Сломленная / Broken

Часть первая: Бог исцеления. 6 февраля Второй раз за неделю Драко тихо спрашивал себя, почему он на самом деле согласился на предложение Пэнси сделать подарок. И после долгих размышлений он все еще не нашел подходящего ответа, который не заставлял бы его хмуриться еще сильнее. Глубоко вздохнув, он посмотрел на закрытую коричневую коробку на кофейном столике в своей гостиной. Подарок Грейнджер. Драко не мог претендовать на полное владение этой идеей, потому что на самом деле она принадлежала его матери, но та не смогла присутствовать, так как навещала его отца. Тем не менее, Нарцисса вложила эту идею в его голову два дня назад, когда сказала ему, чтобы он купил Гермионе что-то, в чем она нуждалась; что-то, что отвлекло бы часть ее внимания от потерь. И после того, как Малфой осматривался весь вчерашний день, эта коробка — или, скорее, ее содержимое, — было тем, что он нашел. Она была не шире двух коробок из-под обуви, сложенных вместе, и не глубже двух коробок из-под обуви, поставленных друг на друга; с обеих сторон в ней были отверстия для переноски, а сверху коробка была прикрыта плотно прилегающей крышкой. Драко не позаботился о каком-либо украшении. В конце концов, это была просто бесполезная коробка, которая не имела значения в общей схеме вещей. Тем не менее он взял эту простую коричневую коробку, прихватил немного летучего пороха и через камин попал в маленький домик Грейнджер у озера. Он опоздал на сорок пять минут. Драко вышел из камина Грейнджер и был встречен звуками музыки, льющейся из музыкального автомата, который он спустил вниз по ее просьбе в последний раз, когда был там. Он решил, что громкость музыки была единственной причиной, по которой он смог незамеченным войти в комнату. Драко посмотрел на музыкальный автомат. Он был вычищен, отполирован и стоял вдоль голой стены в ее причудливой и простой гостиной, в которую его привел камин. Пэнси и Блейз, одетые в маггловские одежды, столпились вокруг аппарата; первая слушала последнего, когда он объяснял, как это работает. А потом он направил ее руку, когда она нажала пару цифр — и затем песня изменилась. Взволнованная, Пэнси издала легкий радостный вопль и обхватила его руками, чтобы обнять. Пэнси больше улыбалась и смеялась, и меньше плакала. Она хорошо справлялась с терапией и прогрессировала с невероятной скоростью. Правда, она все еще спала при включенном свете, но улучшение есть улучшение, а Блейз был королем терпения. Он действительно хорошо подходил ей, но это было то, что Драко знал уже много лет. Он не был уверен, хотел ли он того, что было у них, но идея была немного более привлекательной и не такой невозможной, как он думал ранее. Очевидно, что для каждого находился кто-то свой. Он осторожно поставил коробку на стол Грейнджер и сел на ее коричневый диван, хмуро оглядываясь по сторонам. Ее гостиная была такой чертовски скучной, что это немного раздражало Драко. Здесь не было ни растений, ни картин, ни украшений, ни фотографий, ничего… только диван и кресло, две книжные полки, на которых практически не было книг, две тумбочки у стены, где было большее количество книг, журнальный столик с еще несколькими книгами, безвкусные стены, жалкий синий ковер, который нужно было выбросить, и этот чертов музыкальный автомат. Весь ее дом был довольно невзрачным. Грейнджер жила как человек в бегах, имея только самое необходимое и существенное для жизни. Дело не в том, что у нее не было никаких декоративных предметов. Он их видел. Он видел картины, фотографии, красивые ковры и все остальное, когда ходил относить одну из коробок на чердак. У нее были очень красивые вещи, но почему она не хотела повесить их в своем доме? Это была еще одна из тех вещей, которых он не понимал в Грейнджер. Раздался смех Пэнси, и Драко поднял глаза, чтобы увидеть, как Блейз ухмыляется своей девушке. Драко усмехнулся своим друзьям. И это предупредило их о его присутствии. — Ты опоздал, Драко, — взвизгнула Пэнси. Он был поражен тем, что смог расслышать ее сквозь музыку. — Я думала, что специально сказала тебе быть здесь в… На секунду Малфой колебался между тем, чтобы притвориться, что не слышал ее, и огрызнуться на нее. Его раздраженный разум принял компромиссное решение. — Ну, теперь я здесь, не так ли? — он откинулся на спинку удобного дивана и протянул. — И это не выглядит или пахнет так, будто я что-то пропустил. — Это чары, благодаря которым ты не чувствуешь запаха того, что она готовит, — сообщила она тем ехидным тоном «ты идиот», который подсказал ему, что они были друзьями слишком долго. Вздыхая, Пэнси нахмурилась и направилась к нему, в то время как Блейз остался у музыкального автомата, посмеиваясь себе под нос и качая головой. — Не то чтобы это имело значение. Ты все равно мог бы прийти вовремя. Драко указал на коричневую коробку на столе. — Я должен был забрать подарок. Пэнси посмотрела на коробку, и ее бровь приподнялась: — Это… — Где Грейнджер? — он прервал ее, встав со своего места и взяв коробку со стола. Блейз слегка приглушил музыку и указал на закрытые двери кухни: — Она ушла на кухню, чтобы проверить еду. В первый раз Драко попробовал стряпню бабушки Блейза, когда ему было пятнадцать. По настоянию матери он провел целое лето в доме бабушки Забини в Неаполе. Драко быстро понял, что они не были типичной чистокровной семьей — не такой, как его. Мать Блейза была исключением, но остальные члены семьи Блейза были совсем не похожи на нее. Там всегда было по меньшей мере семь или более двоюродных братьев и друзей Блейза, все подросткового возраста. Им нравилось демонстрировать заклинания, которые они выучили в течение учебного года, играть в квиддич и другие игры и исследовать территорию; Драко никогда не было скучно, как было бы, если бы он остался дома. Каждый день Блейз проводил пару часов со своей бабушкой. Было очевидно, что он любил ее, и Драко она тоже стала нравиться. Она была довольно забавной ведьмой с низкой терпимостью к происходящему дерьму. Идеально. После того, как бабушка Блейза объявила Драко «слишком худым», она начала кампанию по его увеличению, познакомив его с продуктами со всей Италии. Мерлин, даже девять лет спустя, он все еще помнил запахи и вкусы ее стряпни. В ту секунду, когда он вошел на кухню Грейнджер, ностальгия так сильно ударила его в грудь, что он чуть не выронил коробку. Если бы у Италии был запах, он был бы таким. Это… Драко озадаченно огляделся. Сколько еды, по ее мнению, они собирались съесть? Скромный кухонный стол Грейнджер и ее барная стойка были заставлены готовыми блюдами под согревающими чарами. Драко просто вытаращил глаза. Она приготовила достаточно еды, чтобы накормить небольшую армию. Шесть различных видов свежеиспеченного хлеба, включая панцеротти, чиабатту, пане казалинго, брускетту и два других, которые он не узнал; запеченный ягненок, рыбный бульон, неаполитанская пицца, венецианские гребешки, паста с анчоусами, артишоки с картофелем, традиционная лазанья, спагетти вонголе, салаты, супы и несколько других блюд, которых он не узнал. У нее были заправки, масла, итальянские сыры, соусы и другие приправы. Бутылки с вином и водой занимали небольшую часть ее барной стойки. А Драко просто смотрел. Грейнджер полностью переборщила. А потом он посмотрел налево и увидел ее, вытаскивающую противень из духовки. Похоже, она готовила торт «Капрезе» на десерт. На стойке рядом с плитой стояли тарелки с тирамису и чашки с заварным