о ее родителях и их смерти, а также о жизни и смерти Мэтью; она даже немного рассказала о своем новообретенном балансе с Драко Малфоем. — Я не ненавижу его, если вы об этом спрашиваете. Мы… что-то вроде союзников. Я полагаю. — Союзники? Почему бы вам не назвать его своим другом? — Вы знаете, как я отношусь к этому слову. — Да, но, возможно, вам нужно изменить свое мышление. — Хм, он сказал в точности то же самое. — Может быть, он в чем-то прав. Гарри, однако, был темой, которой они еще не касались, по очевидным причинам. И он в последнее время стал для нее серьезной болевой точкой. Вспышки воспоминаний о мучительно эмоциональном противостоянии проносились в ее голове, как кинофильм, каждая вспышка была более душераздирающей, чем предыдущая. Гермиона мучила себя мыслями о том, что сказал Гарри. Потому что она была с ним согласна. Уход был лучшим вариантом в проигрышной ситуации, но, не вернувшись, чтобы посмотреть правде в глаза после рождения Мэтью, Гермиона поступила эгоистично. Она могла говорить себе другое сколько угодно, но это было правдой. Настоящей правдой. Правдой, которую она похоронила во всей своей лжи. В конце концов, ее мышление было слишком линейным. Она не продумала все возможные сценарии развития событий; она была такой глупой. Такой слепой. Эгоистичной. Мучая себя, Гермиона лишила Гарри того, за что цеплялась в самые мрачные моменты своей жизни. Времени. Времени с Мэтью. Времени наблюдать, как он растет и меняется, времени, которое было у Гермионы. Несмотря на то, что присутствие Гарри не изменило бы судьбу Мэтью, она дала бы ему возможность бороться за него, как боролась сама. Чтобы попрощаться так, как она попрощалась. Чтобы наслаждаться последними неделями с ним без лекарств и зелий, утомляющих его и заставляющих кричать. Чтобы обнимать его так, как она обнимала его. Чтобы оплакивать его, как она оплакивала его. В конце концов, Гермиона была злодейкой в своей собственной гребаной драме. И ей придется искупить свою вину, насколько это возможно. Если она когда-нибудь сможет. При всех своих недостатках Гарри заслуживал лучшего. И Гермиона ненавидела себя больше всего, потому что знала, знала, что Мэтью тоже заслуживал лучшего. Это было отвращение к себе, от которого она не могла избавиться. Оно преследовало ее в тот день, когда Драко проводил ее до своего кабинета, где усадил ее и держал за руку, пока Гермиона плакала от осознания того, что все это время была монстром. Оно следовало за ней в ее снах и кошмарах и в промежутках между ними. Когда она пришла в себя — это было два дня спустя, — и оно все еще было там, затаясь в постели Малфоя, рядом с Нарциссой. — Я знаю, — продолжала Гермиона, — знаю, что мы мало говорили о нем. Что избегала этой темы, как чумы. Я думаю, что любой бы так поступил, окажись он в моем затруднительном положении. — Так почему же вы заговорили о нем сегодня? — Я… я рассказала ему и моему Рону правду обо всем, о моих родителях и о том, кто отец Мэтью, — она вскочила и прошлась перед диваном, на котором сидела. — Я не могла позволить своей вине гноиться дальше. Я ушла, чувствуя странное облегчение, но на самом деле мне стыдно за ту роль, которую я сыграла в этом, за то, что я сделала, за решения, которые я приняла…которые разлучили их. Я не такой хороший человек, как я думала. Перо ее терапевта перестало двигаться, и она посмотрела на Гермиону, прежде чем прямо сказать: — Нет, ты не такая, — хотя это было бы неприятно слышать от кого-то еще, Гермиона закрыла глаза и позволила словам впитаться и замариноваться. — И это не всегда плохо. Вы так долго были мозгами, что поверили в собственную непогрешимость. Все сводится к тому, что вы сделали много плохих решений в трудное время своей жизни; ошибки, которые вы никогда не исправите и не сможете изменить. Гермиона серьезно кивнула. — Я не могу судить вас и не буду, но, хотя вы поддерживали жизнь своих друзей в течение семи лет и были интеллектуальным центром, но вы не