Сломленная / Broken

Часть первая: Когда твой мир превращается в грозовой шторм. Все началось с сухого смешка. С хриплого и сдавленного: «Я не могу поверить в это дерьмо», сопровождающегося медленным покачиванием ее влажной головы. Все в Джинни, казалось, было злым и красным. Это было бы довольно интересным зрелищем, если бы гнев Джинни не был частично — ладно, в основном — направлен на нее. Напряжение, последовавшее за ее вопросом, было ощутимым; настолько сильным, что вызывало тошноту. Даже Аполлон был ошарашен. Его низкое, успокаивающее мурлыканье почти прекратилось; казалось, он не хотел привлекать нежелательного внимания к ним двоим. Хороший котик. Гермиона держала рот на замке. После признания Гарри и дня рождения Мэтью она была не в том состоянии, чтобы вступать в бой, да и не была готова к нему. Если Джинни окажет ей услугу и вернется завтра или, может быть, даже послезавтра, то — пообещала себе и всем божествам Гермиона — она вовлечет ее в то, что наверняка станет незабываемым противостоянием. Джинни скрестила руки, ясно давая понять, что не собирается уходить без ответов. По правде говоря, это давно назревало. Казалось, это практически неизбежно. Неважно, Гермиона была более чем готова сидеть в тишине. Лишь еще немного. Просто чтобы замедлить наступление неминуемого. Шторм усиливался. Раскаты грома были почти непрерывными. Завывающий ветер дул с такой силой, что она слышала, как скользит мебель во внутреннем дворике. Гарри обязан был прервать молчание вопросом: — Что ты здесь делаешь, Джин? — Я думаю, лучше спросить, что ты здесь делаешь? — огрызнулась та в ответ. Он, казалось, находился в состоянии шока. — Как ты вообще узнала, что я здесь? — Легко, — легкомысленно ответила она. — Я последовала за тобой. Как будто она была в пределах своих прав, поступая таким образом. Гарри потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать весь смысл ее ответа. — Ты… — глаза Гарри потемнели, — ты следила за мной? Увидев нераскаявшийся взгляд Джинни, он рявкнул на нее: — Ты не имела права! — Я имею полное право, и ты это знаешь, — на взгляд Гермионы, голос Джинни был слишком ровным. — Что?! — воскликнул Гарри. — Ты не имела права следовать за мной сюда, и у тебя не было причин входить в дом Гермионы без приглашения. Джинни попыталась объяснить причину своего вторжения. — Я видела, как ты вошел, а потом она сказала мне, что тебя здесь нет. Что я должна была подумать? Охранных чар не было, дверь оказалась не заперта, поэтому я вошла. Ты мог обманывать меня… Гарри выглядел оскорбленным, но Гермиона задумалась, имеет ли он на это право. Имел ли вообще кто-либо из них право на это. В конце концов, границы между ними всегда были размытыми. То были линии, которые они могли пересечь и линии, которые они уже пересекли. После стольких лет боли между ними, Гермиона слишком быстро вернулась к старым привычкам. Она ослабила бдительность под предлогом того, что открылась ему, как отцу Мэтью, и прежняя близость их дружбы начала возвращаться. И, возможно, в своем взаимном горе они перешли черту, которая позволила Гарри сказать то, что он сказал. В любом случае, даже если бы Гермиона ответила ему взаимностью, она знала, что он не станет действовать, пока окончательно не порвет с Джинни. Или нет. Она больше не была так уверена. Гарри выдохнул, как будто устал. — Теперь ты знаешь, что я никогда… — А сказать, что ты влюблен в другую женщину, — это не измена? — Нет. — Да, это так. — Оглянись вокруг. Разве это похоже на то, что мы вообще… — Измена не всегда бывает физической, Гарри. Ты не хуже меня знаешь, что у тебя был эмоциональный роман с Гермионой на протяжении многих лет. Гермиону не удивило, что он не стал спорить. Джинни сердито шагнула к нему: — Я задам тебе этот вопрос еще раз: что ты здесь делаешь? Он не был так ошеломлен ее гневом, как Гермиона. — Тебя это никоим образом не касается. Неправильный ответ, Гарри. — Нет, касается! — были первые выкрикнутые слова противостояния. Крики не прекращались. Джинни только начинала. — Ты в доме Гермионы, признаешься в своей давней любви к ней, и у тебя хватает наглости считать, что это не мое дело?! Аполлон, как довольно быстро поняла Гермиона, не был поклонником повышенных голосов. Гарри сделал несколько шагов от Гермионы в сторону своей Джинни. Каждый шаг, который он делал от нее, заставлял ее чувствовать себя лучше, легче. Комната все еще была до отказа заполнена гневом и враждебностью, но она больше не чувствовала себя подавленной близостью Гарри. Это было не то, чего она хотела в день рождения Мэтью. Гермиона желала немного покоя. И как раз в тот момент, когда она подумала, что нашла его, разразилась буря. И она не прекращалась. Пока что битва была только между Джинни и Гарри, но Гермиона знала, что это вопрос времени. Она могла лишь беспомощно смотреть на то, как становится все ближе и ближе к тому, чтобы быть втянутой в спор. — Послушай, Джин, пойдем домой. Сейчас не время говорить о… — Это идеальное время! Ты уехал и исчез из страны на несколько недель! Ты не пишешь и игнорируешь мои сообщения! Как можно спокойнее он сказал ей: — Мне нужно было время подумать. Гермиона поняла, какие отношения были у Джинни и Гарри. Все было совсем не так, как она описывала в своих письмах. Они больше походили на маятник, постепенно останавливающийся; они не синхронизировались, и не было никакой возможности это исправить. Джинни была на одном конце, пытаясь утвердить свой контроль, а Гарри был на другом, пытаясь утвердить свое доминирование. Она не доверяла Гарри — и это делало их обоих несчастными. Джинни не приняла его ответ. — А затем ты возвращаешься, ссоришься с Роном и убегаешь, чтобы увидеть… — Нам нужно было поговорить, — прервал он ее. Снова ошибся, Гарри. — Что, черт возьми, я должна думать, Гар… Гарри закрыл глаза и потер виски, прежде чем крикнуть в ответ: — Я не знаю! Я не знаю! Мерлин, если бы ты только заткнулась на одну гребаную секунду и позволила мне сказать несколько слов в… — Послушать тебя? — Джинни выглядела так, словно выслушать его было самой абсурдной вещью, которую он когда-либо требовал от нее. — Как я могу, Гарри?! А?! Я едва могу смотреть на тебя! Гарри был в ярости. — Джинни, я… — Как долго? — выдавила она из себя, и Гермиона съежилась от невыносимой боли в ее голосе. Ошеломленный, он моргнул: — Что? — Как долго?! — Как долго, что? — Как давно ты любишь ее? — Джинни выплюнула последнее слово, не обращаясь к Гермионе и даже не глядя на нее. На самом деле Гермионе больше ничего не хотелось. Она придерживалась своего первого желания: чтобы пол гостиной превратился в портал в ее личный ад. Уйти было лучше, чем остаться, где бы она ни оказалась. Вопрос Джинни повис в воздухе, но ответ Гарри не имел значения. Любые сроки, которые он назовет, только ухудшат ситуацию. У Джинни был вид преданной женщины — той, которая отдала все только для того, чтобы это было брошено ей в лицо. Гарри уже скомпрометировал себя. И, опорочив себя, он опорочил и Гермиону. Она никогда не могла контролировать чувства Гарри, но Джинни ни за что не согласилась бы с этим. Она бы обвинила во всем Гермиону. Гарри не мог повернуть время вспять, солгать ей или сказать, что он не это имел в виду. Он был пойман в ловушку собственной глупостью. Но Гарри ответил ей, и грубая честность его ответа заставила ее сердце сжаться. — Годы. Годы. Щеки Джинни покраснели и, казалось, что она вот-вот разрыдается, но она сдержалась благодаря своему неприкрытому гневу. Слезы все равно капали, и Гермиона подумала, понимает ли та, что плачет. — Ты… ты когда-нибудь любил меня? Было бы слишком просто успокоить ее гнев, ответив, что он всегда любил ее, но Гарри сказал то, чего Гермиона не ожидала. — Это то, что я пытаюсь понять. Джинни выглядела так, словно он дал ей пощечину. — Что-то, что ты пытаешься выяснить? — она недоверчиво уставилась на Гарри. — Мы встречаемся уже более пяти лет, Гарри. Пять лет! — девушка оттолкнула его от себя. — Ты должен знать, что ты чувствуешь ко мне