Сломленная / Broken

Часть первая: Наши воспоминания лгут. 18 марта       Традиция завтракать с Грейнджер каждое утро началась, когда Драко проснулся и обнаружил её на своей кухне, готовящей ему благодарственный завтрак, более месяца назад.       Само собой, он был смущён, но послушен, потому что спорить с ней о приготовлении фантастического завтрака для него было бессмысленно. Окей, это было просто глупо. Драко заглушил вопросы, которые возникали у него в голове, и наслаждался французскими тостами. На второе утро он странно посмотрел на неё, но съел яичницу, бекон и тосты. Четвертое утро проходило в спешке, и Грейнджер приготовила завтрак, соответствующий случаю. Он нахмурился, но выпил латте и съел хлеб, который она испекла, прежде чем торопливо направиться к камину. На пятое утро Драко намеренно не спустился вниз и был встречен тёплой тарелкой с яичницей и сосисками. На шестое утро он почувствовал себя немного виноватым и пригласил её на завтрак вместе с Пэнси, которая рано ушла на встречу с Полоу… Полумной Лавгуд.       Однако, когда наступило седьмое утро, с него было достаточно:       — Почему ты каждое утро приходишь в мой дом и готовишь завтрак, Грейнджер?       Она лишь пожала плечами и вздохнула:       — Я устала есть в одиночестве.       Драко больше ничего не сказал на эту тему.       Поэтому, когда он проснулся от запаха еды, то не придал этому значения. Он просто скатился с кровати и надел рубашку. Драко уложил волосы, вымыл лицо и руки и спустился вниз. Всё происходило как по расписанию. Он не был точно уверен, когда начался пижамный аспект их «отношений за завтраком», но это случилось, и ему не хотелось спорить. Он и глазом не моргнул, когда увидел её, стоящую за плитой в клетчатых домашних брюках, которые уже не были такими свободными, как раньше, серой рубашке с длинными рукавами и зеленых носках-тапочках. Её недавно подстриженные волосы были собраны сзади в кудрявый, беспорядочный пучок.       Да, Грейнджер поддалась непрекращающемуся нытью Пэнси и сделала стрижку. Он скорее предпочёл бы быть проклятым и отосланным в новое измерение, чем признать, что втайне был рад, что пушистые и буйные кудри не удалось укротить полностью; не то, чтобы Грейнджер когда-либо хотя бы пыталась. Этот образ подходил ей больше, чем он хотел бы признать. Это было естественно, подходяще и делало её… ну, Грейнджер.       В этот момент, однако, у него возникло странное желание высвободить её волосы из пучка…       Его голос всё ещё был хриплым со сна, когда он поздоровался с ней:       — Доброе утро.       — Доброе утро, — она взглянула на него через плечо, прежде чем продолжить своё занятие. Она взбивала яйца венчиком, в то время как заколдованные ножи нарезали различные овощи на мелкие кусочки.       — Как тебе спалось?       — Хорошо, — что ж, это не было полной ложью.       С течением времени кошмары постепенно ослабевали, но бессонница была безжалостна.       Грейнджер снова посмотрела на него:       — Как долго?       Её вопрос был неясен, но Драко знал, о чём она спрашивает.       По глупости он признался Грейнджер в своей бессоннице в ту ночь, когда она появилась на его пороге. Он сказал ей слишком много, но, в его защиту, — это она начала разговор. Всё происходило так, как если бы ему в глотку влили Сыворотку правды.       Стоило ему начать, и он уже не мог остановиться.       И если Драко не рассказал всё о своем негодовании по отношению к отцу и о двух случаях, когда он едва не лишился жизни, то он был очень близок к этому. На самом деле, всё началось совершенно невинно. Пока он вынимал осколки стекла с её ступни и исцелял её ноги, Грейнджер рассказывала ему о своей ссоре с Поттером и девчонкой Уизли, просто чтобы отвлечься от боли. Он был слишком занят, сосредоточившись на своей задаче. Пока она пила обезболивающее, а он искал молоко и тунец для голодного (и недовольного) котёнка, Драко рассказал ей о встрече с Лавгуд и Лонгботтомом. Когда Грейнджер спустилась вниз, переодевшись в сухую одежду, она рассказала ему о своей панической атаке и о том, как она по глупости попыталась аппарировать.       Разговор, казалось, продвигался вперёд, и следующий момент, когда Драко опомнился, был в три часа ночи…       Она свернулась калачиком под одеялом на одном конце его дивана, в то время как он удобно устроился на противоположном конце. Между ними было пространство, как будто кто-то возвёл невидимую стену.       — Ты понимаешь, как тебе повезло, Малфой? — слабо спросила Грейнджер.       — Я не считаю себя счастливчиком. Вопреки распространенному мнению, ничто из того, что я получил, не было преподнесено мне на платиновом блюдце, — Драко удивил даже самого себя своей откровенностью.       Она лишь понимающе кивнула, что говорило о многом:       — Тем не менее, у тебя есть родители.       Драко закатил глаза:       — У меня безумный отец, и каждый вторник я должен сидеть и наблюдать, как ему становится хуже прямо на моих глазах.       — Он всё ещё твой отец, в каком бы состоянии он ни был.       — Я тебя умоляю, — усмехнулся Драко, — он уже давно не является моим отцом. Он был поглощён семейным бизнесом, был столпом общества, скрывая своё прошлое и делая счастливыми своих многочисленных любовниц. Моя мать превозносит его на пьедестал, но большую часть моего детства она была несчастной и сердитой на него за его неосмотрительность. Несмотря на то, что он считал её слабой, она любила его — мы оба любили. Но он не любил нас настолько, чтобы уберечь от опасности, — он не смог бы избавиться от горечи в своем голосе, даже если бы попытался.       Грейнджер сжала губы, чтобы заговорить:       — Мой психотерапевт сказал, что люди забывают, что их воспоминания ошибочны…       Он не дал ей возможности сказать что-нибудь ещё, потому что не был склонен слушать. Не в ту ночь. Не о нём.       — Я помню всё с совершенной ясностью. Я помню ссоры; я помню, как мама умоляла его подумать о нас, прежде чем он сбежал, чтобы стать приспешником Тёмного Лорда.       Грейнджер лишь уставилась на него.       Драко взял себя в руки и продолжил:       — В любом случае, помимо сумасшедшего отца, у меня есть мать, которая блаженно игнорирует реальность того, что её муж умирает, и вместо этого предпочитает надеяться.       Она села из своего положения лёжа.       — Разве это неправильно, что у неё есть надежда? Большинство важных вещей в мире были совершены теми людьми, которые продолжали пытаться, когда казалось, что никаких надежд больше нет.       Драко нахмурился и впервые за много лет процитировал своего отца:       — Надежда есть отрицание реальности.       Грейнджер еще мгновение ошеломлённо смотрела на него, прежде чем скрестить ноги в индийском стиле.       — Ну, похоже, что я не единственная, кому нужно изменить свой образ мышления.       — Это вполне может быть правдой.       Они молчали, пока Грейнджер не прочистила горло.       — Я должна поблагодарить тебя.       Он поднял бровь:       — За что?       Она глубоко вздохнула и пожала плечами:       — За… Ты знаешь, за то, что ты был моим… — Грейнджер запнулась.       Драко уставился на огонь.       — Это не плохое слово.       — Как и «надежда», но ты произносишь это слово так, будто оно тебе противно. Ты далеко не лишен надежды, Малфой.       — И ты далеко не без друзей, Грейнджер, — выстрелил он в ответ.       Они зашли в тупик. Драко твёрдо поставил ноги на пол и потянулся за книгой на столе. Тем временем Грейнджер поднялась с дивана, прошла через всю комнату и взяла на руки дремлющего котёнка, чем поначалу вызвала у него раздражение. Однако всё было прощено, когда она начала гладить его и чесать его маленькие заострённые ушки.       Довольное мурлыканье Аполлона, звук его собственных мыслей и потрескивание горящих дров было единственным, что он слышал на протяжении некоторого времени. Грейнджер свернулась калачиком на диване вместе с Аполлоном, но теперь она сидела прямо рядом с Драко. Она посмотрела на открытую книгу у него на коленях, накинула одеяло на ноги и ласково погладила котёнка по голове. Он взглянул на девушку, снова поднял бровь и продолжил чтение.       Если бы он отвлёкся чуть раньше, то пропустил бы её невнятное слово: «Друг».       — Малфой?       Драко вскинул голову и увидел обеспокоенную Гермиону Грейнджер. Она держала в руке бутылку рапсового масла.       — Извини, ты что-то сказала?       — Как долго ты не спал?       Ответ прозвучал прежде, чем он успел обдумать его:       — Три часа, плюс-минус. Я закончил просматривать файлы по делу, над которым работаю, — он оглядел пол в поисках серого котёнка, но не обнаружил никаких признаков его присутствия. В действительности, она вообще не брала котёнка с собой. — Где Аполлон?       Когда её плечи затряслись от смеха, он понял, что успешно сменил тему.       Аполлон оказался именно тем, кто был ей нужен.       Она вернулась к своему занятию, выливая яйца на горячую сковороду.       — Наверное, там, где я его оставила — в моей постели. Я сказала ему, что он может пойти со мной, но он посмотрел на меня взглядом «ты, должно быть, шутишь», закрыл глаза и снова заснул, — Грейнджер покачала головой и тихонько хихикнула. — Он немного сомневается насчёт путешествий со мной, но, полагаю, я не могу винить его, — она без труда поймала призванную лопаточку в правую руку, прежде чем бросить на него взгляд. — Итак, чего ты не хочешь в свой омлет?       Драко подошел к ней и осмотрел нарезанные овощи и мясной фарш на разделочной доске.       — Лук и цуккини, — ответил он с отвращением.       Грейнджер усмехнулась и кивнула, направившись сначала готовить омлет для него. Какое-то время он просто наблюдал за ней. Она выглядела по-другому, когда готовила. Спокойствие и безмятежность — вот два слова, которые лучше всего описывали её в эти моменты. Внутренне он признал, что предпочёл бы видеть мирную Грейнджер, а не обеспокоенную. Иногда она напевала песни, которые он слышал в её музыкальном автомате, иногда молчала, а иногда даже разговаривала с ним во время готовки. Драко наблюдал, как она методично начиняет его омлет нарезанными овощами, сыром и раскрошенной колбасой. Он заметил, что она никогда ничего не измеряла, но всё равно всё было сделано идеально.       — Тебе интересно научиться готовить?       — Малфои не готовят, — презрительно ответил он.       — Не готовят или не умеют? — спросила она, глянув в его сторону.       Поскольку у него не было ответа, Драко впился в неё взглядом. Она лишь ухмыльнулась в ответ. У него закралось подозрение, что Грейнджер просто шутит, что было странно. Их подшучивание обычно носило язвительный характер, так что это было нечто иное — но не такое уж странное или неловкое. Он не знал, что у неё есть чувство юмора, но полагал, что по мере того, как она будет справляться, она постепенно станет той самой Грейнджер, которую он знал со школы. Но изменившейся, если в этом вообще был какой-то смысл.       — Я думаю, ты был бы хорошим поваром.       — И почему ты так думаешь, Грейнджер? — ответил Драко ровным тоном.       — Ты не позволяешь неудачным попыткам остановить тебя, и ты дотошен. Ты был хорош в Зельеварении, если я правильно помню.       Он кивнул:       — Да, но с чего ты взяла, что мне это интересно?       — Ты всегда смотришь, как я готовлю, — сказала она легкомысленно.       Драко почувствовал себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды.       Блейз предположил, что он настроен романтически по отношению к Грейнджер, и это была настолько нелепая идея, что он поймал себя на том, что часто размышляет об этом.       Если сравнивать, Грейнджер была гораздо умнее многих, но Грейнджер не была ослепительной красавицей. Когда они учились в школе, Блейз сказал, что она по-своему красива, и хотя Драко был с этим совершенно не согласен, он постепенно изменил свое мнение с твёрдого «нет» на «возможно». Теперь, когда она по большей части восстановила своё телосложение, она была достаточно хорошенькой. Не пленительная, но…       Встряхнув головой, Драко тут же прогнал эту мысль из своего сознания.       Если Грейнджер — это лучшее, что он мог придумать в качестве потенциальной спутницы жизни, то он с радостью согласится прожить остаток жизни холостяком.       — Я принесла ещё фильтров для кофеварки.       Драко, немного испугавшись её голоса, резко повернул голову в её сторону и обнаружил, что она смотрит на него.       — Ты сказал, что хочешь больше фильтров.       А, кофеварка.       Разумеется, когда двадцать дней назад она принесла эту чёртову машину к нему на кухню, он, мягко говоря, сильно сопротивлялся. Если говорить откровенно, он впал в мини-буйство. Но как иначе-то? Грейнджер не только проникла в его жизнь, она вторгалась в его дом со своими маггловскими приборами и пыталась изменить то, как он пьёт свой грёбаный кофе. Разве он говорил ей, как пить её чёртов горячий шоколад? Нет. Но у неё хватило наглости сказать ему, что у магглов есть возможность готовить кофе дома, и что он должен попробовать. Кофе, приготовленный дома? Это была самая глупая вещь, которую Драко когда-либо слышал в своей жизни.       Односторонний спор продолжался около пятнадцати минут, пока Грейнджер, не обращая на него внимания, перемалывала зёрна в маленькой шумной машинке, затем высыпала их на кусочек фильтровальной бумаги, налила воду в кофеварку и включила это треклятое маггловское устройство. Именно тогда она сказала ему, что он ведёт себя глупо.       Глупо!       Драко, тем временем, продолжал бушевать.       