идеальны. Двигаясь вперед, вы будете принимать нехарактерные для вас, опрометчивые решения, которые приведут к ошибкам, которые вы не сможете исправить. У вас будет еще больше слабостей и моментов полной глупости. Вы будете продолжать испытывать такие невероятные взлеты и самые глубокие падения, какие только можете себе представить. — Но мне так стыдно. — У каждого в прошлом есть что-то, что они хотели бы исправить, и если они говорят вам обратное, они лгут. Гермиона уставилась на свои дрожащие руки. — Вы человек, Гермиона, а быть человеком — значит знать, что вы несовершенны, и понимать, что иногда вы не те, кем себя считаете. У вас есть слепые зоны; независимо от того, сколько переменных вы планируете, всегда найдутся такие, которые вы не сможете учесть. Вы споткнетесь и встанете на ноги. Вы будете бороться и поймете, что борьба — это часть человеческого бытия. Вы будете совершать ошибки, и ваши ошибки причинят боль другим, будь то ваши самые близкие друзья или люди, которых вы никогда не встречали. Быть человеком — значит извиняться и просить прощения, колеблясь между раскаянием и состраданием, разрушением и восстановлением. Мисс Шепард небрежным взмахом палочки уничтожила салфетку в своей руке. — Да, вам может быть стыдно, но не позволяйте чувству вины поглотить себя. Все, что вы можете сделать, — это попытаться исправить то, что вы сломали, и найти свой собственный баланс во всем. — Возможно, я не могу найти его, потому что я этого не заслуживаю, — тихо сказала Гермиона. — Почему вы так строги к себе? — Потому что все, о чем я могу думать, — это моменты, когда все пошло не так. Их так много, что я с трудом могу сосчитать. Мне следовало бы думать лучше, и я ненавижу себя, и… это менее приятно, когда ты знаешь почему. Мисс Шепард ничего не сказала в ответ, делая пометку в своем блокноте. — Это будет долгий путь к тому, чтобы заново открыть для себя того счастливого человека, которым вы когда-то были. Возможно, вы никогда не доберетесь туда, но как только вы начнете идти по этому пути, вы больше не будете здесь, во тьме. Вы вольны нести свой стыд и ненависть к себе столько, сколько захотите, но когда вы будете готовы, когда вы действительно будете готовы, это нормально — отпустить это. Гермиона шмыгнула носом и посмотрела в окно. В тот момент она не знала, сможет ли когда-нибудь это сделать. — Я знаю, — прошептала она, — я знаю, но это так тяжело. — Я понимаю, — успокаивала терапевт, как могла, — но вам пора двигаться. Тишина заполнила комнату, но Кэтрин не позволила ей задержаться. — Как вы себя чувствовали, когда говорили правду? — Там было так много всего, что я с трудом помню каждое сказанное слово, — Гермиона ответила ей тихим голосом, который был едва громче шепота. — Рон выглядел просто несчастным, а Гарри… — она задохнулась, — я сломила его. И вот я была там, чувствуя облегчение от того, что правда наконец вышла наружу. Там я почувствовала, что тяжесть на моих плечах значительно уменьшилась. Я стояла там, чувствуя, что, возможно, снова могу дышать. Гермиона печально покачала головой и вздохнула, вытирая слезы со щек. — Я не чувствую себя виноватой из-за того, что была честна с ними. Единственный выход из ада — пройти через него. И это был мой ад. Я думаю, рассказывая им, я многое поняла о себе. И ни в одном из моих открытий о себе не было ничего хорошего. Кэтрин выглядела слегка озадаченной неприкрытыми эмоциями в голосе своего клиента, но она прочистила горло и ответила. — Бремя, которое вы несли, на самом деле было не вашим, по крайней мере, не только вашим. Ты не одна создала Мэтью… — Вот именно. Не одна, — Гермиона закрыла глаза. — Я действительно пытаюсь смотреть вперед, но все, что я могу сделать — оглянуться назад. Все, что я могу сделать… — она вздохнула, — Гарри. Я сказала ему, что у него есть сын, и со следующим вздохом сказала ему, что он мертв. Это было жестоко. — Честность может быть ужасно жестокой вещью. С грустью Гермиона