после пяти лет! Ты должен знать, что любишь меня! Гермиона даже сделала шаг назад. — Что ж, может быть, я не знаю. Может быть, я… Джинни сократила расстояние между ними и обхватила лицо Гарри ладонями, заставляя его посмотреть на нее. Она будто совсем забыла о присутствии Гермионы. — Ты знаешь. Ты не можешь стоять здесь и говорить мне, что ты этого не знаешь, потому что я уверена в обратном. Ты уже говорил это раньше. Ты говорил! Гарри звучал грустно и обеспокоенно, слегка сжимая ее руки: — Джинни, успокойся. Это было печальное зрелище, и было трудно слушать ее рыдания, поэтому Гермиона сосредоточилась на Аполлоне, который смотрел на нее голубыми глазами. Он выглядел таким подавленным; совсем не похоже на тот энергичный комочек, который укусил Гарри за руку. Гермиона крепко прижала его к себе, и котенок замурлыкал так тихо, что она не могла расслышать его из-за бушующей бури, как внутри ее дома, так и снаружи. Она чувствовала его у своей груди; она чувствовала его у своего сердца. На мгновение Гермиона закрыла глаза. Больше всего на свете она хотела, чтобы они оказались подальше отсюда, вдали от всего. Она просто хотела, чтобы это были только они с Аполлоном. — Нет! — Джинни плакала. — Ты это говорил! Много раз! — Я знаю, знаю, — вздох сорвался с губ Гарри. — Послушай… Ее дрожащие пальцы оставляли отпечаток на его щеках, там, где они впивались в его кожу. — Ты знаешь! Ты просто был ослеплен… — Дело не в этом, — мягко сказал он, прижав, наконец, руки девушки к ее бокам. — Не в тебе. Не в Гермионе. Во мне, Джинни. Во мне. Я всегда был источником наших проблем. Голос Джинни был практически шепотом, когда она спросила: — Ты пытаешься нарочно оттолкнуть меня? Гарри покачал головой: — В этот раз я просто пытаюсь быть честным с тобой и с самим собой. Джинни, мы сошлись сразу после войны, и, возможно, мы поторопились. Может быть, мы… Каждая частичка мягкости покинула Джинни, когда она попыталась вырваться из его хватки. Прогремел еще один раскат грома. Ветер немного стих, но дождь не прекращался. — Это просто слабость, Гарри, и ты это знаешь. Это то, что ты понимаешь спустя месяцы, а не годы. Он продолжал держать ее за руки. — Но это правда. — Ты мог бы сказать мне правду давным-давно. — А ты бы послушала? Джинни несколько мгновений напоминала рыбу с разинутым ртом, прежде чем решительно захлопнула его. Пока Гермиона сжимала свой маленький четырехмесячный спасательный круг, она внутренне отвечала на его вопрос. Она была почти уверена, что нет, Джинни не стала бы слушать. Она бы поставила перед собой задачу убедиться, что Гарри любит ее — или, по крайней мере, заставить его думать, что любит. — Я бы помогла тебе… — Мне не нужна твоя помощь! — он застонал при виде обиды на лице Джинни, отпустил ее руки и устало провел ладонями по своему лицу. — Послушай, мне очень жаль. Я через многое прохожу, и я… — Ты не думаешь, что я тоже через многое прошла? Я проходила через это в течение многих лет. Ты не думаешь, что я знала всегда? — по ее щекам текли злые слезы. — Ты был безутешен, когда она ушла. Хуже, чем Рон. Ты… — голос Джинни сорвался, — ты произносил ее имя во сне. Это все объясняло. И почему Джинни ненавидела ее настолько сильно. И почему она чувствовала такую угрозу от возвращения Гермионы, что явилась в Мунго под видом дружбы. А также почему она предупреждала Пэнси таким образом. Гарри пристально посмотрел на нее: — Тогда зачем ты спрашивала? — Я надеялась, что это уже не будет правдой после всего этого времени. Что, может быть, время… — Почему ты осталась со мной? Джинни была честна: — Потому что я люблю тебя. — Послушай… — Нет! В мгновение ока Гарри схватил Джинни за плечи и встряхнул. Глаза Гермионы расширились, когда он начал говорить с такой силой, которой она никогда не видела: — Джинни, просто… послушай меня одну чертову секунду. Послушай! — Он закрыл глаза и ослабил хватку. — Причина, по которой я оказался во всей этой неразберихе — неумение прислушиваться. Она выглядела озадаченной: — Во всей этой неразберихе? Впервые Гарри посмотрел на Гермиону. Она поняла безмолвный вопрос, который он задал, и молча покачала головой. Может ли он рассказать ей о Мэтью? Нет! Она ни за что на свете не хотела, чтобы злобная, раздраженная Джинни узнала о его существовании. Это не кончилось бы ничем хорошим для всех, кто в этом замешан. — Я не могу тебе сказать, по крайней мере, не сейчас. Она с силой вырвалась из его объятий после того, как Гарри дал ответ, который она не приняла. — Что, твою мать, это должно означать? — Послушай, я не могу тебе сказать. Джинни была в нескольких секундах от того, чтобы снова закричать, прежде чем все-таки взять себя в руки. Она издала еще один горький смешок, тот же, что и раньше. — Ну, это просто идеально, не так ли? — от страдания в ее голосе у Гермионы кровь застыла в жилах. — Ты наконец-то получила то, чего хотела все это время, не так ли, Гермиона? Что ж. Это было оно. Больше нельзя было оттягивать неизбежное. Гермиона заговорила ровным, почти дипломатичным тоном. — Я ничего этого не хотела. — Я думаю, что чувство вины заставило тебя молчать. Гермиона чувствовала себя раздраженной и нервной. — Нет, и, честно говоря, именно абсурдность всей этой ситуации заставляет меня молчать. Ты ворвалась в мой дом без приглашения, заметь, и у тебя хватает наглости… — Наглость? Абсурд, — она неэлегантно фыркнула. — Не строй из себя невинную. — Я не строю, — Гермиона огрызнулась, когда ее гнев усилился. Она так чертовски устала от Джинни; эта усталость была с ней годами. — Но ты не можешь просто войти в чужой дом и начать выдвигать обвинения! — Я имею полное право быть… — Это мой дом! — сердце Гермионы сильно колотилось в груди; адреналин бурлил в крови. — И это значит, что я говорю, кто имеет право быть здесь! — у Джинни хватило наглости открыть рот, и Гермиона покончила со всеми надеждами на то, что та заговорит. — Тебе здесь нечего делать. Гарри только измученно вздохнул. Джинни снова уперла руки в бедра. — А Гарри может? Гермиона ответила ей довольно ровным тоном. — Да. — Ты действительно думаешь, что я уйду без ответов? Неужели ты думаешь, что я не буду бороться за свои отношения? Не веря своим ушам, Гермиона уставилась на Джинни: — Джинни, я тебе не враг. Тебе не нужно сражаться со мной. Он твой. — Нет, это не так, и ты чертовски хорошо знаешь, почему нет! — закричала она. Гарри попытался: — Джинни… — и потерпел неудачу. — Не лезь в это, Гарри! — и она сосредоточилась на Гермионе. — Подумать только, что я наполовину поверила в ту чушь, которую ты несла на крыше с Малфоем. Я не могу поверить, какой же я была идиоткой. Это было глупо с моей стороны. Я никогда больше не поверю ни единому твоему слову. Если она хотела вывести Гермиону из себя, то ей это удалось. — Все, что я сказала на той крыше, было правдой. — Ха! — усмехнулась Джинни. — Если твои слова были правдой, тогда почему мой парень признается тебе в любви? — Это то, что тебе нужно обсудить с Гарри, а не со мной. Он пришел сюда сам, и я определенно не просила его признаваться в любви ко мне, на самом деле, я пыталась остановить его, прежде чем он смог бы. — Ты лжешь! Ты говоришь это только потому, что я поймала тебя… — Нет! — горячо возразила Гермиона. — Если бы я любила Гарри, мне не было бы стыдно признаться в этом, но я… — Будь честна с собой, ты любишь! И всегда любила! Ты всегда ревновала ко мне! Ощущение мурлыканья Аполлона больше не могло ее успокоить. — Ревновала? — хриплым шепотом сказала Гермиона. — Ты думаешь, я ревновала к тебе? — грубый смешок сорвался с губ Гермионы, прежде чем она покачала головой. — Временами моя жизнь была совершенно ужасной, но я никогда, никогда не хотела поменяться с тобой местами, — Гермиона прищурила глаза. — Ты говоришь, что любишь его, но ты не доверяешь ему, и это вы с Гарри должны обсуждать в другом месте. Не здесь. Не со мной. — Как ты смеешь… — Нет, как ты смеешь стоять здесь и оскорблять меня в моем собственном доме. — Ты… Гермиона больше не хотела ничего слышать. Джинни