кремом, наполненные Сабайоном. Мерлин. Грейнджер была так поглощена тем, чтобы убедиться, что ее торт готов, что не заметила Драко. Он не знал, что делать при виде нее. Она выглядела довольно забавно: совсем не так, как он привык за последние шесть месяцев, и это было хорошо. Она лучше заботилась о своем разуме, что заставляло ее лучше заботиться о своем теле. Ее внешность напомнила ему Грейнджер, которую он помнил со школы — дикую и неукротимую. Грейнджер была одета в темно-синие маггловские джинсы, на заднем кармане которых было что-то похожее на отпечаток руки от муки, джемпер, который был тщательно закатан до локтей, потому что на кухне было ужасно жарко, и грязно-белый фартук, который видал и лучшие времена. На ней не было никакой обуви, только носки радужного цвета, которые выглядели совершенно нелепо. Ее волосы были собраны на макушке в беспорядочный конский хвост, но одна прядь упала ей на лицо. Затем Драко увидел, как Грейнджер расклеивается. Она глубоко вздохнула, когда занялась свежим тортом. Ее сосредоточенные глаза, казалось, на мгновение затуманились. Нижняя губа задрожала — признак надвигающихся слез, но она остановила себя, закрыв глаза и ущипнув себя за переносицу на несколько мгновений. Ведьма сделала пару судорожных вдохов и пробормотала что-то себе под нос, что звучало примерно так: «Просто переживи этот день, Гермиона, просто переживи сегодняшний день…» Потом Грейнджер открыла глаза и сосредоточила все внимание на своей задаче. Она сдувала завиток с лица, когда боковым зрением заметила Драко. Ее глаза слегка расширились. Грейнджер напряглась, отступила назад и моргнула. Ее приветствие было приглушенным, но он все равно услышал: — О, я тебя не заметила. Это был первый раз, когда она приветствовала его чем-то иным, кроме слегка холодного «Малфой». Но на самом деле он был не сильно шокирован. С момента его временного помешательства отношения между ними стали определенно интереснее, страннее, но в то же время комфортнее. Предполагаемый момент временного безумия растянулся на несколько часов, далеко за полночь, когда он помог ей перенести музыкальный автомат вниз и сел рядом с ней, пока она открывала и просматривала еще две коробки, прежде чем решила закончить. — Грейнджер, — поприветствовал Драко кивком. Перед тем, как он ушел через камин той ночью, Грейнджер сказала ему, что на следующей неделе она откроет еще один набор коробок, и лежащее в основе «ты будешь здесь?» было болезненно очевидно в каждом слове, которое она произнесла. Как он ни старался, но надежду в ее глазах было невозможно игнорировать. Драко жестко кивнул, прежде чем уйти. Грейнджер посмотрела на коробку почти с любопытством и быстро встретилась с ним взглядом. — Тебе не нужно было ничего приносить. Я подготовила все блюда, вплоть до вина, — сказала она ему. Его лицо было напряженным, когда он объяснил: — Это подарок. Она выглядела еще более растерянной и встревоженной: — О. Малфой ответил саркастическим взмахом руки. — Как ты думаешь, Грейнджер, ты достаточно приготовила? Ведьма наложила несколько согревающих чар на десертные тарелки и положила свою палочку на стойку. — Я приготовила все с нуля — даже хлеб. Отмеривание ингредиентов заставляет мой мозг работать, раскатывание теста и выпечка увлекают меня, а приготовление еды отвлекает меня от… некоторых вещей. Драко старался не жалеть ее, он правда старался не ощущать этого, но скрытый смысл ее наполненных тревогой слов сделал эту попытку довольно трудной. Вытирая руки о фартук, Грейнджер глубоко вздохнула. В попытке унять слезы (к счастью), она вздохнула и прислонилась к стойке. Она смотрела в пол всего несколько мгновений, прежде чем поднять голову и встретиться с ним взглядом. Она выглядела немного смущенной. — Как только я начала, я уже не могла остановиться. Сначала я приготовила блюда, которые наиболее популярны в северной Италии, но потом я поняла, что Блейз жил в южной Италии, поэтому я сделала несколько классических блюд из… — Я понял, в чем дело. И если ты закончила, — Драко опустил глаза на коробку, — то можешь ее открыть. Драко наблюдал, как она расчищает место на кухонном столе. На кухне царил организованный беспорядок, если в этом был хоть какой-то смысл. Он знал, как работает ее разум, все было разделено и классифицировано — но для всех остальных это был бардак. Грейнджер села на один из двух пустых стульев и попросила его поставить коробку на стол перед ней. Драко молча подчинился и заметил, как ее лицо исказилось от замешательства, радости и страха, когда она открыла его подарок. В коробке на темно-синем одеяле спал четырехмесячный котенок. — О боже… Малфой, — прошептала Грейнджер дрожащим и сдавленным голосом, слегка поглаживая голову котенка двумя трясущимися пальцами. Ее прикосновение было неохотным и медленным. Она не могла сопротивляться, но это было все, что она хотела сделать. В одном из их предыдущих разговоров Грейнджер сказала ему, что ее последний кот умер в Австралии, и она так и не узнала, почему. Она нашла его могилу на заднем дворе родительского дома через неделю после их похорон. Впоследствии ей даже в голову не приходила мысль заменить его другим питомцем, потому что она слишком боялась потерять кого-то еще из-за смерти. Смерть Мэтью еще больше оправдала эти рассуждения. Именно поэтому у Грейнджер не было ни растений, ни цветов. Проведя пальцами по шерсти котенка, она пробормотала: — Он замечательный, но я… я не могу взять его себе. Я… — Он твой, — настаивал Драко. Грейнджер прикусила губу, и он мог сказать, что она была близка к слезам, но не хотела плакать. — Я хочу его, но не могу, — закрыв коробку, Грейнджер в отчаянии обхватила голову руками. Когда он не двинулся, чтобы взять коробку, она крикнула ему: — Забери его обратно! Он мне не нужен! Отступить было невозможно. — Он остается. — Нет! — Да, остается, — грубо огрызнулся Драко, — он остается, и ты позаботишься о нем! — Ты не можешь заставить меня взять его, я не могу… — Назови мне хоть одну вескую причину, почему ты не можешь. Ее ответ последовал после минуты молчания, и да, были слезы: — Что, если я не смогу позаботиться о нем? — Ты сможешь. — Я не знаю, что я буду делать, если… — она покачала головой. — Он умрет? — сказал он почти шепотом. — Все рождается, все живет и все умирает. Ничто не существует вечно. Все умирает, и когда-нибудь ты тоже умрешь. Не нужно бояться неизбежного. Драко почти съежился от этого последнего слова. Неизбежность. И поэтому он снова открыл коробку. К его внутреннему удивлению, котенок все еще спал. Драко нежно провел рукой по спинке спящего серого котенка, и Грейнджер, после минутного колебания, сделала то же самое. Котенок замурлыкал сквозь сон. Ее прикосновение было заботливым, хотя и осторожным. Это было похоже на то, как если бы она вела внутреннюю гражданскую войну. Он не ожидал, что ее страх будет таким сильным. — Мама однажды сказала мне, — заговорил Драко, как только Грейнджер полностью погрузилась в поглаживания котенка, — что страх потерять в будущем — это пустая трата настоящего. Ты проведешь свою жизнь в одиночестве, если позволишь этому страху управлять тобой. Ты этого хочешь? Она вытерла глаза свободной рукой. — Нет. Он указал на котенка. — Тогда ты знаешь, что делать. Последовала тяжелая пауза, прежде чем он услышал, как она наконец прошептала: — Спасибо. Драко не был уверен, за что именно Грейнджер его благодарит, но не стал уточнять. — Ч-что за порода? — Наполовину