закрыла глаза и вспомнила лицо Гарри, когда оглянулась. — Правда способна сломить даже самого сильного человека, Гермиона. Смерть Мэтью сломила вас. Разве вы не думали, что его смерть также сломит его отца? — Я… я не знала, что и думать. — Возможно, он не знал Мэтью, возможно, он не видел его своими собственными глазами, но связь между родителем и ребенком существует. И вы это знаете. Точно так же, как вы знаете, что он придет и захочет узнать его. В глубине души она знала, что ее психотерапевт говорит правду. Она знала Гарри. Она знала его так, как знала свою собственную плоть и кровь; как свою кожу и кости, которые она обтягивала. Они были лучшими друзьями; они вместе сражались, вместе спали и вместе произвели на свет ребенка. Гермиона знала Гарри достаточно хорошо, чтобы понимать, что, как только он преодолеет первоначальную боль и придет в себя, то захочет узнать о Мэтью как можно больше. Мэтью, в конце концов, был семьей Гарри; не имело значения, что теперь его нет в живых. Она знала, что должна сделать, когда он будет готов. Гермиона впитала все слова своего психотерапевта и позволила им задержаться у нее в голове. Гарри, возможно, причинил ей боль в поместье, но она причинила ему гораздо большую боль. Все, что произошло, было вызвано одним недоразумением за другим, одной ошибкой за другой. Она могла бы поступить по-другому, но она помнила, что сказала терапевт. Гермиона была человеком. Она могла бы предполагать «что, если» до самой смерти, но это не изменило бы того, что произошло. Может быть, Гермиона никогда полностью не искупит свою вину, но она может попытаться. Она могла бы открыться им, если бы они захотели, когда они будут готовы, — если они вообще будут готовы. Гермиона будет нести ответственность за свои действия. Она не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить себя, но, может быть, однажды она снова будет нравиться себе. — Я люблю тебя, Гермиона. Она болезненно сглотнула. — Что у вас на уме, Гермиона? — спокойно спросила Кэтрин. — Все, кажется. Жизнь и любовь. — Не хотели бы вы уточнить? — Кэтрин отложила перо и пергамент и сделала беззвучный глоток из своей теплой чашки. Скопировав ее действия с собственной чашкой чая, ведьма оперлась локтем на подлокотник дивана. — Моя мечта, та, из которой вы впервые вытащили меня, была о любви, — Гермиона призналась, хотя и не понимала, что именно спровоцировало это признание. Внезапно она почувствовала себя довольно глупо, рассказывая о своих мечтах наяву своему психотерапевту. — Мне не очень нравится говорить на эту тему. Кэтрин всегда уважала ее желания, но в тот день она вопросительно подняла бровь. — И почему вам не нравится говорить о любви? — Это просто… — тяжелый и усталый вздох сорвался с ее губ. Они так много обсудили за этот час. Ей так много нужно было обдумать, о многом поразмышлять. Как Гермиона могла объяснить то, чего даже иногда не понимала? Как она могла объяснить то, о чем не могла по-настоящему задуматься, потому что в этом было слишком много вины и боли? Гермиона не совсем знала, как ответить на вопрос терапевта, не открывая банку с червями, которую она еще не совсем готова была открыть. Ей только что стало удобно говорить о Гарри; она не была уверена, сможет ли еще больше открыться Кэтрин. Во всяком случае, пока. Правда заключалась в том, что Гермиона разрывалась между крайним разочарованием в сердечных делах и крайней привлекательностью идеи по-настоящему любить кого-то, пока она не состарится и не поседеет. Однако слова «я люблю тебя» были опасными для нее. — Я… — начала она, но не смогла закончить, потому что была слишком погружена в свои мысли. Хотя это и привлекало ее, любовь была также ее самым большим страхом. Это полностью перевернуло ее мир с ног на голову, но не это было ее главной проблемой. Гермиона не боялась любить кого-то, скорее, она боялась, что не сможет полюбить другого человека настолько, чтобы отпустить. Она отпустила так много людей, которых