говорила почти без остановки в течение получаса; настала ее очередь слушать. — Все, что не так в ваших отношениях, не моя вина. Я знаю, что легче винить меня, но ты не можешь. Ты ревнивая, злобная и неуверенная в себе, и, возможно, Гарри не давал тебе того внимания и уверенности, в которых ты нуждаешься, но это не моя вина. Джинни выглядела готовой ударить ее по лицу, и Гермионе оставалось только надеяться, что та не набросится на нее физически. — Ты не только практически преследовала его… — Я не преследовала… Гермиона чуть не рассмеялась над ее откровенной ложью: — Хорошо, ты последовала за ним сюда. — Я сделала это для… — Ты можешь говорить, что хочешь, Джинни. Ты можешь списать это на любую причину, которую ты посчитаешь подходящей. Ты можешь отмыть это, перевернуть, извратить и позволить этому мариноваться в дерьме, но факт останется неизменным: ты злишься не на того человека. Ты злишься на меня, когда должна злиться на Гарри, или, может быть, даже на себя. Рука Джинни появилась из ниоткуда, чтобы ударить ее по лицу, но Гермиона ожидала этого и оттолкнула ее. Она с силой отпихнула Джинни свободной рукой. Девушка отшатнулась и споткнулась о подлокотник дивана. Она бы упала лицом на ковер, но Гарри успел схватить ее за руку и удержать. Однако Гарри ничего не мог сделать, чтобы рассеять удушливое облако гнева и напряжения в комнате. Молния пронеслась по небу, когда Джинни потянулась за своей палочкой, но Гермиона была быстрее. Самым холодным тоном, на который она была способна, Гермиона ткнула кончиком палочки ей в шею и сказала: — Никогда больше не смей даже подумать о том, чтобы поднять на меня руку. Наконец-то в глазах Джинни появился упрямый страх. Голос Гермионы был холоден, как арктика. — Я испытываю к тебе не ревность, Джинни. Это жалость. Вместо того, чтобы бороться со своими собственными проблемами, ты предпочла обвинить в них меня. Я далека от совершенства, но… — Гермиона, — твердо перебил Гарри. Его голос был напоминанием о том, что ей нужно держать под контролем свои эмоции, — я думаю… я думаю, этого достаточно. Кажется, нам пора уходить. — он многозначительно посмотрел на Джинни. — Нет, я не уйду отсюда без ответов. — Нам нужно поговорить. О нас, обо всем… Джинни оттолкнула Гарри. Он отшатнулся на несколько шагов, а она закричала: — Это твоя вина, Гермиона! С тех пор как ты вернулась, все изменилось! — Я не думаю, что ты можешь винить в этом меня. — Нет, я могу! С тех пор как ты вернулась, с тех пор как ты отказалась простить его за то, что случилось, он был несчастен. Ты оторвала его от работы, от единственного, что он любит, без какой-либо особой причины, кроме твоей ненависти к нам! И твоя злоба вбила клин между нами. Ты вынудила его неоднократно искать тебя и умолять о прощении… — Я ничего подобного не делала, и ты сошла с ума, если так думаешь! Ты не знаешь, что, черт возьми, произошло той ночью! Я чуть не умерла! Увидев близкое к шоку выражение лица Джинни, Гермиона эмоционально выплюнула: — Скажи мне, когда ты столкнулась со мной на крыше, ты думала, что я была в больнице Святого Мунго для чертового осмотра? По крайней мере, у Джинни хватило порядочности выглядеть частично пристыженной: — Я… — Я только что вышла из комы, все мое тело было переломано, а Гарри пытался запугать меня, чтобы я простила — и ты пыталась сделать то же самое, — Джинни открыла рот, но Гермиона не дала ей и минуты, чтобы попытаться выпутаться из этой ситуации. — Он должен был защитить меня, но не сделал этого. Он должен был остаться, но не остался. Он должен был оставить свои личные проблемы дома, но он этого не сделал. Ты можешь винить его во всех своих несчастьях, связанных с работой, но не смей винить меня, Джинни, не смей. Прошло несколько мгновений, прежде чем Джинни обратилась к своему парню: — Ты не говорил мне, Гарри. — Я даже не знал об этом до недавнего времени. Они просто сказали мне, что я должен попросить у нее прощения. — Они тебе не сказали? — в тот момент Гермиона тихо поклялась себе отказаться от снятия проклятий для Министерства, пока она является их разрушительницей. — Нет, Малфой был тем, кто сказал мне, можешь в это поверить? Он не поскупился на подробности. Я чувствовал себя отъявленным мерзавцем после того, как он объяснил, что с тобой случилось. Ее гнев на мгновение улегся при одном упоминании его имени: — Малфой? Каждое новое открытие об этом загадочном человеке не переставало приводить ее в замешательство. Он защищал ее не один раз, а дважды, насколько она знала. Он купил ей котенка и дал ей веские причины оставить его у себя. Он был рядом с ней, на ее стороне и оставался там. Он всегда был на ее стороне. Что еще он сделал для нее, о чем Гермиона не знала? — Да. И поверь мне, если бы я знал, я бы даже не стал просить. Джинни неискренне заговорила: — Как бы сильно я ни сожалела о том, что с тобой случилось, я не вижу, какое это имеет отношение к чему-либо. Я не понимаю, как это объясняет то, что он делает здесь, с тобой. Гермиона чуть не набросилась на нее, но мурлыканье Аполлона сдержало ее гнев. Едва. Она быстро вспомнила, что не хочет ссориться еще больше. — Гарри прав, Джинни. Это не твое дело. Это между мной и… — Я так и знала! Я знала, что ты… О, — она сухо рассмеялась, — ты, должно быть, очень гордишься собой, Гермиона. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Глупость тебе не к лицу. Я знаю, почему ты вернулась. — Теперь знаешь? — Да, и ты, должно быть, очень гордишься тем, что получила то, чего хотела все это время. — В последний раз говорю, Джинни, я не хотела… — Тогда почему ты вернулась, а? Почему ты вернулась из Италии? Ты практически прокралась обратно в страну; никто не знал, что ты вернулась, пока они не увидели тебя. Почему ты держала свое возвращение в таком секрете, если возвращалась не из-за Гарри? — Я думаю, что настоящий вопрос, который ты хочешь задать, заключается в том, почему я не сказала тебе, что возвращаюсь. Джинни побледнела: — Я… я не… Гарри бросил на нее растерянный взгляд: — О чем она говорит? — О, она тебе не сказала? — Не сказала что? — С тех пор как я уехала, мы с Джинни писали друг другу. Она написала мне, когда я только покинула Лондон, и… Лицо Джинни было ярко-красным, но она все равно продолжала бороться: — Я не понимаю, как это… — Я проигнорирую тот факт, что ты писала ей письма, но ты на самом деле получала от нее ответ? Бл… Джинни, я не могу поверить, что ты скрывала это от нас! Ты знала, что мы все пытались… Не было никаких оправданий, которые она могла бы использовать. — Я… — Кто ты такая? — Гарри свирепо уставился на нее. — Потому что я чертовски уверен, что ты не моя девушка, с которой я встречался пять лет. У меня такое чувство, что я тебя совершенно не знаю. — Это потому, что она ослепила тебя! — Джинни указала на Гермиону. Представьте, Джинни Уизли не брала на себя ответственность за свои собственные поступки. — Послушай себя, Джин! Гермиона не ослепила меня. Это ты скрывала от меня такие вещи! — Не только у меня есть секреты, Гарри! Я знаю! — Ты ничего не знаешь! — Я знаю, что ты занимался с ней сексом! Дважды! Сердце Гермионы мгновенно рухнуло в пятки. Часть вторая: Охотник на змей. Пэнси не переставала вздыхать. Драко подавил желание проклясть ее. Его рука так крепко сжимала палочку, что он боялся, как бы она не переломилась пополам от давления. Но он восстановил контроль и ослабил свою мертвую хватку. Они сидели на втором этаже в совершенно новом, высококлассном волшебном баре в Косом переулке. Это была вечеринка в честь открытия, и все, кто здесь находились, в данный момент наслаждались напитками и беседой. Они не заказывали столик, но в тот момент, когда молодая девушка у входной двери увидела, что они собираются ждать в длинной очереди, она провела их наверх вместе с другими очень важными людьми. За двенадцать минут они повидали восьмерых своих бывших одноклассников, но самым удивительным зрелищем этой ночи был убийца Нагайны — Невилл Лонгботтом. Он занял второе место в номинации «Самый изменившийся со времен Хогвартса» в высшей степени, но проиграл из-за формальности. Он начал меняться еще до того, как они закончили школу. Лонгботтом больше не был тем пухлым, заикающимся мальчиком, который чуть не мочился в штаны каждый раз, когда Снейп проходил мимо его стола на Зельеварении. Он больше не был круглолицым, неумелым дураком, который все путал и вечно терял свою лягушку. Он стал сильнее и стройнее, высоко держал голову, уверенно разговаривал со всеми и с легкостью встречался глазами с Драко. Пока Блейз непринужденно беседовал с Лонгботтомом (они подружились после войны, так как оба работали в министерстве), Драко слушал и пребывал в растерянности. Он честно не мог поверить, что это был тот самый идиот из Хогвартса. В гостиной Слизерина был список заданий, которые Невилл Лонгботтом не смог выполнить, не потеряв при этом часть своего тела… или жизнь. Драко подумал, что его дополнение к списку было слегка ироничным: #347 — змеиный охотник. Это было на седьмом курсе, когда гриффиндорец заслужил молчаливое уважение Драко. Лонгботтом был бесстрашным лидером для тех, кто не мог защитить себя сам. Противостоял Кэрроу, отказывался использовать Непростительные проклятия на других учениках, пока все остальные трусили, украл меч Гриффиндора из кабинета Снейпа, привел Поттера и его команду в замок, не говоря уже о том, как он бросил вызов Волдеморту прямо перед тем, как убить Нагайну. Драко до сих пор помнил мысль, которая промелькнула в тот момент, когда голова змеи ударилась о землю. Похоже, я ошибся насчет змеелова. Лонгботтом только что получил должность профессора гербологии и праздновал со своей девушкой, Полоум… Полумной Лавгуд, которая была такой же странной, как и всегда. К счастью, Пэнси поддерживала разговор с этой женщиной, потому что Драко был почти уверен, что не хочет иметь с ней ничего общего после того, как она сказала ему, что у него в голове летают Мозгошмыги — и это причина, по которой он не мог сосредоточиться. Он хотел бы. Они оба расспрашивали Пэнси о Грейнджер. Очевидно, они не совсем понимали разлад между Поттером, Уизли и Грейнджер. Лавгуд узнала о дружбе Пэнси с Грейнджер и хотела, чтобы та устроила встречу с их старой подругой. Грейнджер не решалась увидеться с двумя своими старыми друзьями, но в конце концов согласилась пообедать с ними на следующей неделе. Лонгботтом только улыбнулся, пока Лавгуд в нервном предвкушении дергала свои серьги с редиской. Пэнси лишь ухмыльнулась и втянула Лавгуд в разговор об их журналах. Будучи главными редакторами двух разных журналов, которые часто работали вместе, они были соратниками и регулярно обедали вместе ради мозгового штурма. Лавгуд помогала своему отцу вести «Придиру» — надо же — но она также была важным редактором другого журнала — «Воспитание детей для ведьм и волшебников». Этого он никак не ожидал. В волшебном мире этот журнал читал каждый родитель (или пары, которые планировали стать родителями). И под миром он подразумевал весь мир. Именно так. «Воспитание детей для ведьм и волшебников» был всемирным журналом. По сравнению с этим «Ежедневный пророк» не казался чем-то особенным. Журнал был посвящен родителям, их историям и тому, как быть родителем волшебного ребенка, помимо всего прочего. В дополнение к своей собственной работе и командировкам для журнала «Волшебство и стиль», Пэнси в одиночку придумала каждую мантию и предмет одежды для раздела материнства в «Воспитании детей для ведьм и волшебников», в то время как ее команда швей воплотила этот дизайн в жизнь и распространила в магазины одежды по всему миру. А руководила журналом Полоумн… Полумна Лавгуд. Да твою мать. Она была одной из самых влиятельных женщин в средствах массовой информации. Когда они ушли, Драко уставился на Пэнси и спросил ее, действительно ли они с Лавгуд друзья. Пэнси лишь пожала плечами и сказала, что эта женщина странная, но она уважает любого, кто живет в своем собственном ритме. А затем она вернулась к игнорированию Блейза. Когда она испустила свой шестнадцатый вздох, Драко это достало. — Твои вздохи действуют мне на нервы, черт возьми. Скажи ему что-нибудь. Пэнси посмотрела на своего парня, который спокойно пил эльфийское вино и притворялся безучастным. Драко знал, что это не так. Каким бы спокойным и терпеливым по своей сути не был Блейз, Драко знал, что тот на самом деле ненавидит, когда они с ней не ладят. — Мне нечего ему сказать. Блейз покрутил вино в бокале. — Оставь ее в покое, Драко, — он растягивал слова. — Очевидно, что она не хочет быть зрелой в этом вопросе. В глазах Пэнси сверкнула ярость. Блейз всегда знал, на какие кнопки следует надавить. — Я не хочу быть… взрослой? Ты думаешь, я веду себя по-детски? Ты тот, кто ударил меня заглушающим заклинанием, Блейз, — в ее голосе звучала явная горечь. — Ты готовилась проклясть его. — Я думаю, что проклятие его было бы наименьшей из его забот, — выстрелила она в ответ. — Кроме того, это не значит, что он не заслуживал быть проклятым. — И кто ты такая, чтобы решать это? А, Пэнси? — Я… Драко откинулся на спинку стула и наблюдал за предстоящим теннисным матчем. — Ты не должна спешить назначать наказания, когда не знаешь всех фактов. — Я знаю достаточно. Он подонок. И точка. Блейз впервые вздохнул. — Он мерзавец, это правда. Мы все знаем, что моя неприязнь к нему проистекает из инцидента с Маркетт-мэнором. Да, он вел себя как придурок. Да, он поступил неправильно. И да, он приложил руку к изгнанию Гермионы. Но Поттер не святой. Он человек… — Я не могу поверить, что ты защищаешь его! Он мрачно усмехнулся. — Не думай, что я потворствую его поведению, Пэнси. Это не так, — Блейз вздохнул. — Я просто пытаюсь донести до тебя, что да, он, возможно, спас весь волшебный мир в семнадцать лет, но он человек, — увидев выражение ее лица, он допил остатки своего напитка. — Я здесь не для того, чтобы принимать чью-либо сторону. — Похоже, так оно и есть. Блейз покачал головой. — Они оба наделали ошибок. Серьезных. Гермиона больше, чем он, — прежде чем Пэнси успела возразить, он остановил ее. — Она должна была быть более открытой с ними обоими, и ей не следовало пытаться защитить чувства каждого — потому что на самом деле именно поэтому она ушла. Чтобы спасти дружбу Поттера и Уизли от правды. Она должна была дать Поттеру шанс узнать своего сына. Но Поттер должен был выслушать ее и не делать миллион поспешных выводов. Он не должен был загонять ее в угол и заставлять думать, что она должна бороться за выход. — Это… — Но, черт возьми, Пэнси, они пытаются исправить свои ошибки, и мы должны уважать это и их. Долгое время Пэнси молчала и вздыхала. — Я понимаю это. Я пытаюсь. Честное слово. — Правда? Ты действительно это понимаешь? Потому что попытка проклясть Поттера до полусмерти, когда он появился, показывает мне, что ты на самом деле не понимаешь. Это ничего бы не улучшило. Тебе стало бы легче, да, но это ничего бы не изменило в данной ситуации. Это сделало бы все еще хуже для Гермионы и… — Я была зла, Блейз. Он не имел права показываться, не сегодня… — Он имел полное право появиться сегодня, — Блейз горячо возразил в ответ. — Не позволяй своему гневу на него ослепить тебя, чтобы ты не видела, где правда и разум, Пэнси. Она выглядела оскорбленной. — Я… Забавно, но Блейз уже знал, что она собирается сказать, и оборвал ее прежде, чем она смогла произнести что-либо еще. — Да, это так. Ты пережила смерть, Пэнси. Мы оба испытали это. И Поттер тоже. Гермиона была не единственной, кто потерял ребенка. Поттер, возможно, и не знал его при жизни, но Мэтью также был его сыном. Он имеет полное право хотеть знать своего сына. Глаза Пэнси остекленели. Он попал в точку. В последнем отчаянном усилии она посмотрела на Драко: — Что ты думаешь, Драко? Он сделал глоток из своего бокала и ничего не сказал. Он знал, чего она от него ждет. Он был против Поттера с тех пор, как тот отверг его попытку подружиться, когда им было по одиннадцать, так что у него был мотив выступать против Поттера. Для него имело