книззл, наполовину гималайский, — сообщил он. Она продолжала легонько поглаживать его мягкий мех, стараясь не потревожить его дрему. Драко уставился на маленького засранца. У того была слегка пушистая, тускло-серая шерстка, но его живот и лапы были грязно-белыми. — Как его зовут? — Аполлон. Как по команде, одно из маленьких заостренных ушей котенка приподнялось. Голубой глаз открылся почти неохотно, когда он бросил на Драко претенциозный взгляд, который можно было истолковать как «о, это ты», и закрыл свой маленький глаз обратно, тихо мурлыча, прикрыв лицо лапой. Его послание было ясным: он не хотел, чтобы его беспокоили. — Аполлон, — повторила Грейнджер, — греческий бог солнца, пророчества, музыки и исцеления… — она замолчала, немного ошеломленная значением названия своего подарка. Это был не вопрос, но Драко натянуто кивнул: — Ведьма, которая работает в Магическом зверинце, совершенно очарована маггловской греческой мифологией. Сумасшедшая летучая мышь сказала, что она все время рассказывает кошкам о мифологии, и каждый раз, когда она упоминала этого конкретного бога, котенок оживлялся. Последним владельцем была девушка, которая хотела назвать его Орионом, но была расстроена тем, что кот не откликнулся на имя, которое она дала, поэтому она вернула его. Я подумал, что Аполлон — вполне подходящее имя для кота, и купил его. Словно желая доказать правдивость своих слов, Аполлон снова открыл глаз, мяукнул, бросил на них обоих взгляд, но не вернулся к своему сну. Осторожно Грейнджер подняла Аполлона и прижала его к себе, положив его голову туда, где была согнута ее рука. Он довольно быстро освоился у своей новой хозяйки, ласково мурлыча, когда она нежно гладила его. Все между ними было тихо и спокойно, если не считать мягкого мурлыканья серого котенка. По правде говоря, он был рад, что Грейнджер приняла подарок. Проведя одну ночь с проклятым котом в своем доме, Драко понял, что рад избавиться от него. Ведьма из Магического зверинца сказала, что ему, вероятно, следует оставить Аполлона в своей комнате на первую ночь, если он не хочет, чтобы котенок бродил по его дому. Прежде чем лечь спать, Драко, решив, что сумасшедшая ведьма знает о котятах больше, чем он, позволил котенку спать в изножье своей кровати под синим одеялом, которое в настоящее время находилось в коробке. То, что последовало за этим, было, вероятно, худшим ночным сном, который у Малфоя был, по крайней мере, за месяц. Он не только боялся пнуть его во сне, эта чертова тварь мурлыкала и издавала другие разнообразные звуки всю ночь. О, и пробуждение от пары маленьких любопытных голубых глаз, расположенных примерно в двух дюймах от его лица, должно быть, было худшим пробуждением в четыре утра в его жизни. Он думал, что видит сон — пока чертово животное не мяукнуло. Драко чуть не взвизгнул и не швырнул подарок Грейнджер через всю комнату. Слишком много раз он просыпался глубокой ночью, чтобы обнаружить на себе чужой взгляд. Каким-то образом он успевал останавливать себя, прежде чем мог причинить Аполлону какой-либо физический вред. Измученный недостатком сна, накопившимся за предыдущие дни, Драко обнаружил, что слишком устал, чтобы отчитывать Аполлона, когда тот забрался на его подушку, свернулся калачиком и быстро погрузился в мурлыкающий сон. Грейнджер поднялась со стула, все еще держа котенка на руках. Она выглядела как новоиспеченный родитель: встревоженная, но решительная. — Здесь все в порядке? — глубокий голос Блейза прозвучал в тишине. Один только его голос сказал Драко все, что ему нужно было знать. Они их слышали. — Все в порядке, — Драко наблюдал за двумя своими лучшими друзьями. Пэнси не потрудилась скрыть свою тревогу, но лицо ее парня было непостижимой маской самообладания. Блейз всегда прятал свои эмоции под спокойными словами. За почти одиннадцать лет, что он знал Блейза, он только дважды видел, как тот кричал — на Пэнси. Грейнджер повернулась и подошла к паре, стоявшей в дверях кухни; ее глаза были прикованы к котенку в ее руках. — Малфой подарил мне котенка. Познакомьтесь с Аполлоном. Оба уха котенка приподнялись от узнавания, и он замурлыкал, облизывая лапу. — Он восхитителен! — пропищала Пэнси, легонько погладив его по голове. Аполлон издал низкое мурлыканье, явно наслаждаясь вниманием двух женщин. — Спасибо, если вы все готовы к ужину, можем пройти в столовую, — сказала им Гермиона, передав котенка Пэнси, которая разговаривала с ним умильным голосом, держа его на руках. Несколько минут спустя экстравагантный ужин, который так старательно спланировала Грейнджер, начался. Блейз вызвался помочь ей вынести тарелки с закусками, оставив Драко и Пэнси наедине в простой столовой. Стол был хорошим, и маленькая люстра тоже была приличной, но, как и гостиная, столовая была скучной и пустой. Аполлон спал в своем ложе у входа в столовую. — Я должна признать, идея с котенком была потрясающе продуманной, — Пэнси налила себе бокал вина. Драко знал, что она делает. Было разумно держать рот на замке. — Ты знаешь, — Пэнси продемонстрировала свои безупречные навыки этикета, полученные за годы уроков и вечеринок. Она покрутила вино в бокале, понюхала его и сделала одобрительное лицо, прежде чем сделать чопорный глоток. Кивнув, она поставила стакан на стол и посмотрела на него. Ее голос, возможно, был легким и изящным, но скрытый в нем яд доказал ему, что она не была невинной принцессой, — после многих лет дружбы я действительно начинаю понимать, что в тебе есть гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. — И что это должно означать? — Я не беру назад то, что сказала раньше, Драко — ты изменился. Я не могу понять, как, но ты уже не тот человек, который набросился на меня в гостиной тогда в августе, — Пэнси многозначительно покачала головой, и ее глаза засияли извинением.— Я так ошибалась насчет тебя в тот день. Ты совсем не похож на своего отца. Ты лучше. — Я пытаюсь. Мне еще далеко до этого. — Не будь так строг к себе. Он не был уверен, что ему следует сказать, поэтому вообще ничего не сказал. — Ты знаешь, она действительно прошла долгий путь и, — голос Пэнси слегка дрогнул, — спасибо тебе за то, что ты был рядом. Возможно, ты вел себя как полный придурок, но я думаю, что ты дал ей тот толчок, в котором она нуждалась. Драко уже приоткрыл губы, собираясь ответить, когда двое вышли из кухни. Блейз нес две тарелки, в то время как Грейнджер несла миску. И ужин начался. Малфой мог честно оценить, насколько сильной была Грейнджер как личность. Ей было больно, это было ясно написано у нее на лице, но она ни разу не сломалась. Правда, она была близка к этому несколько раз, но все же улучила момент, отпила немного вина и сделала несколько глубоких вдохов. Блейз был хорош в том, чтобы удержать Пэнси от того, чтобы нянчиться с ней. Они никогда не переставали разговаривать, и Грейнджер всегда возвращалась в разговор, когда ей становилось полегче. Более того, Драко также обнаружил, что может оценить, насколько чертовски организованной она была. Как и в Хогвартсе, когда она решалась на что-то, она делала это в совершенстве, превзойдя все ожидания. Поэтому, когда Гермиона сказала, что собирается приготовить им ужин, то приготовила им его, но сделала его бесконечно лучше, чем обычный прием пищи. Ужин состоял из двух регионов Италии: Венето, где жила сама Грейнджер, и Кампания, где жила бабушка Блейза. Девушка разумно распределила их порции, чтобы никто из них не наелся до отвала, делала