любила, что внутри у нее стало пусто. — Я не могу… — начала девушка снова, но обнаружила, что ее мысли изменили направление. Любовь была одной из самых сильных эмоций в мире, и она знала, что лучше не оспаривать ее превосходство. Еще до начала задокументированной истории человечества, о любви слагали песни, сказители рассказывали истории о ее силе, а тысячи людей сражались в войнах и умирали только за то, чтобы попробовать ее на вкус. Любовь может создать кого-то и в то же время разлучить. Это была сильная эмоция. И кто она такая, чтобы отрицать ее влияние? Гермиона живо вспомнила, как говорила Гарри, что на самом деле он ее не любит; что его чувства к ней были вызваны неуместной похотью. Теперь она знала, что лучше не подвергать сомнению любовь, которую кто-то испытывает к другому. Любовь, которую Гарри испытывал к ней, превратила его в незнакомца для нее, и теперь она понимала, что была дурой, бросив вызов силе любви. В конце концов, любовь определенно испортила ее жизнь. Сначала с Гарри, потом с Роном, ее родителями и Мэтью…любовь причинила ей сильную боль. Правда, ее сердце ужасно болело, и Гермиона часто задавалась вопросом, сможет ли она когда-нибудь снова стать целой, но в ее боли было нечто большее. Это сделало ее холодной к комплиментам и настороженной ко всему. Она не осознавала того факта, что ее разбитое сердце мешало открыться кому-либо, доверять, чувствовать, быть честной, жить. Гермиона поняла, что ее разбитое сердце заставляло ее держаться особняком и казаться загадочной, но на самом деле то, что она носила, было плащом страха. — Мисс Грейнджер? Если быть честной, она боялась многого, но в основном она боялась самой себя. Она задавалась вопросом, сможет ли она когда-нибудь по-настоящему быть любимой и не прогонять воспоминания, которые угрожали утопить ее. — Гермиона? Легким движением головы она вывела себя из задумчивости. — Мне жаль. Я просто не могу сегодня сосредоточиться. У меня слишком много всего на уме. Кэтрин бросила успокаивающий взгляд. — Это понятно, но вы так и не ответили на мой предыдущий вопрос. — Честно говоря, я не могу… Я не совсем уверена, что смогу. Это… сложно. — Сердечные дела, как правило, сложны по своей природе, — напомнила она. Гермиона тупо кивнула. — Мне нужно еще многое исправить, прежде чем я смогу хотя бы просто подумать о своем сердце. — Совсем наоборот, сердце — это первое место, которое нужно исцелить. К сожалению, она сказала своему терапевту: — Но я не уверена, что смогу вылечить это. — И вы, возможно, не сможете этого сделать, по крайней мере, в одиночку. Все виды исцеления, будь то исцеление сердца или сломанной руки; все это требует от вас времени и терпения, силы и понимания от тех, о ком вы заботитесь. Когда с вами произошел несчастный случай в Маркетт-мэноре, вы не просто собрали вещи и уехали домой после того, как вас исцелили в больнице Святого Мунго. Нет, вы ходили к физиотерапевту, чтобы убедиться, что ваши физические способности будут восстановлены. И поскольку ваше сердце разбито… — она многозначительно посмотрела на Гермиону. — Моя работа — следить, чтобы ваши эмоциональные способности не пострадали. И хотя я не могу исцелить вас сама, как бы мне не хотелось это сделать, моя работа — дать вам все необходимые инструменты. Ваша задача — применить их. Вы понимаете это? Она задумчиво кивнула. — Да, я понимаю. — Я рада. Часто людям требуются годы, чтобы понять это. Это показывает, что вы действительно продвинулись дальше, чем тогда, когда только начали встречаться со мной. При этих словах Гермиона слегка улыбнулась. Кэтрин продолжила после короткого молчания. — Однако есть еще кое-что, чего вы пока не понимаете и не принимаете. Гермиона допила остатки чая и внимательно прислушалась. — Все, через что вы прошли, — это своего рода потеря. Вы это понимаете? Она кивнула. — Хорошо. Теперь вы должны принять свои прошлые потери и позволить себе горевать. Почувствуйте свои эмоции, Гермиона, но не верьте