смысл возражать против всего, что делало Поттера менее похожим на всемирно известное ничтожество и более похожим на человека. Однако Пэнси действительно не следовало ничего о нем предполагать. Блейз был прав насчет человечности Поттера, насчет их потребности поговорить, насчет того, что Грейнджер была не единственной, кто потерял сына — он был прав насчет всего. Драко и сам осознал это только через несколько секунд после прибытия Поттера. Драко участвовал только в тех сражениях, которые он мог выиграть и которые в конечном счете были выгодны ему; до посинения спорить с Пэнси сюда не входило, совсем нет. — Я бы предпочел наслаждаться своим вином, а не говорить о Поттере, — он выплюнул его имя так же, как и в шестнадцать лет. Здесь сработала отстраненность. Это был логичный и дипломатичный шаг. Блейз ухмыльнулся, а Драко нахмурился. Конечно, он видел его насквозь: — Нейтралитет, да? Это что-то новенькое. Пэнси согласилась с Блейзом простым кивком головы и приподнятой бровью. — Это не наше дело, и я бы предпочел не вмешиваться и позволить им разбираться между собой, — Драко безразлично пожал плечами. Ему нужно было больше вина, если они собирались продолжать настаивать. Стакан наполнился автоматически. Малфой сделал большой глоток. — С каких это пор ты заботишься о том, чтобы не вмешиваться? — с любопытством спросила Пэнси. Драко отказался удостоить ее ответом. Он и сам едва ли знал ответ. Когда он ничего не ответил, Пэнси покачала головой: — Ты давно уже не в нейтралитете, Драко. Ты слишком увлечен. — Больше, чем ты думаешь, — Блейз поддержал ее. Они были правы. Он был слишком увлечен, и это его раздражало — но это была правда. Драко наконец-то смирился со своим местом в ее жизни, хотя немного не решался принять ее место в своей. Когда он понял, что в дверях стоял Поттер, то обнаружил, что разрывается между желанием вышвырнуть ублюдка вон и заставить Грейнджер поговорить с беднягой. Это было странно. Драко никогда в жизни не испытывал противоречивых чувств к Поттеру. Это всегда была только одна реакция, и его легкая ненависть и сильное раздражение по отношению к Поттеру были настолько постоянными, что это почти успокаивало. Теперь же он чувствовал к нему жалость. И это было нехорошо. — Ладно, — выдавил из себя признание Драко, — я действительно впутан в это, но… я больше не хочу это обсуждать. Два единомышленника невольно переглянулись. — Ты бы остался? — спросила Пэнси. — Что? — Ты бы остался, если бы Гермиона попросила тебя? — Да, — не было никаких колебаний, и Драко захотелось удариться головой о стол. Многократно. Он солгал бы, если бы сказал, что не хотел остаться — просто чтобы быть уверенным, что с ней все будет в порядке. Он также снова бы солгал, если бы сказал, что мысль о возвращении не приходила ему в голову раз или два. Но ей нужно было самой разобраться со своей жизнью и встретиться лицом к лицу со своими демонами. Более того, Драко не собирался вмешиваться в ее жизнь — если только Гермиона сама не попросит. Это был личностный рост. Совсем не похоже на человека, которому было наплевать на все, кроме своей семьи и друзей. Как долго она была исключением? Драко ломал голову и не мог найти ответ. Когда он создал для нее новую категорию? И когда она поселилась в этой новой и безымянной категории? Он был так чертовски сбит с толку, что это злило его и вызывало тошноту. Или, может быть, это было вино. И в наступившей тишине Пэнси наклонилась вперед и почти шепотом задала самый абсурдный вопрос. — Она тебе нравится? Драко напрягся так, что кровь отхлынула от его лица. — Прошу прощения? Она посмотрела на Блейза, который сохранял нейтральное выражение лица. Пэнси, по крайней мере, подумала, прежде чем ответить ему. — Я… ну, не как человек, а как женщина. Есть разница. Есть разница?! Он почти кричал. Он не был каким-то сопливым четверокурсником с… ему никто не нравился, не говоря уже о Грейнджер. Она была Грейнджер. Она была такой… Блядь! Из всех бессмысленных, нелепых, неразумных, до смешного абсурдных… Все три бокала с вином внезапно разбились, разлив его по всей столешнице, что было подчеркнуто потрясенным вздохом Пэнси. Ближайший официант быстро убрал беспорядок, вежливо спросил, все ли у них в порядке и не хотят ли они еще бокал вина. Потребовалась вся его сила воли, и слова Блейза: «Новая бутылка вашего лучшего эльфийского вина была бы великолепна», чтобы сдержать внезапное желание проклясть всех в комнате. Официант отошел, и его лучшие друзья недоверчиво посмотрели на него: — Что с тобой не так? — Ничего, — с таким же успехом он мог бы превратиться в настоящего дракона и сжечь их до хрустящей корочки. — Ты творишь неконтролируемую магию, как девятилетний ребенок. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что с тобой что-то не так. — Блейз, — Драко был уверен, что у него из ушей идет пар. — Если ты понимаешь, что для тебя было бы хорошо… — Тебе нужно успокоиться, приятель. Он знал это, но было легче сказать, чем сделать. Драко быстро заглушил свой гнев еще двумя бокалами вина, и хотя он был слегка пьян, но он больше не испытывал желания раскидываться проклятиями. Это был плюс. Наконец он сосредоточился на своих друзьях, которые настороженно наблюдали за ним. — Я не собираюсь вас убивать, — спокойно сказал им Драко, хотя был уверен, что его речь была слегка невнятной. — Приятно слышать, потому что в ту минуту я не был так уверен. Драко только фыркнул на Блейза: — Я в порядке. — Ты напиваешься. И так оно и было… — И? Блейз ничего не сказал, но смотрел на него в течение долгой минуты. Его взгляд не был жестким; на самом деле, казалось, что он копался в своих собственных воспоминаниях, а не в воспоминаниях Драко. В качестве меры предосторожности Драко заблокировал свои мысли и смело встретился глазами со своим лучшим другом в коротком соревновании взглядов. Краем глаза он заметил, что Пэнси наблюдает за ними, слегка заинтригованная. Две минуты спустя глаза Блейза медленно расширились, когда он вышел из своего почти транса. Его голос был полон шока: — Милая Цирцея. Драко не понимал, о чем, черт возьми, он говорит. — Что? — огрызнулся он. — Она у тебя под кожей, приятель. Драко внутренне отметил, что это не было обвинением, просто констатацией факта. Это был его первый инстинкт — отрицать, отрицать, отрицать. — Это полная и абсолютная нелепость, Блейз. Мужчина ухмыльнулся: — Ты серьезно отрицаешь это, приятель. Пэнси права, она тебе нравится. Он хотел наброситься на него, но это было бы идеальным подтверждением, поэтому Драко остался невозмутимым и почти допил остатки вина. — Уверяю вас. У меня нет никаких романтических намерений… Ухмылка Блейза стала шире. — Она ничего не говорила о романтике, и тот факт, что ты это сказал, означает, что ты, как минимум… — Больше ни слова, Блейз, — жестко прорычал Драко, угрюмо глядя на него. Пэнси была потрясена до такой степени, что почти ничего не могла сказать: — Вот дерьмо! Драко был практически уверен, что хочет заколдовать их обоих, предпочтительно в одно и то же время. Сильно нахмурившись, он понял, что ему больше нравилось, когда они не разговаривали друг с другом. Тогда у них обоих не было бы причин набрасываться на него. Это была его вина, что разговор дошел до этого момента. — Ты изменился, — Пэнси сказала ему об этом во второй раз за день. — Все меняются, — возразил Драко, лениво пожимая плечами. Он все еще был чертовски зол на них, но вино делало свое дело. — Верно, — вставил Блейз, — ты все еще относишься ко всем остальным с тем же безразличием и презрением, но только не к Гермионе, ты относишься к ней… Это было слабым аргументом, но это все, что у него было: — У нее была дерьмовая жизнь. Пэнси не смогла сдержать улыбку, когда Блейз парировал: — И что с того? Это не мешало тебе относиться ко всем остальным как к мусору. Как бы Драко ни хотелось, он не мог ничего отрицать. Более того, он ничего не мог ни сделать, ни сказать, потому что Блейз правильно его понял. Ему не нужно было давать ему повод продолжать. Драко