короткие перерывы, объясняла, почему она приготовила именно это блюдо, и показывала разницу между вином из Венеции и вином из Неаполя. Кроме того, она проговаривала итальянскую историю каждого блюда, которое она подавала. Драко поймал себя на том, что не замечает безвкусицы стен, слушая, как Грейнджер и Блейз во время ужина обсуждают многовековую историю Италии. Они говорили о войнах, правителях и революциях, о мирных и смутных временах. Они говорили даже об истории Магии. Драко, честно говоря, не мог припомнить времени, когда Грейнджер выглядела более живой. Она погрузилась в отвлекающий разговор, и он увидел проблески всезнайки, которая скрывалась под поверхностью. Каждая из трех закусок, все четыре первых блюда, четыре основных блюда и три десерта подавались со своим собственным вином, хлебом и кратким уроком истории. Все это было чертовски фантастично. Они разговаривали и слушали, Пэнси смеялась, Грейнджер выдавила несколько грустных улыбок, Драко работал над своим итальянским, а Блейз выглядел довольным. Только после заключительного десерта, когда все были сыты и потягивали последнее вино, Грейнджер смиренно сказала: — Спасибо, что пришли… — она вздохнула, показывая часть своего эмоционального истощения. — Это действительно много значит для меня. Пэнси захихикала, как бы говоря «тебе не нужно нас благодарить», а Блейз пожал плечами и сказал ей: — Мы твои друзья, — как будто это была самая очевидная вещь на планете. Драко быстро кивнул ей, но только когда она встретилась с ним взглядом. Грейнджер только слабо улыбнулась и поднялась со стула. — Мне, наверное, стоит начать прибираться, прежде чем мы посмотрим видео. Видео… Пэнси Паркинсон собиралась получить смертельное проклятие в грудь, и Драко Малфой был полон решимости совершить это. Гребаные видео. Вторая коробка, которую они открыли в ночь его временного безумия, содержала десятки домашних видео Грейнджер с ее сыном. Она все их пометила и разложила по порядку, начиная с того момента, как он родился. Когда Пэнси зашла на следующее утро, Грейнджер показала ей записи. Она сказала другой ведьме, что они посмотрят их вместе. Если та захочет. В мире не было ничего, чего Драко хотел бы меньше, чем сидеть рядом с Грейнджер, смотря домашние фильмы о ее мертвом сыне. Блейз поднял руку: — Позвольте нам. Мы с Драко справимся с этим. Драко нахмурился. Сначала видео, а теперь… Он не подписывался на то, чтобы мыть чертову посуду. Грейнджер посмотрела на них обоих: — Вы уверены? Он поджал губы, чтобы возразить, когда его лучший друг пнул его в ногу. Бросив угрюмый взгляд на Блейза, Драко пробормотал что-то неприятное себе под нос, когда этот футболист ответил еще одним небрежным пожатием плеч: — Мы уверены. Дайте нам несколько минут. Мы наведем порядок и присоединимся к вам обеим в гостиной, скажем, через десять минут? — Это прекрасно, — Гермиона повернулась, прошла через столовую, все еще одетая в эти нелепые носки, взяла мурлыкающего Аполлона из коробки и вышла из столовой. Пэнси быстро встала, поцеловала своего парня в щеку и прошептала небольшое «спасибо», прежде чем последовать за Грейнджер. — Тебе обязательно было меня пинать? — Драко усмехнулся, как только две ведьмы оказались вне пределов слышимости. Блейз нерешительно пожал плечами, но Драко заметил насмешку в его глазах. Идиот. — Что, черт возьми, все это значит? — спросил Драко несколько минут спустя, когда они с Блейзом унесли все пустые тарелки, стаканы, блюда и столовое серебро на кухню. — Пэнси хотела с ней поболтать. — Оу, — он закончил убирать со стола, в то время как Блейз использовал очищающие чары на посуде. Малфой схватил бутылку вина — она ему понадобится — и вышел в гостиную. Грейнджер сидела на полу перед камином, Аполлон внимательно изучал свое новое окружение, а Пэнси сидела на диване с тревожным выражением на лице. Он вышел слишком рано и наделал бы больше шума, возвращаясь в столовую. — …не спала двое суток и боялась этого дня в течение нескольких недель. Я не знаю, что бы я сделала, если бы была здесь одна. Я действительно искренне ценю все, что ты для меня сделала. — Я не… — Пэнси покачала головой. — Ты позаботилась о том, чтобы я не была одинока в такие дни, как Рождество, Новый год, сегодня… И ты была рядом со мной, даже когда я оттолкнула тебя, даже когда солгала… Паркинсон пожала плечами. — Ты моя лучшая подруга, Гермиона. По крайней мере, в том смысле, в каком я определяю это слово. Грейнджер выглядела смущенной. — Я? Пэнси кивнула. — Хотя у меня такое чувство, что ты хочешь, чтобы я взяла свои слова обратно. Грейнджер просто вздохнула и использовала свою палочку, чтобы создать клубок пряжи, с которым Аполлон мог поиграть. Котенок игриво набросился на него. После нескольких мгновений наблюдения за открывшимся перед ней зрелищем она ответила: — Я хотела бы быть тебе настоящим другом. Я хотела бы последовать совету Малфоя и изменить свое… — Твое сердце, Гермиона, — практически прошептала Пэнси, — что оно думает? — Оно все еще слишком слабо и… — Сломано? — вмешалась Пэнси. — Да, но исцеление… — она замолчала и посмотрела на Пэнси. — Как ты можешь исцеляться, когда все еще что-то скрываешь? Грейнджер выглядела сбитой с толку. — Ты что-то скрываешь от меня. В ее голосе не было стыда, когда она призналась: — Да. — Почему? Песня в музыкальном автомате смолкла, и Аполлон, хотя поначалу развлекался своей наколдованной игрушкой, начал отходить от нее и больше исследовать свой новый мир. Грейнджер поднялась на ноги и подхватила котенка, который направлялся к камину. — Ты так хорошо справляешься, Пэнси. Я просто не хочу задерживать тебя какой-либо своей драмой. Пэнси скрестила ноги и откинулась на спинку дивана: — Это все еще не объясняет, почему ты утаивала… — Потому что… я не хочу тебя разочаровывать, — поспешно призналась Грейнджер, когда ее лицо покраснело. Поглаживая котенка для утешения, она резко вздохнула. — Я просто иногда вижу это в твоих глазах. Надежда. Ты хочешь, чтобы я была счастлива, и ты хочешь, чтобы все было нормально; отчаянно этого хочешь. Но это не так, и я не знаю, когда все снова станет нормальным. И иногда, когда мой фасад начинает сползать и я показываю, насколько мне на самом деле грустно, я вижу это там… разочарование, — она выдохнула. — Я просто продолжаю думать, что если я продолжу разочаровывать тебя, то ты… — Никогда. — Итак, я притворяюсь. Я держу рот на замке и лгу. «Я в порядке» и «Все просто замечательно». Я дышу, я говорю, и я слушаю ваши истории о вашей работе. Я делаю все, чтобы сохранить видимость вокруг тебя, когда внутри все, что я хочу, это кричать. Драко почувствовал себя неловко и попытался пробраться на кухню, шагая спиной вперед. Пэнси не была плаксой, но ее глаза были влажными. — Я не знала. Я не хочу, чтобы ты думала, что… Грейнджер встала перед камином. — Ты такая гордая, Пэнси. Тебе удобно все прятать под ковер. Когда у тебя плохой день, я не могу сказать. Когда тебе грустно, ты этого не показываешь. Я не могу быть такой, как ты. Я не могу игнорировать то, что чувствую… — Я никогда не просила тебя прятать свои чувства под ковер, Гермиона. Просто это то, как я поступаю с вещами. Еще одно проклятие моего воспитания, — она печально усмехнулась. — Ты должна понять, что я все еще работаю над собой, как и ты. Мы обе в процессе работы, — редкая, честная улыбка появилась на ее лице, когда девушка провела рукой по волосам. — И так как мы обе работаем над собой, я буду более