им, — заботливо посоветовала мисс Шепард. — Это ошибка, которую вы совершаете с самого начала. Чувствовать себя плохо — это хорошо, это терапевтически, но позволять этой безнадежности переполнять вас, позволять себе верить, что вы никогда больше не будете счастливы, и позволять себе бояться своего прошлого — все это нехорошо для вас. В глубине души Гермиона понимала, что это имело смысл. Она вцепилась в подлокотник дивана. — Н-но как мне остановиться? Кэтрин допила остатки своего чая и ответила: — Вам нужно принять свое прошлое как неизменное, учиться у него, расти из него, встретиться лицом к лицу с остальными своими демонами и начать жить сегодняшним днем. Таймер зажужжал, показывая конец их сеанса. Кэтрин вернула Гермионе ее дневник, и Гермиона вышла из офиса с тяжелым сердцем и затуманенным умом. Часть третья: Истекай кровью как я. Она не ожидала увидеть Блейза, сидящего на скамейке возле здания. Гермиона могла бы пойти в другую сторону и почти пошла; он ее не видел. И хотя ее сердце и разум умоляли ее вернуться домой до встречи с Пэнси за ужином, вместо этого она обнаружила, что идет к нему, как будто какая-то небольшая сила тянула ее. Когда бы Гермиона ни видела Блейза в маггловском наряде, он всегда напоминал ей комбинацию между маггловским актером 1940-х годов и моделью GQ. Он выглядел слегка плутоватым, утонченным и ужасно красивым, одеваясь в классическом, но современном стиле, если это имело хоть какой-то смысл. Блейз был довольно высоким мужчиной, он возвышался почти на треть головы над Малфоем, и был по-другому сложен. В тот лондонский день было прохладно, и он выглядел уместно погоде. Блейз был одет в повседневный темно-синий костюм с двумя пуговицами. Пиджак, свободно распахнутый, обнажал накрахмаленную рубашку в белую и нежно-голубую полоску. Верхняя пуговица была стратегически расстегнута. Для завершения образа ему не хватало только снять расстегнутую темно-синюю парку, согревающую его, и найти сигарету. Блейз развалился на скамейке, скрестив ноги в лодыжках, и его темные глаза медленно оглядывали улицу. Он уже собирался встать и уйти, когда заметил ее. И сверкнул очаровательной и дружелюбной улыбкой. — Ты только что разминулась с Пэнси. Она пришла на сеанс к мисс Шепард. Гермиона нахмурилась. Должно быть, у нее было слишком много забот, чтобы заметить ее. — О, я ее не видела. Блейз слегка пожал плечами. — Она была в своем собственном мире, когда я проводил ее сюда с точки аппарации. Мы только что из Мунго… — он замолчал, немного растерявшись. Гермиона понимающе подняла руку. Она уже знала, какой сегодня день, и вздохнула, думая о Пэнси. Сегодня был День семьи в психиатрическом отделении больницы Святого Мунго. В прошлые годы Пэнси категорически отказывалась пойти, но в этом году она с трудом приняла решение посетить его. В конце концов, женщина, находящаяся там, не помнила, что у нее вообще была дочь. Однако это была не единственная ее проблема с посещением матери. Пэнси призналась накануне вечером, что всякий раз, когда она приходила, поначалу мать говорила с ней на бессмысленные темы, но уже через десять минут после визита она начинала отчитывать Пэнси таким образом, что это напоминало той о годах учебы в Хогвартсе, когда Пэнси была недостаточно хороша для нее, и ее мать хотела, чтобы она вышла замуж как можно скорее. Этого было достаточно, чтобы заставить Гермиону, которая изначально поддерживала решение Пэнси навестить свою мать, усомниться в мотивах ведьмы. Зачем кому-то подвергать себя таким пыткам? Ответ, который должен был быть очевиден, осенил ее. Пэнси выздоравливала. И скоро ей тоже придется выполнить несколько неприятных заданий. — Как все прошло? — тихо спросила Гермиона. — Я должен был помешать ей, чтобы голосовые связки ее матери не исчезли, — просто сказал Блейз. — Это невозможно. — Ну, Пэнси была готова попробовать. — Настолько плохо? На красивом лице Блейза появилась легкая ухмылка. — Да, но это было лучше, чем в