был не единственным, кто обладал удивительной способностью к дедукции, и он знал, что в тот момент, когда он произнесет ложь, которая вертелась у него на языке, его друг увидит его насквозь и прижмет к стенке. Блядь, он чувствовал себя в ловушке. Драко бы заплатил хорошие деньги за то, чтобы они оба заткнулись к чертовой матери. Изводящие мысли и ужасное чувство, что его замешательство по поводу его чувств к Грейнджер медленно рассеивалось — все это уже достаточно расстроило его, но его неспособность перевести разговор обратно на них сделала Драко еще несчастнее. Они, казалось, справились со своими проблемами и хотели, чтобы он покончил со своими. Что ж, ему этого не хотелось. Он предпочитал путаницу ясности, по крайней мере, когда дело касалось Грейнджер. Все менялось слишком быстро. Драко мог продолжать убеждать себя, что он не знает, как относится к Грейнджер, но правда заключалась в том, что чем больше он узнавал о ней как о человеке, тем больше ему казалось, что он привязывается к ней. Это было странно, потому что на каком-то уровне он все еще чувствовал, что знает ее не очень хорошо. Помимо еды, напитков и светских бесед, они не так уж много времени проводили наедине. Но имело ли это какое-то значение в общей схеме вещей? Он так много знал о ней, не зная многого — если это вообще имело какой-то смысл. Драко не знал ее любимого вкуса мороженого или названия ее любимой книги, но он знал, что она впивалась ногтями в предплечье, когда нервничала, и что ее руки всегда были холодными. Драко не знал ее любимого заклинания или любимого напитка, но он знал, что у нее были панические атаки, которые переводили ее в «режим полета» и что она бормотала номера участков захоронения своих родителей во сне. Грейнджер расхаживала, когда ей было неспокойно, сидела на пирсе, когда чувствовала себя разбитой, любила боевики, готовила в соответствии со своим настроением, и — Драко остановился как вкопанный. Он действительно все это знал? После некоторого размышления он решил, что будет лучше, если он не станет отвечать на этот вопрос. Нравилась ли ему Грейнджер как личность? Да. Это был простой вопрос. Она сделала то, чего не смогли сделать Поттер и Уизли, когда дело дошло до него — она оставила их общее прошлое в прошлом. Конечно, у них было ужасное начало, но это, казалось, больше не имело для нее значения. Она защищала его так же, как он защищал ее. Он был ее союзником, а она — его другом. Для них обоих каждый божий день был битвой, но не против мира, а против самих себя. Драко не нужно было прятаться от нее, ведь Грейнджер знала тайну его семьи и знала о его боли. Она знала и сочувствовала, знала и не сказала ни одной живой душе. Он мог доверять ей. И какой-то части его действительно нравилось, что он может это делать. Другой части его нравилось, что Драко мог видеть, как сильно она менялась от месяца к месяцу, от недели к неделе, изо дня в день. Однажды она исцелится. Грейнджер должна была измениться и простить себя. На ее пути еще попадется парочка ухабов, но она все равно двигалась, а не стояла на месте. Часть его наблюдала за ее переменами с каким-то эгоистичным и безумным оптимизмом… Драко осознал, что его устраивают ее причуды, ее привычки стрессовой готовки и чтения, молчание и даже разговоры. Он привык к ее ужасно вьющимся волосам и ее одежде. Ему все еще было неприятно видеть, как она плачет, но он принял ее слезы как часть того, кем она была. Грейнджер не была идеальной, но и Драко тоже. Как она могла не нравиться ему как личность, когда все так долго швыряли ее ему в лицо? Как он мог этого не делать, когда делил с ней по крайней мере четыре ужина, пять чашек кофе и три обеда в неделю? И как, черт возьми, он собирался вывести ее из этой новой категории? Это потребует более глубоких размышлений. Драко постучал ногой под столом. Он не возражал против присутствия Грейнджер в его жизни; девушка не была плохой. Ему просто не нравилось то, что она собой представляла. Изменение. Грейнджер была переменой, которая никогда не должна была произойти, но, тем не менее, это была именно она. Поскольку он был бессилен остановить изменения, которые она принесла, он быстро сузил круг своих возможностей. Было два варианта: он мог либо приспособиться, либо остаться позади. Ну, на самом деле, у него был один выбор, потому что «отстать» означало потерпеть неудачу, а Малфои не были неудачниками. Значит, приспособиться, а? Но как он мог приспособиться, не потеряв себя в этом процессе? Это было то, чего он еще не понял. — Есть какие-нибудь глубокие мысли, которыми ты хотел бы поделиться, Драко? — Пэнси прервала его внутреннюю обличительную речь своим подшучиванием. Блейз выглядел таким же самодовольным, как всегда. Драко просто напустил на себя свой лучший хмурый вид, но отрицание так и не сорвалось с его губ. Он встал, едва покачиваясь на ногах. — Как тебе такая глубокая мысль? Я иду домой. Часть третья: Потерять голос. Гермиона надеялась, что это часть какого-то долгого и запутанного кошмара, который ей снится, и что она проснется в постели со своим котенком, и все будет так, как должно быть. Винить во всем кошмар, как ей показалось, было гораздо лучше, чем обвинять реального виновника — реальность. Она и так уже была чертовски разочарована реальностью. — Как ты узнала? — спросила Гермиона, не позволяя голосу и глазам выдать ее и сообщить Джинни, насколько она на самом деле была унижена. Джинни скрестила руки на груди и посмотрела на них обоих. — Это правда? — ее голос был неестественно спокоен. — Да, — медленно ответил Гарри, но тут же добавил. — Но это было до того, как мы начали… Гнев Джинни соответствовал буре снаружи. Гермиона была почти уверена, что скоро с ее дома снесет крышу. — Мне все равно! Ты спал с ней! — она бросила непередаваемо обиженный и сердитый взгляд на Гермиону, когда ее голос повысился еще на октаву. — Ты переспала с ним после всего того дерьма, которое ты сказала о том, что ты просто его друг! — Послушай, Джинни, — она попыталась сохранить спокойствие и остановить дрожащие губы, — это было до того, как ты начала встречаться с ним после последней битвы. Он никогда не изменял тебе со мной. В конце концов, он достался тебе. То, что произошло между нами, не должно иметь значения. — Это имеет значение! И Гермиона прекрасно понимала, что та имеет в виду. Она могла бы повторять Джинни до скончания веков, что это не должно иметь значения, но это было не так. Джинни жила в тени Гермионы с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать лет, и она делала практически все, чтобы выйти из нее: была единственной третьекурсницей, посетившей Святочный бал, пробовалась и попала в команду по квиддичу, была с Гарри… И вот она все еще в тени Гермионы. — Это была ошибка, — честно сказала она Джинни. — Глупая ошибка с участием двух расстроенных и напуганных подростков. Это не значило ничего. Гарри замер и, как ни старался, не смог скрыть израненного выражения, промелькнувшего на его лице. Джинни не упустила ни секунды. — Возможно, для тебя это ничего не значило, но для него, очевидно, что-то значило. Ее имя на его губах было напряженным, и все его тело напряглось: — Джинни. Было похоже на то, что Гарри пытался восстановить контроль над своими эмоциями, используя какие-то новые дыхательные упражнения. Семь вдохов спустя он сказал: — Сейчас не время обсуждать то, что случилось так давно. — Ты когда-нибудь собирался мне рассказать? — Нет, — категорично ответил Гарри, — я знал, что ты слишком остро отреагируешь. — Слишком остро отреагирую? — она зашипела, как будто он обозвал ее. — Ты думал, что я слишком остро отреагирую? Я покажу тебе чрезмерную реакцию… Для Гермионы это становилось уже слишком. — Я… — Как ты мог так поступить со мной?! Как ты мог скрыть что-то подобное от меня?! Пять лет?! Гарри! Ты скрывал это от меня пять лет! Ты позволяешь всему идти своим чередом, как будто ничего не случилось! Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я должна была узнать о сексуальной интрижке моего парня с его лучшей подругой, подслушав разговор Рона и Билла! Почему ты не мог быть честен со мной? Почему… Джинни довела Гарри до ручки, и он начал кричать: — Потому что ты делаешь это чертовски трудным! Как я могу быть честен с тем, кто не честен со мной? А?! Как я могу быть в отношениях с кем-то, кого я, по-видимому, даже не знаю? Объясни мне! Эти слова были встречены молчанием. Гермиона смотрела, как Джинни медленно разваливается. Слезы, скопившиеся у нее в глазах, начали капать, когда сдавленное рыдание сорвалось с ее губ. Глаза Гарри мгновенно заметно смягчились, и он вздохнул, поняв, что снова потерял контроль над своим гневом. — Джинни, — сказал он, потянувшись к ней. — Не надо! — боль в ее голосе была очевидна, когда она сильно оттолкнула его — так сильно, что кассета упала на пол со стола, о который ударился Гарри. У Гермионы автоматически перехватило дыхание, когда она почувствовала, как на нее обрушилась первая волна, сигнализирующая о желании бежать. Она знала, что будет дальше. — Что это такое? — Джинни вытерла глаза и начала наклоняться вперед за пленкой. У Гермионы замерло сердце. — Ничего, — Гарри быстро поднял кассету с пола и сунул под мышку. Карие глаза сузились. — Если это ничего, то зачем оно тебе? Казалось, он ненавидел слова, которые слетели с его губ: — Я не могу тебе сказать. Комната начала кружиться, а ее сердце бешено забилось. Это было началом очередной панической атаки, и Гермиона больше не могла ее сдерживать. Все очень быстро катилось к чертям, и она была бессильна остановить время, перемотать назад или вперед. Сжимая палочку в маленькой руке, Гермиона изо всех сил пыталась успокоиться, отдышаться и обрести покой посреди этой бури, но не могла. Она просто не могла. Все, чего ей хотелось, — это схватить пленку и убежать. Эта кассета значила так много, но если Джинни узнает о ее содержимом… Гермиона просто не знала, что будет делать. Ее язык намеренно облизал нижнюю губу, пока она прижималась к Аполлону. Джинни молчала несколько благословенных мгновений, прежде чем спросила: — Почему ты не можешь мне сказать? Почему… — Потому что, — вздохнул Гарри, — Гермиона не хочет, чтобы ты знала. Вот, это правда. В тот момент Гермиона могла бы проклясть его до беспамятства, не чувствуя себя виноватой. Джинни посмотрела на нее: — Что на пленке, Гермиона? — Я не обязана тебе отвечать, — ее голос звучал немного слабо. — Я думаю, ты задолжала мне после того, как переспала с… — Это продолжалось достаточно долго. Убирайся из моего дома, — задыхаясь, она махнула рукой в направлении двери. Если они не уйдут, то она, черт возьми, точно уйдет. Мышцы ее ног ныли от желания бежать; Гермиона не знала, как долго сможет подавлять его. Вместо этого Джинни начала насмехаться над Гермионой. — Ты записала это событие на пленку, да? Неужели? Это… — Это запись ее сына! — закричал Гарри, взбешенный тем, что она вообще предположила такое. Время замерло. Плотина эмоций внутри Гермионы начала рушиться. Джинни моргнула и покачала головой: — Зачем ей давать тебе пленку с сыном Рона? — Ты знала… — Гарри разинул рот, но Гермиона, у которой кружилась голова, не удивилась. Она всегда знала, что Джинни знает о ее беременности. — Мама заподозрила, что она беременна, в ту ночь, когда она ушла от Рона. Она сказала мне, и я держала это при себе… — Джинни, — Гарри осторожно подошел к ней ближе, — Рон не… — Гарри, — предупредила она. Но было уже слишком поздно. Гермиона закрыла глаза, когда неописуемое выражение промелькнуло на лице Джинни — это была смесь растерянности и раздражения. Гермиона прижала к себе своего мяукающего котенка и держалась за него, пока ее трясло. Чувствуя себя неуверенно, она покачнулась, но не упала. Она ничего не видела. Она ничего не слышала, только ритмичный стук в голове. Ее ноги говорили ей двигаться, бежать и убираться отсюда к чертовой матери, пока Джинни не смогла собрать все воедино. Но Гермиона осталась. Она не знала, почему. Она ощущала себя преданной, глупой и униженной. Ей хотелось смеяться и плакать над всей этой ситуацией — одновременно. Гермиона чувствовала так много, она настолько была переполнена эмоциями, что не чувствовала вообще ничего. — Рон не… но мама сказала… я, — и она ахнула, как только Гермиона подняла глаза. Ее тело сильно напряглось, когда до нее дошло. — Это ты. Ты — отец. Гарри подтвердил это, не отрицая. — Джинни, я… Звук ее руки, коснувшейся щеки Гарри, был всем, что Гермиона услышала дальше. Парень просто стоял. Гермиона могла сказать, что его лицо ужасно саднило, но он не остановил истеричную Джинни, когда она снова ударила его. И еще раз. Джинни не могла говорить; слова не выходили из ее рта. Она могла только издавать истеричные, пронзительные звуки, которые звучали так, словно с нее живьем сдирали кожу. Лицо Гарри было вишнево-красным от ее руки, когда он поймал и притянул к себе свою девушку, шепча извинения, в то время как она свободно всхлипывала. Джинни отпрянула от него, выкрикивая что-то почти бессвязное, колотя кулаками ему в грудь. Он все равно держал ее, пока она вымещала на нем свою безутешную ярость. Выражение лица Гарри ясно показывало, что он считает, что его следует наказать. Гермиона могла только наблюдать с тяжелым сердцем. В этот момент она по-настоящему пожалела Джинни. — Мне жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом. Я сам только недавно узнал об этом. Я должен был… Джинни вырвалась из его объятий, выудила свою палочку и аппарировала с громким и почти дезориентированным треском. Не было слов. Гермиона была в нескольких мгновениях от того, чтобы выплюнуть свое сердце и отдать его Гарри, чтобы он мог снова растоптать его, а Гарри… Гарри положил руку ей на плечо, и она отскочила, как будто его прикосновение обожгло ее. Она не хотела быть там с ним. Она не хотела быть рядом с ним. Он выглядел обиженным ее действиями, но чего он ожидал? Так не должно было быть. Этого не должно было случиться таким образом. — Ты в порядке? Не успела она опомниться, как уже смеялась. Гермиона засмеялась так сильно, что ей пришлось схватиться за бока. — Я… я… в порядке? — она не могла говорить. Именно тогда Гермиона поняла, что смеялась только для того, чтобы скрыть тот факт, что сейчас он причинил ей больше боли, чем когда-либо прежде. Она могла либо смеяться, либо плакать, а ее тело устало делать последнее. Гермиона поняла, что с радостью вернулась бы к ночи инцидента в Маркетт-мэноре, потому что разбитое тело все равно лучше, чем разбитое сердце. Ее смех сразу же прекратился, когда она приняла смертельно спокойный вид: — Убирайся. — Что? — Иди и найди ее, — она не особенно одобряла динамику их отношений, но это было их дело. Ему не нужно было быть там с Гермионой. — Ты должен найти ее. — И что делать? Поговорить с ней? — Гарри усмехнулся. — Я сомневаюсь, что она будет в разговорчивом настроении. — Ну, я тоже не особенно настроена на разговор, — Гермиона не смогла сдержать оцепенения в голосе. — Ты не должен был ей говорить. Гарри попытался образумить ее: — Я не мог позволить ей стоять там и говорить, что… — Мне все равно, что она говорит обо мне. Дело не во мне. Это никогда не касалось меня. Только Мерлин знает, что она теперь будет делать. — Ты несправедлива. Джинни ничего не сделает. Все, что она смогла сделать, — это с сомнением фыркнуть. — Ты этого не знаешь, — дрожа, Гермиона попыталась уложить Аполлона на диван, но он не сдвинулся с места. Гермиона закрыла глаза и нараспев произнесла. — Это просто кошмар. Это не по-настоящему. Я сплю. Если бы только это было так. Гарри попытался утешить ее. — Все будет хорошо. Мы с этим разберемся, — он звучал чертовски спокойно для человека с красными щеками. — Просто дай ей немного времени, она придет в себя… Как будто это было утверждение очевидного, она напомнила ему: — Она ненавидит меня, и у нее есть идеальное оружие, чтобы продолжать ненавидеть меня. — Гермиона… Он явно не собирался слушать ее в ближайшее время. — Гарри, уходи. На мгновение он выглядел обиженным… Но