откровенна с тобой, чтобы ты могла стать более открытой со мной. — Даже если мне придется признать, что я… — Ты не слабая. Я бы умерла, если бы мне пришлось пройти через то, через что прошла ты, но ты выжила. — Возможно, я и живу, но это не та жизнь, которую стоит прожить, — Грейнджер вздохнула и прошептала заклинание, которое зажгло слабый огонь. — С таким же успехом ты могла бы похоронить меня рядом с Мэтью в тот день. Он взял меня с собой, когда умер. Пэнси промолчала, и брюнетка продолжила. — Я оглядываюсь на себя шестимесячной давности и даже не узнаю, кем я была. И я смотрю на себя сейчас и все еще не знаю, кто я такая, но все… все становится немного яснее. — И будет становиться все яснее. Бросив еще один взгляд через плечо Пэнси, Драко увидел почти полный надежды блеск в ее глазах. — Ты думаешь? — Я знаю. Тебе не нужно нести это бремя в одиночку. Взгляд Грейнджер стал тревожным, когда она отвернулась от камина: — Я… мне нужно сказать тебе… — Что Гарри — отец Мэтью? В этом нет необходимости. Драко было очевидно, что Грейнджер не ожидала этих слов. Пэнси смело продолжила: — Не смотри так. Я знаю это уже давно. Я поняла это в тот же миг, как увидела его. Эти глаза и явное отвращение к расчесыванию волос были выдающими… хотя, — она сделала драматическую паузу и приложила палец к подбородку, сосредоточившись на столе, как будто это было трудное задание по гаданию, — он так же легко мог перенять последнее от тебя. Драко стал свидетелем искреннего смеха Грейнджер. Это вышло грубо и очень медленно, но это был смех. Хотя это длилось не очень долго, Пэнси выглядела довольной. Смех Грейнджер превратился в грустный вздох: — Он действительно ненавидел щетки и расчески. Я превращала их, зачаровывала их в его любимые цвета, заставляла их кружить по комнате, я показала ему, как я расчесывала волосы, я сделала все, и в ту секунду, когда я пошла расчесывать его волосы, он начал кричать, как чертова банши, и не останавливался, пока я не закончила. А потом он дулся целую вечность, — она покачала головой при воспоминании об этом, слегка улыбнувшись. Улыбка медленно превратилась в слезящиеся глаза и резкое дыхание. Грейнджер закрыла лицо руками, тихо всхлипывая. — Я скучаю по нему, — тихо воскликнула она, шмыгая носом, — я так по нему скучаю. Пэнси поднялась со своего места, сбросила туфли на каблуках и подошла к подруге, заключив ее в объятия. Как и три ночи назад, она крепко прижалась к другой ведьме и безудержно рыдала, но Пэнси, похоже, ничуть не возражала, что ее кашемировый свитер испачкан слезами. Она просто похлопала ее по спине. Стук в дверь прервал этот момент. Грейнджер подняла голову с плеча подруги, быстро вытирая слезы. — Я думаю, что… Настойчивый стук прервал ее. Блейз вышел из кухни, с любопытством глядя на Драко. Пэнси отпустила Грейнджер и направилась к двери, бросив на него странный взгляд. Драко молча поднял бутылку вина в качестве подношения. Он уже собирался проскользнуть обратно на кухню, когда услышал громкий голос Пэнси. — Какого черта ты здесь делаешь? Они с Грейнджер обменялись растерянными взглядами, и Драко молча последовал за ней из гостиной в фойе, где Пэнси все еще кричала во всю силу своих легких. — Сегодня, из всех дней, у тебя хватает наглости показаться здесь! Если бы Блейз не забрал мою чертову палочку, я бы прокляла это лицо… — Блейз заколдовал ее рот. Входная дверь была широко открыта, но они не могли видеть, кто там был, потому что Блейз, который физически сдерживал Пэнси, загораживал обзор. Грейнджер обошла пару слева, он пошел направо, и Блейз оттащил разъяренную женщину назад. Драко услышал только один звук: тихий вздох Грейнджер, когда она узнала мужчину у своей двери. Она отступила на несколько шагов, на ее лице застыла маска шока. Сам того не желая, он накрыл ее кулак своей рукой, прежде чем она смогла отступить еще дальше. Вспышка молнии осветила темнеющее небо, за которой быстро последовал раскат грома. Надвигалась буря — как уместно. Мужчина у двери выглядел так, словно провел десяток раундов с маггловским боксером, и Драко не был уверен, кто победил. Подбитый глаз, распухшая щека, кровоточащая губа и что-то похожее на сломанный нос. Чувствовал ли он это вообще? Его раны, казалось, не беспокоили его. Его глаза были сосредоточены на Грейнджер, а ее — на нем. Что касается Грейнджер, ее голос дрогнул, когда она полушепотом произнесла его имя — Гарри? Часть вторая: И весь ад вырвался на свободу. Пэнси решила «проблему Поттера» таким образом: — Пусть мерзавец истекает кровью на коврике… снаружи. Это вызвало у Паркинсон дурманящий восторг. Но, в конце концов, это было контрпродуктивно. Гермиона слышала, как в ушах стучит ее собственное сердце. Ее кулак дрожал в большой руке Малфоя, а он все еще держал ее. Рука Гарри протянулась и коснулась невидимой стены ее сильных оберегов — оберегов, которые не пускали его в дом. Ей следовало позволить Малфою проводить ее обратно в гостиную. Он держал ее за руку; все, что ему нужно было сделать, — это задать направление. Но Малфой просто стоял там, как будто знал, что нужно делать. — Малфой, пожалуйста, сними защитные чары, — это прозвучало шепотом. Гермиона была слишком взволнована, чтобы снять их. Его лицо было непроницаемой маской дипломатии, но девушка не расслаблялась, пока Малфой не вытащил палочку из кармана и осторожно, следуя каждому ее указанию, не снял защитные барьеры. Она повернулась к нему спиной, когда Гарри вошел в ее дом, осторожно оглядываясь по сторонам. Однако, когда она снова обернулась, Драко уже ушел, пройдя через фойе и вернувшись в гостиную. Грейнджер знала, почему он ушел. Но были и другие вещи, с которыми ей приходилось иметь дело в тот момент. — Как ты нашел мой дом, Гарри? — спросила Гермиона. — Я спросил у Молли адрес. Она сказала мне, что ты дала ей его несколько месяцев назад. Я подумал, что мы… я должен быть здесь, — было так неловко. Гарри не прошел дальше в ее дом, и она не отступила в сторону, чтобы поприветствовать его. Гермиона потянула за край своей рубашки, стараясь не смотреть ему в глаза так долго, как только могла, пока не взяла себя в руки достаточно, чтобы прошептать: — Это его день рождения, — она старалась не всхлипывать, но ее горло сжалось. Гарри выглядел не лучше. — Я… я вспомнил, — пробормотал он, его глаза были мягкими и печальными. — Я… я не думал об этом. Я только что приехал, — Гарри провел рукой по волосам, а затем потер затылок, как он всегда делал, когда волновался. — Я все испортил. Я так сильно напортачил с тобой и Роном, и я… — он глубоко вздохнул, — я хочу это исправить. — Ты не можешь, — она откровенно сказала ему об этом. — Так же, как и я не могу. Он понимающе кивнул, его лицо было серьезным. — Разве мы не можем попробовать? — Все может никогда не вернуться на круги своя, — Гермиона не знала, с кем она разговаривает — с ним или с собой. — Но мы можем начать, — она шагнула к нему, — я могу начать. Я не собираюсь усложнять тебе жизнь, — Гарри подошел, поправляя очки на носу, и вздрогнул. — Я могу ответить на любой твой вопрос, но сначала у меня есть один: что с тобой случилось? — Рон, — он казался обиженным из-за этого. Итак, он вернулся из Румынии. — О. Слова больше не были нужны. Она знала, что произошло. Рон, должно быть, вернулся примерно в то же время, когда Гарри пошел спросить у Молли ее адрес. То, что произошло, должно быть, перевернуло Нору вверх дном. Бедная Молли. — У тебя, наверное, сломан нос, — она