В конце концов, у него были стандарты. Он мог вынести много дерьма, но она испытывала его терпение домашним кофе. Конечно, он не был так уж фанатично настроен против маггловских технологий, но существовали вещи, которые были вкуснее, когда их делали профессионалы. Кофе был одним из них, и… Ну, это было до тех пор, пока он неохотно не попробовал кофе, который она практически сунула ему в лицо.       Если это не лучший кофе, который он когда-либо пробовал… Черт возьми, если у нее не было самодовольного выражения лица, когда он отказался вернуть ей кружку.       Вместо того, чтобы заговорить или хотя бы поблагодарить её за фильтры для кофеварки, которые он отказался ей вернуть, Драко лишь сурово кивнул Грейнджер и подошёл к шкафчику, где хранился ранее смолотый кофе. Потребовалось шесть дней, пять чашек кофе, который выглядел (и был на вкус) как смола, четыре обожженных пальца, три часа ругани, два разбитых кофейника и одна сердитая Грейнджер, чтобы он научился готовить идеальный кофе. Единственное, что спасло его гордость, это то, что его кофе оказался даже вкуснее, чем у неё.       — Хочешь чего-нибудь выпить, Грейнджер? — Драко решил, что раз она готовит, то он может приготовить ей напиток.       — Я принесла апельсиновый сок.       Взмахом волшебной палочки он налил ей сок и накрыл на стол. Затем он уселся за него со своим кофе.       Через несколько минут они уже ели в тишине.       Как ни странно, он мог определить настроение Грейнджер и то, сколько она спала прошедшей ночью, по количеству приготовленной ею еды. Когда она была в хорошем настроении и спокойно спала, её еда была простой и разумной, но когда это было не так, то ей приходилось относить тарелки Пэнси и Блейзу… А также своему боссу и всей команде разрушителей проклятий.       Сегодня, очевидно, был хороший день.       Она приготовила завтрак на двоих: омлет и тосты с маслом. Она нарезала свежие фрукты, добавила несколько грецких орехов и назвала это фруктовым салатом. Драко на самом деле не любил грецкие орехи, но не жаловался. Он никогда этого не делал. Он съедал всё остальное, а когда они убирали посуду, Грейнджер замечала всё недоеденное и не добавляла это в будущие блюда. Именно так они и сотрудничали. В действительности, до этого момента Драко не замечал этой закономерности. Он было подумал о том, чтобы воспротивиться ей, но не стал. Это просто чертовски хорошо работало. Ему не нужно было лгать ей или притворяться. У него был выбор.       — Знаешь, я тут подумала о твоей бессоннице — почему бы тебе не принять зелье Сна без сновидений?       — Почему ты этого не делаешь? — немного грубовато возразил он.       Грейнджер вскинула бровь:       — Зачем мне это?       — Тебе снятся кошмары.       Ее глаза немного затуманились:       — Вообще-то, я не думаю, что сны о Мэтью — это кошмар.       — А о твоих родителях?       Она просто пожала плечами:       — Приятно видеть их снова.       Он посмотрел на нее так, как будто она сошла с ума:       — Это нездорово.       — Я знаю, но так я справляюсь с тем, что не могу изменить, — честно призналась ему Грейнджер и спросила: — А ты? Как ты справляешься со всем, что произошло?       Драко закатил глаза:       — Просто справляюсь.       — Я тебе не верю.       Драко вздохнул.       Она подцепила вилкой кусочек фрукта и бросила на него холодный взгляд:       — Ты настолько же сильно не любишь принимать критику, насколько любишь высказывать её.       Он был в курсе.       Глаза Грейнджер сузились:       — Итак, как ты справляешься с болезнью своего отца?       — Неужели после всего, что я тебе рассказал, ты всерьёз считаешь, что меня волнует мой отец?       Она откусила несколько кусочков омлета и вытерла губы салфеткой.       — Несмотря на твой гнев и обиду, я думаю, что в какой-то степени это так.       — Ты ошибаешься.       — Может быть, но я так не думаю, — она съела клубнику и задумчиво пожевала, прежде чем продолжить: — Ты не производишь впечатление человека, который сдаётся перед чем-либо, Малфой. Возможно, были моменты, когда ты хотел этого, но в конце концов ты этого не сделал. Я просто не вижу, чтобы ты окончательно отказался от своего отца. Если бы он был тебе безразличен, ты бы его не навещал. Если бы тебе было всё равно, ты бы не стал защищать его от остальных членов своей семьи.       Возможно, Грейнджер была права насчет его настойчивого характера, но она ошибалась насчет Люциуса Малфоя.       — Я прячу его и защищаю от всех по чисто эгоистическим причинам, уверяю тебя. Тот факт, что он дышит, защищает меня и мою мать от моих дядь и остальных членов семьи Малфоев. Поверь мне, если бы всё было иначе, и я мог бы распоряжаться его судьбой, я бы даже не колеблясь…       — Что? — Грейнджер отложила вилку и скрестила руки на груди. — Позволил бы ему убить себя? Или ты бы убил его? — спросила она с вызовом в голосе, а затем фыркнула: — Ты совершенно не способен сделать ни то, ни другое, Драко.       Он не привык к тому, чтобы его имя с такой лёгкостью слетало с её губ, и это выбило его из колеи.       — Я больше не хочу это обсуждать, — разговор был окончен.       Грейнджер упрямо приняла это и продолжила есть свой завтрак.       Это не длилось вечно.       — Малфой, — Грейнджер отставила бокал и снова взяла вилку. Она отделила кусок недоеденного омлета и наколола его на вилку, — можешь передать Пэнси, что мне придётся отменить планы на ужин? Я пойду в Нору.       Драко тут же застыл. Хотя он и знал, что это значит, но рассудил, что будет разумнее, если он вообще ничего не скажет. Грейнджер недавно решила, что больше не собирается отстраняться и прятаться от людей из своего прошлого. Начиная с обеда с Лавгуд и Лонгботтомом, она постепенно восстанавливала отношения со своими старыми друзьями. Пэнси и Блейз вызвались добровольцами и по очереди оказывали ей моральную поддержку своим присутствием, а он ходил только тогда, когда она просила его. Это случалось нечасто, на самом деле, всего один раз с тех пор, как она начала кампанию, но Драко быстро понял, что Грейнджер, очевидно, хотела, чтобы он был рядом во время самых трудных воссоединений.       Он понятия не имел, почему.       Нет нужды говорить, что ужин с Биллом и Флёр Уизли девять дней назад был невероятно неловким по целому ряду причин. В то время как явно нервничающая Флёр Уизли тараторила на ломаном английском, Грейнджер большую часть ужина смотрела в свою тарелку, чтобы избежать взгляда старшего сына семьи Уизли, а Драко большую часть времени разглядывал его шрамы…       — Гермиона, — прозвучал голос старшего из Уизли в густой тишине.       Это был первый раз, когда он обратился к ней после их первого объятия. Дело было не в том, что он не пытался, но его жена нервно держала бразды правления разговором, и никто их не отнимал. Флёр избежала напряжения, извинившись и отлучившись в ванную, чтобы «освежиться». Драко заплатил бы хорошие деньги, чтобы тоже сбежать, но он… Сидел за этим чёртовым столом.       Даже после половины флакона Умиротворяющего бальзама Грейнджер, когда они собирались на ужин, настолько тряслась и нервничала, что он решил подлить ей в воду остаток.       Грейнджер медленно подняла голову, и Драко увидел беспокойство и страх в её глазах, а затем и ощутил это, когда она стала выжимать жизнь из его руки. Малфой поморщился, а затем скрыл боль под усмешкой, когда Билл Уизли странно посмотрел на него. Может, со стороны и казалось, что они держатся за руки, но на самом деле он был совершенно уверен, что руки у него уже нет. Кровообращение прекратилось.       В течение последних десяти минут Драко пытался заставить Грейнджер ослабить тиски, но она только сильнее сжимала его руку каждый раз, когда он пытался вырваться. Боль вынудила его ненадолго задуматься о самоампутации.       Нож для стейка с каждой секундой выглядел всё более привлекательным…       — Как ты знаешь, мы с Роном поговорили, как только он вернулся из Румынии…       — Послушай, — её голос звучал так обречённо, — я понимаю, что ты…       — Не думай ни на секунду, что я тебя ненавижу. Никто из нас, даже Рон. Конечно, он расстроен, но он работает над собой. Во всяком случае, мы понимаем. Я не говорю, что все были бы в восторге от сложившихся обстоятельств, но мы просто хотели бы, чтобы ты нам рассказала, хотели бы помочь, хотели бы поддержать тебя во всём…       Грейнджер с сомнением посмотрела на него. Её голос был мягче, чем обычно:       — Я причинила вам всем боль, когда ушла. Я ранила вас правдой и ложью. Почему ты говоришь мне всё это?       — Ты всегда была для меня как младшая сестра, Гермиона. Может, ты и не наша плоть и кровь, но ты часть нашей семьи. Ты всегда была ею, с тех самых пор, когда ты еще была назойливым, всезнающим, книжным червём, который сводил нас всех с ума, — Билл усмехнулся при воспоминании, а затем улыбнулся. — Семья не отворачивается от человека, особенно когда он совершает ошибки. Твоя семья не перестаёт любить тебя, независимо от того, что ты сделал. И хотя я уверен, что мы все можем подумать о том, «а что, если бы», мы не можем изменить прошлое. Всё, что мы можем сделать, это извлечь из него уроки и сосредоточиться на настоящем. Мы можем лишь воссоединиться и помочь тебе собрать всё по кусочкам.       