прошлый раз. С каждой поездкой ей становится лучше. Скоро она сможет сидеть в комнате со своей матерью и не обращать внимания на ее слова. Скоро. Гермиона слышала убежденность в его глубоком голосе и чувствовала, как от его кожи исходит надежда. Пэнси действительно повезло, что такой сильный мужчина, как Блейз, был в ее жизни и поддерживал ее. Он был преданным и понимающим, терпеливым и добрым. Он прошел через штормы в жизни Пэнси и никогда не покидал корабль, ни разу, даже когда казалось, что вся надежда потеряна. Любовь и привязанность, которые он испытывал к Пэнси, были безошибочны, даже до того, как она пришла в себя и снова открыла ему свое сердце. Он был всем, в чем она нуждалась, и гораздо большим. И впервые Гермиона немного завидовала. Совсем чуть-чуть. — Ты выглядишь так, словно у тебя был тяжелый сеанс. Она тяжело вздохнула. — Мне так много нужно сделать. — Дальше по улице есть маленькое кафе, в которое я люблю ходить всякий раз, когда жду, когда Пэнси закончит свои занятия; не хочешь присоединиться ко мне? Как подобает джентльмену, он предложил ей руку. Ее разум велел ей идти домой, но губы уже проговорили: — Конечно, — и Гермиона приняла его руку. Блейз настоял на том, чтобы заплатить за ее горячий шоколад, и они вместе сели в уединенное местечко в задней части хорошо освещенного кафе. Было тихо, но слышались обрывки случайных разговоров. Гермиона наблюдала за мужчиной через стол. Как и его лучший друг, он пил черный кофе и утверждал, что кофеин совершает полезное дело, не забивая артерии и голову ненужной чепухой. — Итак, как у тебя дела? Никто, кроме Пэнси, не видел тебя уже несколько недель. Гермиона поджала губы, чтобы солгать, но вовремя остановилась. Она не собиралась лгать ему. Она больше не собиралась никому лгать. — Мне просто нужен был перерыв. Между слухами о моих предполагаемых отношениях с Малфоем и всей конфронтацией с Гарри и Роном… мне пришлось много искать в себе. — Личностный рост труден и требует неприятного самокопания. Гермиона кивнула в знак согласия. — Это утомительно. Я мечусь между ненавистью к себе и желанием простить себя. У меня в голове какой-то беспорядок. Я не думала, что буду очень хорошей компанией. — Понятно, — Блейз поставил свой кофе на стол. — Нам не нужно об этом говорить. Она поставила свой горячий шоколад и положила локти на стол. Это было сейчас или никогда. — Блейз, я хотела спросить… — Гермиона остановилась и посмотрела вниз, вздыхая. — Что? — Скоро день рождения Мэтью, и я… я не хочу быть одна, — она пробормотала свое признание, опустив голову и тяжело опустив глаза. — Ты действительно думаешь, что Пэнси позволит тебе побыть одной? Гермиона покачала головой, грустно усмехнувшись. — Нет, я полагаю, что нет. Я просто… она, наверное, устроила бы вечеринку. Блейз усмехнулся. — Она действительно любит свои вечеринки, — они оба улыбнулись на это, и он прочистил горло. — Я знаю, ты ненавидишь это слово, но мы твои друзья, твои союзники, если тебе от этого станет легче. Дело в том, что ты можешь приходить к нам, когда тебе что-нибудь понадобится, и мы будем рядом с тобой, даже Драко. Гермиона в замешательстве склонила голову набок. — Какое он имеет к этому отношение? Лицо Блейза напряглось. — Ну… Она знала, что он собирался сказать что-то важное, что-то, что было у него на уме. — Я знаю, что это может быть дерзко с моей стороны, и если бы он знал, что мы так о нем говорим, он бы заколдовал меня в середине прошлой недели, но я думаю, тебе следует кое-что знать о Драко. — Хорошо… — медленно произнесла Гермиона. — Не позволяй его поведению обмануть тебя. Он не самый открытый человек в мире. Он никогда им не был. — Я не понимаю, — она нахмурилась и отхлебнула горячий шоколад, чувствуя себя немного неловко. — Я знаю, что он ворвался в твою жизнь без твоего разрешения, и я знаю, что он был ужасен. Он давил слишком много и слишком сильно, когда это было не его чертово дело. Я думаю, что его поведение… я знаю, что