ничего не могла с собой поделать. Гермиона похлопала себя по карманам в поисках волшебной палочки, чтобы вылечить его нос, но Гарри остановил ее, взяв за руку. — Все в порядке. Я заслуживаю этого, — когда она просто уставилась на его руку, которая накрыла ее, тот отпустил ее с мягким извинением и неловко снял мокрую куртку, прежде чем повесить ее на вешалку. Гермиона первой вошла в напряженную атмосферу гостиной. Было очевидно, что между Блейзом и Пэнси возникла временная размолвка, потому что Малфой сидел между ними. Молчаливая (и хмурая) Пэнси гладила Аполлона, спокойный Блейз листал одну из своих книг, а бесстрастный Малфой уставился на свою руку. — Малфой, ты можешь сделать мне одолжение и вылечить нос Гарри? Все головы резко повернулись по ее просьбе. Пэнси явно хотела что-то сказать по этому поводу — и велика была вероятность, что ее слова не были приятными. Малфой неохотно поднялся с дивана и взял свою палочку со стола, пробормотав себе под нос что-то несогласное. Очевидно, он собирался проявить человечность и исцелить человека, который ему явно не нравился, и Гермиона действительно уважала его за это. Он сделал всего три шага по направлению к ним, прежде чем стало известно о беспокойстве Гарри. — Я… я бы предпочел, чтобы это сделал Блейз. Малфой медленно приподнял бровь. — Ты действительно сломал его на шестом курсе, — обосновал свой отказ Гарри. Малфой закатил глаза, и Гермиона мысленно согласилась с ним. Гарри вел себя нелепо. — Ты когда-нибудь что-нибудь отпускаешь? — нахмурился Малфой. После того, как Блейз починил нос, а Пэнси практически бросила в Гарри волшебный пакет со льдом, Гермиона решила отменить остальные их планы. Она начала извиняться, но в этом не было необходимости. Пэнси и Блейз были первыми, кто ушел через камин. Они оба обняли ее, и Пэнси взглянула на Гарри безмолвными лучами смерти. Малфой ушел последним. — У меня нет еды для Аполлона, — нервно начала Грейнджер, украдкой бросив взгляд через плечо туда, где стоял Гарри, напряженно наблюдая за ними. Он был вне пределов слышимости, но похоже, твердо решил попытаться услышать их разговор. — Я думаю, у меня есть банка тунца, — Малфой посмотрел поверх ее головы на Гарри. — Если тебе нужно, можешь прийти и забрать. А потом он ушел. Гарри не сделал ничего, чтобы скрыть неодобрение в своем голосе. — Я никогда не оправлюсь от шока, что вы с Малфоем такие хорошие друзья. Опять это слово. Друзья. Но она проигнорировала его тон, успокоилась несколькими глубокими вдохами и пригласила его сесть на диван. Гермиона порылась в шкафчике под телевизором в поисках кассеты. Их было много, но она искала ту, которую сделала специально для Гарри. Когда она наконец нашла ее, Гермиона вставила кассету в свой скромный видеомагнитофон. — Я подумала, что будет лучше, если я покажу тебе, а не расскажу о Мэтью. Аполлон потерся о ее ногу, и она взяла его на руки. — Когда ты завела нового кота? — Сегодня, — она не думала, что будет разумно говорить ему, что Малфой подарил его. — Что случилось с Живоглотом? — Он умер в тот год, когда мои родители были в Австралии. — О… мне очень жаль. Аполлон довольно внезапно начал мурлыкать, уютно устроившись у нее на руках и нежно прижимаясь к ней. Гермиона подошла и села рядом с Гарри на диван, и Аполлон настороженно уставился на него, пока Гарри не почесал его под подбородком. — Он милый. А потом Аполлон укусил его. Гарри поморщился и поднес руку ко рту. — И злющий. Гермиона ласково улыбнулась, когда Аполлон вырвался из ее объятий и встал на край дивана, пытаясь определить, не спрыгнуть ли ему. Прежде чем Гермиона успела опустить его, он спрыгнул и приземлился на лапки, прежде чем исчезнуть за углом. Без отвлекающего внимание котенка неловкость вернулась. Гермионе так много нужно было сказать, что привести свои мысли в порядок не представлялось возможным. Потому что, в конце концов, она была человеком. Она не всегда знала, что сказать, поэтому говорила честно. — Я думала, что поступаю правильно, уезжая. Я никогда не думала… — Гермиона сморгнула слезы. — Я отняла у тебя право знать его, и мне жаль. Я сделала это не по злому умыслу, но я понимаю, насколько эгоистичной я была. Я просто… я о многом сожалею. — Я тоже, — пробормотал Гарри. — О многом. Слишком многом. Их взгляды встретились. Гермиона не знала, как выразить словами все эмоции, которые бурлили между ними; казалось, они задыхались под их тяжестью. Она хотела иметь возможность привязать свои эмоции к чему-то, потому что они были бесконтрольными и дикими. Гарри, казалось, боролся так же сильно, так же не в состоянии говорить. Он придвинулся ближе к ней, и она повернулась, подогнув под себя колено, стараясь не прикасаться к нему. — Я не горжусь собой, — наконец сказал Гарри, — за то, что произошло в Мэноре. Я не знал, насколько сильно ты пострадала. Я… — Я прощаю тебя, — ей показалось, что с нее свалился груз. — Я прощаю тебя, чтобы я могла простить себя. Мне нужно простить себя. И я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня. У меня нет никаких ожиданий. Гарри кивнул. — Я не скажу, что я все еще не расстроен, потому что это было бы ложью. Но в тот день я сказал много такого, чего не имел в виду… Или, может быть, имел в виду, но теперь не имею. Думаю, я понимаю, какой выбор тебе пришлось сделать. Я не облегчал тебе задачу, — глаза Гарри были так широко открыты, что Гермиона почувствовала, будто может погрузиться прямо в его душу. И все же она этого не сделала, боясь того, что найдет и что увидит. — Я сел и подумал об этом. Я думал о том, что сказала ты, и о том, что Малфой… — Малфой? — вмешалась Гермиона. — Когда ты разговаривал с Малфоем? — В тот же день, когда ты сказала нам. Что ж, это было новостью для нее. Она не знала, что и думать, потому что ее сердце и пульс выходили из-под контроля. Она не могла сосредоточиться. Что сказал Малфой? — Что он сказал? — Он сказал мне, что я ничего о тебе не знаю, и я поспорил с ним. Я думал, что знаю тебя — похоже, этот придурок был прав, — Гарри покачал головой, пораженный иронией ситуации. — Он сказал мне, что если бы у него были такие друзья, как я, ему не нужны были бы враги. Что я понятия не имел о том, через что ты проходила в то время — он был прав и в этом тоже. И тут его чем-то осенило, и он произнес полушепотом: — Он был прав. Гермиона старалась не казаться такой встревоженной, но ей это не удалось. — Он… он больше ни о чем тебе не рассказывал, не так ли? О моих родителях или Мэтью? — Нет. Гермиона выпустила вдох, который она задержала. Он мог бы рассказать Гарри, он мог бы рассказать ему все, но он этого не сделал. И казалось странным, что он этого не делает. В конце концов, Малфой был оппортунистом. Гарри напряженно смотрел на свои руки. — Я был не очень справедлив к тебе. — Я тоже, — призналась Гермиона. — Я лишила тебя шанса построить с ним отношения, чтобы… — Он… он когда-нибудь спрашивал обо мне? — спросил Гарри, потирая обнаженную кожу на руке. Гермиона грустно улыбнулась и кивнула. — Все время. Он прошептал твое имя во сне… — она замолчала, ее голос внезапно стал хриплым. Гермиона прочистила горло и скованно продолжила. — Я показывала ему фотографии и рассказывала истории о тебе, о нас с Роном в Хогвартсе, — она наблюдала, как он болезненно поморщился при одном упоминании о своем лучшем друге. Она не стала задерживать рассказ. — Я немного рассказала ему о войне и о том, что ты был героем и спас нас от Волдеморта. Я не