затем он выглядел решительным: — Хорошо, но я хочу, чтобы ты знала, что я имею в виду то, что я… Гермиона разочарованно зарычала: — Я не хочу обсуждать это сейчас! — Но когда? Гермиона подняла свою палочку с земли. Ее следующие слова были такими же холодными и оцепенелыми, какой она себя чувствовала. — Есть много вещей, в которых тебе нужно разобраться внутри себя, много всего, что тебе нужно выяснить, и много того, о чем тебе следует поговорить с Джинни. Я не знаю, кого ты думаешь, что любишь, но ты не любишь меня. Нынешнюю меня. Ты любишь восемнадцатилетнюю меня, а я больше не она. — Это не… — Я другая, Гарри. Я изменилась. Я не испытываю ничего, кроме потерь и сожалений, — Гермиона чуть не задохнулась от горечи при этих словах. — У меня бывают хорошие моменты, но они длятся недолго, потому что все превращается в полное дерьмо. И это мой крест, который я должна нести. Это мое божественное возмездие, — она посмотрела вниз. — Я не счастливый человек, и я также не очень хороший человек. Я сломлена, Гарри, — Гермиона практически шептала, ее слова были на вкус как пепел. — Поэтому, пожалуйста, не говори мне, что ты любишь меня. Перестань давить. Перестань навязывать мне свои чувства. Не пытайся заставить меня полюбить тебя, потому что я не могу полюбить даже себя. Его глаза были мягкими, обеспокоенными, но она не позволила ему вмешаться. — Тебе нужно остановиться, подумать и быть честным с самим собой, прежде чем ты снова признаешься в любви. И если в конце твоего пути к самопознанию, если в конце концов ты все еще будешь думать, что любишь меня…По-настоящему любишь меня, — Гермиона посмотрела ему в глаза и обнаружила, что ее взгляд затуманен, — то сделай нам обоим одолжение, Гарри… Сделай нам обоим одолжение и забудь эти слова. Не произноси их… — она крепко сжала палочку. — Но даже если все потерпит неудачу, потеряй голос. Часть четвертая: Беги. Она была слишком дезориентирована, чтобы аппарировать, но было слишком поздно. Гермиона растрепанной кучей приземлилась на клочке травы, в глубине пустого парка, примерно в четверти мили от намеченного места назначения. Боль от удара пронзила ее спину, и она застонала. Она почувствовала, как по спине захлестал сильный дождь, и то, как раздавались громкие раскаты грома; Гермиона была снаружи в разгар сильной бури. Не очень умно. Она промокла насквозь к тому времени, как справилась с головокружением и поднялась на ноги. Она была просто счастлива, что не расщепилась. Аполлон, который каким-то образом оказался рядом с ней, был потрясен, но цел и невредим. Он не выглядел счастливым из-за того, что промок. Она подхватила своего котенка с земли и побежала. Она бежала так сильно и так быстро, что едва могла видеть перед собой. Она бежала по причинам, которые не могла объяснить. Паника. Гарри. Правда. Джинни. Обида. Мэтью. Боль. Гермиона бежала по всем этим причинам и многим другим. Она бежала вперед, потому что не могла убежать назад. Она поняла, что на ней нет обуви, когда наступила на свой первый камень. Боль пронзила ее ногу, и она замедлилась до болезненной хромоты, шипя. Гермиона быстро стряхнула с себя это ощущение и снова побежала. После многих лет бега это стало ее второй натурой. Ее легкие напряглись в поисках кислорода, и она вдохнула столько, сколько смогла, но не остановилась, чтобы перевести дыхание. Пот смешивался с дождем и стекал по ее лицу, еще сильнее обжигая глаза. Гермиона быстро, слепо и бесшумно бежала по темнеющим улицам, задевая все, что попадалось ей на пути. Открытые ворота, почтовые ящики, мусорные баки, которые были перевернуты, и упавшие ветки деревьев — ничто не осталось без ее внимания. В небесах над ее головой прогремел гром, и она услышала треск ветвей деревьев вокруг себя. Аполлон жалобно кричал, и какая-то часть ее хотела плакать вместе с ним. Гермиона бежала так, словно Гарри гнался за ней по пятам. Остановиться было еще менее возможно, чем повернуть назад. Было намного легче бежать вперед. Она будет бежать, пока голоса и слова в ее голове не стихнут; она будет бежать, пока не достигнет места назначения. Ее уязвимые, обтянутые носками ноги ступали по бесчисленному количеству камней и гальки, стекла и палок. Боль была почти невыносимой, но она не могла остановиться. Когда она завернула за угол, ее лицо озарил краткий отблеск уличного фонаря. Гермиона была далеко от места своего назначения, которым был дом Пэнси, но она знала, где находится. Ее ступни и ноги (и Аполлон) молили о спасении, но ее разум жестоко не обращал на это внимания. Что касается ее, то ее тело могло сдаться, но она все равно продолжала бы бежать. Ее тело может рухнуть, но она не остановится; она будет бежать, пока не кончатся пути. Гермиона вела себя глупо, но это уже не имело для нее никакого значения. Свернув на нужную улицу, она, наконец, остановилась. Конец ее промокшей от дождя рубашки зацепился за забор, который она задела. Не говоря ни слова, она поспешно дернула ткань. Гермиона высвободилась, но ее рубашка порвалась по швам. Десять домов — она была так близко, когда наконец сдалась и перешла на шаг. Дождь начал немного стихать. Ее тело было слабым и болело; сердце начинало неметь от бега. Гермиона проверила адрес, прежде чем позвонить в колокольчик, и стала ждать. Часть пятая: Свобода воли. Драко выпил свое отрезвляющее зелье, прежде чем открыть дверь. Он сразу же понял, что быть абсолютно трезвым в тот момент было лучшей идеей; по крайней мере, когда Грейнджер стояла на пороге его дома. Она выглядела настолько же потерянной, насколько была мокрой и грязной. На этот раз она не плакала, но выглядела почти неузнаваемой, и он не мог оторвать от нее глаз. Растрепанные, насквозь мокрые каштановые волосы безвольно свисали ей на плечи. Под глазами у нее были мешки; Грейнджер выглядела так, словно на неделю лишилась сна. Капли воды все еще стекали с ее одежды, лица и волос. Его взгляд скользнул вниз по ее разорванной рубашке, которая облегала ее тело как вторая кожа, вниз по ее джинсам и вниз по ней — какого черта она все еще носила эти нелепые носки радужного цвета? Только они уже не были ни разноцветными, ни чистыми, а изорванными почти в клочья. Грейнджер переступила с ноги на ногу и сильно прикусила губу. Она была ранена. — Я пыталась аппарировать к Пэнси, — ее голос звучал глухо. Видеть ее сейчас было все равно, что смотреть один из тех старых, немых маггловских фильмов, где женщину привязывают к каким-то железнодорожным путям и оставляют умирать. Она бы закричала, но все было напрасно. Поезд приближался, и приближался быстро. Никто не шел за ней, и всякая надежда казалась потерянной. Машинист протрубил бы в гудок и попытался затормозить, но поезд двигался слишком быстро. Зрители не могли оторвать глаз от экрана, даже моргнуть; никто не шевелился, пока не было показано, что женщину спасли. Это было то же самое, что Драко чувствовал к Грейнджер. Первые слова, которые он произнес, были: — Ты мокрая, — которые, казалось, встряхнули ее. Мокрый Аполлон выпрыгнул из ее рук и побежал в его дом, как будто он просто знал, что Драко не прогонит их. Этот чертов зверь, вероятно, шел к камину, чтобы обсохнуть. Ее зубы начали неконтролируемо стучать. — Я… это, э-э, это ш-шел дождь. — Как ты сюда попала? — дом Пэнси находился за городом. — Почему ты не использовала камин? Грейнджер дрожала. — Я не уверена. Я не подумала и я промахнулась. Он скорее почувствовал, чем услышал, как Аполлон царапает его лодыжку, выглядя сердитым. — Я… я думаю, он голоден. У тебя есть тунец, верно? Он ведь так и сказал, не так ли? Губы Драко изогнулись вниз в хмурой гримасе. Он оказался на очередном перекрестке с двумя вариантами: закрыть дверь или впустить ее. Адаптироваться или отстать. Двигайтесь вперед или назад. Драко выбросил все варианты из головы. Он перестал классифицировать, планировать и строить планы; он так чертовски устал бороться с этим, по крайней мере, в этот день. Поэтому он призвал толстое одеяло и обернул его вокруг ее дрожащих плеч. И впустил ее в дом.