это то, о чем он тихо сожалеет. Я также думаю, что он по-своему пытается искупить свои ошибки. — Тем, что быть добрым ко мне? — или настолько милым, насколько мог быть Малфой. И по какой-то причине ее сердце немного замедлило ход. Весь этот прогресс… Однако Блейз был прав. Малфой ковырялся, толкался и врывался в ее жизнь, что было нежеланным вторжением. Он вечно действовал ей нервы, и иногда ей все еще хотелось отшлепать его за то, что он сказал и сделал. Тем не менее, если бы Малфой оставил ее в покое, Гермиона сомневалась, что была бы там, где она есть сейчас — говорила бы о своем прошлом, искупала свои грехи, пыталась плыть, а не тонуть. Она бы оставалась неподвижной и замкнутой. Иногда, как поняла Гермиона, даже таких людей, как Малфой, вводили в жизнь, чтобы испытать ее, научить и убедиться, что она сможет пережить самые трудные времена. — И да, и нет, — Блейз ответил двусмысленно. Он, казалось, заметил скованность ее движений, потому что попытался лучше объяснить. — Я думаю, что ты заслужила его уважение. Не только потому, что все это произошло, но и потому, что он уважает тебя как личность. Она фыркнула. — Уважает меня? Ты так думаешь? Его лицо не изменилось. — Я это знаю. Гермиона взяла свою чашку и сделала глоток. — Итак, ты представитель Малфоя? — Нет, я говорю то, чего он никогда бы тебе не сказал. — Почему? — она неловко поежилась под его пристальным взглядом. Блейз сделал глоток из своей кофейной чашки. — Он полная задница в хороший день и ужас в свой худший день, но он циничен и сделает все, чтобы защитить себя от любого рода вреда. — И почему ты мне это рассказываешь? — Я говорю это, потому что у тебя есть сила причинить ему вред. И теперь Гермиона была в замешательстве. — Хм? — Послушай, независимо от того, признает он это когда-нибудь или нет, или даже если признает, но ты нравишься Драко. Она бы рассмеялась, если бы Блейз не выглядел таким серьезным. — Иногда он меня терпеть не может. — Он заботится о тебе больше, чем ты думаешь. — Но чт… Он не позволил ей вмешаться. — Он заказывает столики на четверых, хотя знает, что тебя там не будет. И иногда я вижу, как он наблюдает за тобой краем глаза. Он настроен на тебя и… Я не говорю, что он превратится в какую-то сопливую версию самого себя, не дай Мерлин, но он намного лучше, чем был. Ему предстоит долгий путь, но ему, по крайней мере, не наплевать на кого-то, кроме… Гермиона едва могла говорить. — Почему… почему ты мне это рассказываешь? Впервые Блейз выглядел более чем неловко. — Мерлин, он убьет меня, но как его лучший друг, я просто хотел убедиться, что это взаимно, что ты не собираешься использовать… он много чего может, но он не сделан из камня. Гермиона иногда ловила себя на том, что задается вопросом, почему Малфой всегда оказывался рядом, когда ей требовался спасательный круг, почему он сидел с ней в долгом молчании и почему он часто сокращал шаги, чтобы идти с ней. Она не дала себе достаточно времени, чтобы разобраться в нем или в том, что творилось у него в голове, — и она не могла. В ее голове слишком много всего происходило. Гермиона была поглощена своей собственной драмой, и у нее не было ни минуты, чтобы осознать, как он сдерживался, когда она знала, что он хотел сказать что-нибудь грубое. Или тот факт, что, когда она, наконец, вышла из себя после признания Гарри и Рону, он привез ее к себе домой и остался с ней. Но то, что говорил Блейз, казалось нелепым. Они были более чем незнакомцами, почти союзниками, но далеко не так. Это было невозможно. Но, вспомнив, что она сказала на терапии, Гермиона решила отложить этот разговор на день, когда у нее будет больше свободного времени. Блейз поставил свою чашку с кофе. — Драко не неуязвим, хотя он хотел бы, чтобы ты думала иначе. Он человек привычки и держит свои карты близко к груди, — сказал он, глядя на свою пустую чашку. — Но если ты ранишь его, он будет истекать кровью, как и все остальные, он будет истекать кровью, как… — Я.