Хватка Грейнджер ослабла.       Драко вынырнул из воспоминаний и обнаружил, что сидит один за убранным столом. Грейнджер с помощью магии убиралась на кухне, и он секунду понаблюдал за ней.       В тот вечер произошло так много событий. Они оба вышли из ресторана, чувствуя себя так, словно с их плеч свалилась вся тяжесть мира. Её ноша исчезла после напоминания Билла Уизли о том, что она по-прежнему является членом их семьи. А его — после рукопожатия по окончании ужина и семи слов: «Я ни в чем тебя не виню».       Облегчение, затопившее мозг Драко от этих слов, было неописуемым. Он говорил себе, что ему плевать, если они обвинят его. Он говорил, что не будет просить у них прощения, потому что он сделал то, что сделал бы каждый в такой ситуации: он выбрал жизнь, не только для себя, но и для своей семьи. Но слова Билла Уизли лишь заставили его осознать, насколько ему было не всё равно.       — Когда ты собираешься в больницу Святого Мунго? — вопрос Грейнджер оторвал его от размышлений.       Драко Малфой собрался с мыслями, прежде чем ответить:       — Я встречаюсь там с матерью примерно через четыре часа. Часть вторая: Так много нужно сделать, чтобы привести моё сердце в порядок.       К тому времени, как Гермиона закончила рассказывать Молли Уизли обо всём, она обнаружила, что у неё на удивление сухие глаза, когда она обнимала женщину, которая была для неё второй матерью на протяжении многих лет. Не то чтобы ей не было грустно: разговор о её родителях и Мэтью был таким же мучительным, как и всегда, но в этот момент горе не было слишком сильным. Да, она по-прежнему ненавидела себя и всё ещё сожалела о содеянном, но это не было чрезмерным.       Гермиона обнимала миссис Уизли в той самой гостиной, где «бросила» её младшего сына. Она осознала, что её ненависть к себе не означает, что она должна отложить свою жизнь на потом, её чувство вины не означает, что она не может двигаться дальше, а её сожаления не означают, что она должна прожить свою жизнь, спрятавшись ото всех. Её психотерапевт однажды сказал, что она должна принять боль и превратить её в топливо для своего путешествия. Гермиона понятия не имела, что тогда имела в виду мисс Шепард, но сейчас, в гостиной Норы, она всё поняла.       Миссис Уизли отстранилась и вытерла слёзы с покрасневших глаз:       — О, прости меня, я просто оплакиваю то, что произошло с тобой!       Гермиона лишь мягко улыбнулась ей:       — Только если вы сначала простите меня.       — О, чепуха, нечего прощать, — она покачала своей рыжей головой. — Я уже говорила тебе об этом.       — Я… — она остановила себя, чтобы как-нибудь не возразить, и кивнула.       Миссис Уизли снова обняла её. Гермиона просто закрыла глаза и приняла любовь и поддержку, которую женщина предлагала в своих объятиях. Она не думала, что когда-нибудь сможет насытиться. Наступило умиротворение, и все тревожные мысли, которые витали в глубине её сознания, приглушились… А затем умолкли.       Она нуждалась в этом.       — Ты — семья. Несмотря ни на что, мы все равно будем любить тебя.       Гермиона слышала эти слова дважды за последние две недели, но они не перестали вызывать бурю эмоций в её груди. Нет, она не заплакала, как в прошлый раз, вместо этого она просто подняла голову с плеча Молли и улыбнулась, несмотря на слезящиеся глаза:       — Спасибо.       — Нет, не благодари меня за то, что было у тебя всегда.       Гермиона только кивнула, но больше ничего не сказала. Её сердце было слишком переполнено.       Миссис Уизли взяла её за руки и подвела к дивану. Они сидели, ели пирожные с патокой, пили молоко и некоторое время наслаждались тишиной.       — Как ты держишься после…? — миссис Уизли запнулась, нервно заглядывая в свою чашку.       — Хорошо.       — Рону лучше. На мгновение Гермиона поджала губы, чтобы напомнить, что она не спрашивала, но остановила себя. Она знала, что миссис Уизли хотела сказать этим комментарием. «Рону лучше» означало, что, когда она будет готова, Рон будет готов поговорить с ней. Рон никогда не был тем, кто подойдёт первым, чтобы поговорить, и, похоже, некоторые вещи так и не изменились. Наверное, это было хорошо, потому что она не думала, что сможет выдержать ещё какие-либо сюрпризы после последнего.       Гермиона не знала, как реагировать на заявление миссис Уизли, поэтому пробормотала:       — Оу?       — Угу.       Была ли она готова поговорить с Роном?       