скрывала тебя от него. Я не прятала тебя от него. Я всегда думала, что когда пыль осядет… — Гермиона снова поперхнулась, — Гарри, он любил тебя, очень сильно. Она была рада сидеть, потому что чувствовала слабость. Слезы навернулись у нее на глаза при одной мысли обо всех разговорах, которые они вели о «папочке». Гарри, казалось, разрывался между печалью и счастьем. Его сын знал о нем, но это не меняло того факта, что он не знал о своем сыне. — У меня всегда были планы вернуться домой и встретиться лицом к лицу со своими демонами, но когда он заболел… Уставившись прямо на нее смущенными, прищуренными глазами, он пробормотал: — Заболел? И Гермиона рассказала ему о первой проблеме со здоровьем Мэтью. — Я была примерно в шаге от того, чтобы связаться с тобой, когда мы нашли донора. — Тебе все равно следовало связаться со мной. — Я знаю, это мое самое большое сожаление. Что-то, с чем мне придется жить всю оставшуюся жизнь. Долгое время не было ничего, кроме тишины. Затем Гарри спросил: — Гермиона, как он… — Недиагностированная опухоль, — по ее щеке скатилась слеза, и она была бессильна остановить остальные. Вот вам и история без слез. — Мы пытались лечить это, пытались остановить и контролировать, но оно просто продолжало расти и расти. Рост никогда не прекращался. — А магия… — Магия может многое, ты же знаешь. Магия удерживала его волосы на голове и сводила симптомы к минимуму, но в остальном магия была бессильна исцелить его. Они перепробовали все. Вскоре они сказали мне, чтобы я принимала меры, и что у него остались считанные недели. Мы полагались исключительно на зелья, чтобы ему было удобно. Я не хотела держать его в больнице. Я хотела, чтобы он был дома. Я хотела, чтобы он был нормальным, играл, делал печенье, делал все, что хотел. Я знала, что должна была связаться с тобой, но я была вне себя от горя. Я…я этого не сделала. Мне так жаль… Она почувствовала, как его рука обвилась вокруг нее, когда Гарри притянул ее к себе. Гермиона последовала его примеру, уткнувшись головой в изгиб его шеи. Она крепко зажмурилась. Гарри прошептал три слова, которые в сочетании с ее эмоциональным уровнем заставили ее издать сдавленный всхлип: — Я прощаю тебя. Весь день она заставляла себя не плакать. Гермиона играла роль сильной матери и развлекалась приготовлением пищи и разговорами. Она улыбалась улыбками, которые не доходили до ее глаз, и смеялась пустым смехом, но сейчас она ничего не могла с собой поделать и не могла отказать себе в этом. Давившие на нее эмоции были почти невыносимы. Гермиона просто не могла этого вынести. Она так устала быть сильной. Когда она почувствовала, как несколько его слез упали на нее, Гермиона была потрясена. Он не знал Мэтью, но и Пэнси тоже, и поначалу она плакала по нему больше, чем Гермиона. В его объятиях она позволила себе горевать — по-настоящему горевать — об их сыне. Их сын, у которого были глаза отца и улыбка матери. И Гермиона держалась, пока он горевал об их сыне, который не унаследовал его зрение, но обладал его мужеством и силой. Они оплакивали своего сына, который должен был пойти в школу и отпраздновать свой пятый день рождения. И Гермиона надеялась, что, скорбя вместе, они исцелятся тоже вместе. Она знала, что в горе не было никаких временных рамок, карт или учебников. Они не смогли бы перемотать вперед через боль. Но внутри нее теплилась надежда, что, может быть, однажды она сможет рассказывать Гарри истории, не плача; что она вспомнит что-то, что Мэтью сделал или сказал, что вызовет улыбку на ее лице. Но до тех пор они будут чтить его память, становясь лучшими людьми и лучше относясь друг к другу. Гермиона медленно отстранилась, и какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга и дышали. Затем она сняла с него очки и вытерла ему глаза. И она не вздрогнула, когда Гарри вытер ее слезы. — Мы можем посмотреть? — спросил он. — Ты хочешь этого? Гарри кивнул, и Гермиона потянулась за пультом и включила телевизор. — Я сделала эту запись для тебя, на случай, если ты когда-нибудь узнаешь о Мэтью или если что-то случится со мной или с ним. Каждый месяц мы садились и дополняли запись. Иногда на несколько секунд, иногда дольше. Я заколдовала пленку, чтобы она вместила все. Я не хотела, чтобы ты пропустил — и, признаюсь, я столько раз чуть было не отправляла кассету тебе по почте в его первый год, но… но я рада, что могу показать его тебе. Она нажала кнопку воспроизведения. Экран был черным в течение нескольких секунд, когда внизу экрана вспыхнула дата: четвертое мая. Гермиона помнила тот день так, словно это было вчера. В конце концов, это был один из лучших дней в ее жизни — день, когда она привезла Мэтью домой из больницы. Камера немного сдвинулась, когда ее установили на держатель, и крышка объектива была снята. Следующее, что они увидели, была гостиная Гермионы из ее дома в Венеции. Он был заполнен растениями, картинами и жизнью. А потом появилась девятнадцатилетняя Гермиона и села на диван прямо перед камерой. Она выглядела измученной и задумчивой, но счастливой. «Если ты смотришь это, Гарри, тогда ты знаешь, почему я ушла. Я надеюсь, что сижу с тобой, пока ты смотришь это, но если это не так, то я хочу извиниться. В мои намерения не входило причинять боль тебе или Рону, но я должна была уйти, ради вас обоих и ради нашего сына. Я бы предпочла, чтобы вы оба ненавидели меня, чем друг друга. Ты сказал мне в Австралии, что я совершаю ошибку, родив его, и я просто хочу показать тебе, насколько ты ошибался». Молодая девушка поднялась со стула и ушла, вернувшись с красивым, мирно спящим ребенком на руках. Он был удобно завернут в темно-бордовое одеяло. Мэтью немного засуетился во сне, но она мягко успокоила его, укачивая на руках. Гермиона оторвала взгляд от себя младшей и посмотрела на Гарри — чтобы найти его полностью влюбленным. Он наклонился вперед и просто смотрел. «Он прекрасен, не так ли?» — Да, — она услышала шепот Гарри, и это разрывало ей сердце. «Его зовут Мэтью, в честь моего отца, и он только что вернулся домой, проведя несколько месяцев в больнице. Они говорят, что он не сможет бегать или играть, не запыхавшись. Мы им покажем, правда, Мэтью? — она посмотрела на своего сына с чистой любовью, сияющей в ее глазах. — Мы покажем миру, что все возможно, — она поцеловала его в лоб. — И даже если ты никогда не будешь бегать или играть, я все равно буду любить тебя». Экран погас, и записи продолжались до первого дня рождения Мэтью. Волосы Гермионы были убраны с ее лица, и она выглядела раскрасневшейся, но она держала на руках извивающегося годовалого ребенка, который стучал двумя синими кубиками вместе и повторял слово «врум» снова и снова. Он был одет в зеленую рубашку с длинными рукавами и брюки, его волосы были недавно подстрижены, а зеленовато-карие глаза были открыты и игривы. «Мэтью, хочешь поздороваться с папой?» Ребенок на экране отрицательно покачал головой и продолжил стучать кубиками друг о друга. «Он качает головой на все. Смотри, — она ухмыльнулась и пропела его имя. — Мэтью, хочешь вздремнуть?» Он отрицательно покачал головой. «Хочешь немного торта и мороженого?» Он отрицательно покачал головой. Гермиона на экране засмеялась. «Попрощайся с папой». Стук блоков прекратился, и он с любопытством посмотрел в камеру. «Па-па?» Гарри выглядел так, будто вот-вот расплачется, и Гермиона не отставала от него. К концу второго дня рождения, когда Гермионе пришлось буквально гоняться за смеющимся малышом