Столько противоречивых эмоций бушевало в ней при одной только мысли об этом. Им нужно было многое обсудить, многое решить и многое оставить в прошлом.       Задача была непростой, но если Рон был готов, то и она тоже.       — Я рада, что ему лучше, — искренне сказала Гермиона.       Наступила комфортная тишина. Так было до тех пор, пока Молли не взяла в руки единственную фотографию Мэтью, которую Гермиона принесла с собой. На ней он спал в своей кровати, прижимая к себе своего льва, и выглядел таким безмятежным, словно его ничего не волновало в этом мире. Миссис Уизли с любовью погладила фотографию:       — Он был таким очаровательным мальчиком.       — Да, — голос Гермионы был немного хриплым, — да, верно.       — Здесь он немного похож на Гарри. Благослови Мерлин его волосы.       Она улыбнулась.       — Как ты держишься?       — Примерно так же, как и все остальные, — честно ответила Гермиона. — Я просто живу один день за другим. В какие-то дни боль невыносима, а иногда это лишь тупая боль. Я всё ещё пытаюсь взять себя в руки.       Миссис Уизли только кивнула с пониманием:       — Когда Фред умер, мы были опустошены — ты представляешь, насколько. Было ощущение, что чего-то…       — …не хватает, но вы не знаете, как это найти, — тихо закончила Гермиона и усилием воли сдержала слёзы. — Именно так я себя чувствовала. Сначала я была разбита. А потом я будто оцепенела. Я думала, что это не происходит на самом деле. Проснувшись на следующее утро, я ждала, что он заползёт ко мне в постель, а когда он этого не сделал… — она запнулась и уставилась в свою чашку с молоком. Руки Гермионы тряслись так сильно, что миссис Уизли пришлось вырвать у неё чашку.       — Всё в порядке, — успокаивала старшая ведьма, поставив чашку и поглаживая Гермиону по спине.       Медленно кивнув, она продолжила. Разговаривать с миссис Уизли было легко. Она потеряла сына. Она знала, что чувствует Гермиона, потому что пережила то же самое.       — Я просто думала, что сделала что-то не так, и что меня наказали таким способом, отняв Мэтью. Но когда мы его похоронили… — Гермиона снова запнулась и покачала головой. Слёзы быстро подступали к глазам, но не капали. Почему они не капают? — Когда я вернулась в Лондон, я будто залезла в дыру и не захотела вылезать. Я чувствовала себя такой виноватой, увязнувшей в прошлом и такой подавленной. Мне казалось, что всё, к чему я прикасаюсь, всё, что мне дорого, всегда окончится смертью. Поэтому я отказывалась заботиться о чём-либо. Даже о себе. Я ненавижу себя во многие из дней, но я работаю над этим.       Миссис Уизли смахнула слёзы со своих глаз и вытерла одинокую слезинку, сбежавшую по щеке Гермионы.       — Было так легко залезть в эту дыру, но так трудно вылезти.       — Спускаться с горы гораздо легче, чем подниматься на неё.       — Я готова жить снова.       И не в том смысле, чтобы просто существовать, как это было в прошлом. Нет, она хотела быть больше, чем просто героиней войны, больше, чем дочерью, потерявшей родителей, больше, чем матерью, потерявшей ребёнка, и больше, чем человеком, сбившимся с пути.       Гермиона хотела, чтобы её жизнь что-то значила… она не знала точно, что именно, но она должна была значить что-то большее, чем это. Она хотела быть счастливой, а не грустной. Она хотела больше улыбаться и меньше плакать. Она хотела иметь друзей, а не союзников. Она хотела дышать, а не задыхаться. Она хотела любить так, как когда была моложе. Она хотела быть более доверчивой, а не осторожной. Она хотела просыпаться каждый день и быть в ладу с собой. Возможно, она никогда не найдёт настоящего покоя, но она обретёт удовлетворение.       Эти желания не были новыми, они были теми же, что и в начале терапии. Гермиона сомневалась, что тогда она действительно хотела этого. Эти слова звучали красиво — именно то, что хотела услышать мисс Шепард, но Гермиона осознала, что в тот момент они не были правдой.       Теперь же это стало правдой.       Гермиона начала терапию по совершенно неправильным причинам, несмотря на благие намерения. Похоже, это была история всей её жизни. Она пошла на терапию из-за Мэтью, из-за родителей; она пошла туда, потому что всё вышло из-под контроля, и она сделала это ещё и для того, чтобы Пэнси не волновалась.       Но теперь… теперь она собиралась совершать поступки для себя.       