по гостиной, прежде чем она смогла поставить его перед камерой, они оба были в слезах — от смеха. Все началось с хихиканья Гарри и закончилось тем, что Гермиона разразилась приступом смеха. Она очень ясно помнила тот день. Позже в том же году ему поставили диагноз лейкемия, но она не могла сказать об этом при взгляде на него. При каждой ухмылке он демонстрировал все свои зубы. Мерлин, потребовался час и несколько подсказок, чтобы заставить Мэтью заговорить, но как только он начал, он не остановился. Больше часа он говорил обо всем, от «бо-бо» на своем локте до торта, который приготовила для него мама. Он говорил о том, что ему нравятся «конхеты», «киги» и «киттич» («конфеты», «книги» и «квиддич» — поправила Гермиона на заднем плане). Он радовался, смеялся, рассказывал истории, которые были едва понятны, рассказывал о своих любимых телевизионных шоу и краснел. Затем он подошел очень близко к камере, постучал по объективу мизинцем и спросил: — А здесь никого нет? Его отец усмехнулся. На третий день рождения Мэтью решил посидеть «как большой мальчик» и поговорить. Ему «не нужна была мама», чтобы помочь ему. Они обнаружили опухоль через два месяца после того, как было сделано это видео, но она все еще не могла сказать, что он болен. Мэтью медленно пересчитал цифры по-английски и по-итальянски и сказал папе, что любит его — по-итальянски. Он был таким умным маленьким мальчиком. Он рассказывал о своей игрушечной метле, о своем лучшем друге по имени Зак — льве, о том, как мама водила его в парк каждую субботу, чтобы поиграть с другими детьми, о пятницах, посвященных рассказам, и о лазанье по средам. Гермиона поняла, что именно таким она запомнила Мэтью: улыбающимся и счастливым. Она не помнила его обмороков, рвоты после облучения или его крайней усталости. Она помнила его либо до, либо после, но никогда во время. Мэтью был в середине праздничного выпуска «Покажи и расскажи», когда раздался стук в дверь. Гарри этого не заметил. Он был слишком занят, улыбаясь и посмеиваясь над своим сыном. Когда она оставила его одного в гостиной, Гермиона бросила несколько долгих взглядов на мужчину на диване и мальчика на экране. Отец и сын, объединенные телевизором. Это было странно трогательно. Настойчивый стук оторвал ее от размышлений. Она открыла дверь и ей представилось зрелище, которого Гермиона никак не ожидала увидеть. Джинни Уизли. Глубокий, резкий звук грома прогремел в небесах, когда первые капли дождя упали на землю — как кстати. Гермиона скрестила руки на груди. Это не был визит вежливости или дружеский визит. В ее глазах светился гнев и недоверие. Ничего, что не было бы за рамками нормы. — Что ты здесь делаешь, Джинни? — Мой парень здесь. — И как именно ты узнала об этом? Джинни открыла рот, чтобы ответить, но внезапно захлопнула его. Гермиона приподняла бровь, спокойно стоя на своем. Она знала, почему та так внезапно закрыла рот. Поскольку Джинни ни за что на свете не могла знать наверняка, что Гарри был там, ей пришлось бы признать, что она либо следовала за ним магически, либо физически. Гарри тоже не оценил бы этого. Насколько Гермиона знала, преследование все еще было незаконным во всей Британии, маггловской и магической. Помимо того факта, что младшая Уизли преследовала своего собственного парня, ей также пришлось бы молча признать, что их отношения были не такими идеальными, как это представляла Джинни в своих письмах и во время ее предыдущих угроз. И это было не то, в чем она хотела признаться Гермионе, из всех людей. — Ну, раз ты не можешь ответить на вопрос… — и она захлопнула дверь у нее перед носом. Гермиона на мгновение остановилась, посмотрела на закрытую дверь и ухмыльнулась. Это было приятно — нет, превосходно. Она повернулась на пятках своих радужных носков и решила присоединиться к Гарри в гостиной. Она была на полпути по узкому коридору, когда поняла, насколько стало тихо. Конечно, он еще не закончил просматривать всю пленку. Она осторожно выглянула из-за угла и заметила Гарри. Он вынимал видеокассету из видеомагнитофона. — Что ты делаешь? — осторожно спросила она его. Гарри поднялся во весь рост и повернулся с кассетой в руке: — Мне пора возвращаться. Джинни, наверное, сходит с ума. Слишком поздно. — Я вроде как просто ушел после того, как Молли дала мне болеутоляющее зелье и твой адрес. Это объяснило, почему он, казалось, не заметил своих травм. — О. — Ты не возражаешь, если я оставлю это себе? — он поднял кассету. Гермиона покачала головой. — Нет. У меня есть еще. Когда будешь готов, — проходя мимо него, она подняла котенка с пола. Он, вероятно, скоро проголодается, если уже не проголодался. — Я думаю, что снимала и запечатлела каждое большое и маленькое событие в его жизни, — она печально усмехнулась своей одержимости фотографированием. Мэтью с трудом мог усидеть на месте на большинстве из них. Гарри слегка улыбнулся. — Я думаю… я думаю, мне бы понравилось, — раздался небольшой шум, которого никто не заметил, потому что Гарри готовился сказать что-то жесткое. — Послушай, Гермиона, насчет Австралии… — Я думаю, что будет лучше, если мы оставим это в прошлом, где ему и место. Она не хотела ворошить старые, болезненные воспоминания. Не сегодня. Не тогда, когда они достигли такого большого прогресса. Им еще предстоит пройти слишком долгий путь, чтобы позволять себе оглядываться назад. Понимающий кивок был тем, что она получила в ответ, когда между ними воцарилось напряженное молчание. — Я не могу не задаться вопросом, что бы случилось, если бы ты никогда не уходила. — Я тоже, но я не могу продолжать мучить себя или тебя. Точно так же, как я должна простить себя, тебе придется сделать то же самое. Это займет некоторое время, но в конце концов, ты станешь лучшим человеком… — Как ты? Гермиона обнимала своего котенка, пока он ласково трогал ее лапкой. — Я нехороший человек. Атмосфера изменилась, когда он подошел к ней ближе. Он был так близко, что она чувствовала запах его одеколона. — Ты хорошая, ты знаешь? Она попыталась не обращать на это внимания. — Есть те, кто думал бы иначе, знай они правду. Гарри сделал паузу, поправил очки на лице и вздохнул. — Мне просто нужно быть честным с тобой, Гермиона, но я не знаю, как это сделать. Я потратил много времени, злясь на тебя, и я знаю, что мы пытаемся исправить то, что сломали, но я не могу уйти отсюда сегодня вечером, не сказав тебе правду. Она бросила на него настороженный взгляд, потому что знала. Она знала, что он собирался сказать. — Это был долгий день и… — Я все еще… — Гарри, не говори этого, — взмолилась Гермиона, — не говори того, что, я думаю, ты собираешься сказать. — Гермиона. — Скажи что-нибудь… — Я все еще люблю тебя, — выпалил он, явно расстроенный. — Еще, — печально прошептала она. Не было времени ни говорить, ни двигаться, ни дышать. Гермионе даже не дали возможности полностью осознать его слова. Все, что она услышала, были сердитые и обиженные слова Джинни. — Ты влюблен в нее? Вспышка молнии осветила небо, а за ней последовал безжалостный раскат грома, который, казалось, длился вечно. Начался сильный дождь. Гермионе казалось, что она слышит каждую каплю дождя, падающую на ее крышу. Идеально. Шторм, который назревал в течение нескольких часов, наконец-то разразился, и к тому же очень вовремя. Это было бы прекрасное время для чего-то другого, например, для внезапного и сильного землетрясения. Чего-то, что поглотило бы ее целиком, когда весь ад вырвался на свободу.