Молли поцеловала Гермиону в лоб, прежде чем заговорить:       — Если есть что-то, что я могу сделать…       — Просто разговор с вами об этом помог мне больше, чем можно выразить словами, — Гермиона ответила честно. Только Мерлин знал, как сильно билось её сердце за несколько секунд до того, как она начала говорить. Но когда это случилось, она почувствовала головокружение от облегчения; всё, что она могла — это продолжать. — Словами не могу передать, насколько мне стало легче от того, что вы действительно выслушали меня.       — Поверь мне, если я говорю, что я всегда буду слушать, пока ты говоришь, то это и правда так, — миссис Уизли заправила непокорные волосы Гермионы за уши, после чего по её пятнистому лицу расплылась широкая улыбка. Не было нужды вспоминать. Всё было открыто. Это было замечательное чувство. — Как хорошо, что ты вернулась обратно, — она снова обняла Гермиону, прежде чем поднять её на ноги. Миссис Уизли заставила её поднять руки, чтобы она могла оценить её фигуру. — У тебя всегда было, на что посмотреть. А теперь ты такая же худая, как Полумна, — забеспокоилась она. — Ты уже обедала?       — Я не такая уж и голодная…       — Ну, конечно же, голодная! — Молли засуетилась. — Я так обрадовалась, что ты приедешь сегодня, что провела половину утра, готовя все твои любимые блюда. Картофельное пюре, стейк и пирог с почками, курицу, спаржу, свиные отбивные, йоркширский пудинг… — миссис Уизли запнулась, повернулась на каблуках и направилась в сторону кухни. Очевидно, она ещё не закончила называть все блюда, которые приготовила. — И, знаешь, я, пожалуй, приготовлю немного пастушьего пирога, стручковой фасоли и курицы с карри… — на этом моменте Гермиона уже перестала её слышать.       Она усмехнулась.       Некоторые вещи не менялись, но это было хорошо. На самом деле, это было настоящим облегчением.       Гермиона взяла с кофейного столика фотографию Мэтью и коснулась её пальцами. Ему определённо понравилось бы здесь. Он бы полюбил Молли. А Молли бы души в нём не чаяла. Она поднялась на ноги и повернулась, чтобы пройти на кухню, но замерла.       В дверях стоял Рональд Уизли. Часть третья: Остановись и посмотри.       Воздух, который циркулировал внутри больницы Святого Мунго, был очищенным, переработанным, сухим и мёртвым.       Это никогда не прекращало заставлять желудок Драко бесконтрольно сжиматься или вызывать у него самопроизвольные рвотные позывы каждые несколько минут. Во рту пересохло, губы потрескались, и казалось, что воздух высасывал всю влагу из каждого живого существа, которое проходило по коридору. Драко никогда не привыкнет к этому воздуху и запаху затхлой чистоты, и ему больше всего на свете хотелось развернуться и покинуть не только четвёртый этаж, но и вообще больницу.       Он люто ненавидел приходить туда.       Но вот он здесь, идёт по белому глянцевому коридору четвёртого этажа, направляясь в палату №67.       Коридоры были пусты, и это само по себе было странно. Они никогда не запирали пациентов в своих палатах без причины. Несмотря на то, что двери, ведущие в них, были закрыты, время от времени Драко видел лица, прижатые к маленькому стеклянному квадрату. Он смотрел на них, наклонял голову влево и придавал лицу любопытное выражение. Они всегда подражали его действиям, прежде чем изобразить на лице глупую ухмылку.       Ужасно, что война сотворила со столькими достойными людьми.       Драко остановился и огляделся вокруг.       Не то чтобы он боялся своего отца, хотя в прошлом у него были для этого все основания… Но не теперь. Люциус больше не проявлял жестокости и не высказывался одержимо о веглах. Его буйные перепады настроения и галлюцинации контролировали с помощью неприличного количества зелий и небольшого числа маггловских лекарств. Теперь он был послушным и часто проводил дни, уставившись в стену, совершенно не обращая внимания на каждого, кто входил в его комнату. Ему не доставало эмоций, страсти и воли. Мать могла стоять прямо перед ним, а он бы даже не моргнул. Он не ел. Не спал. Его организм подпитывали, но это было не то же самое, что еда и вода.       Нет нужды говорить, что по мере того, как тянулись недели и месяцы, не было никаких признаков улучшения.       Состояние Люциуса Малфоя ухудшалось, и вся его команда целителей знала об этом. Каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую секунду они теряли его. И они ни черта не могли сделать, кроме как наблюдать и ждать.       Как ни странно, для Драко это превратилось в безумную психологическую игру. Сдастся ли он на этой неделе? Завтра? Сегодня? Через час? Мать предпочитала надеяться, в то время как он был более реалистичен и начал строить планы на всякий случай.       Драко не хотел, чтобы они были плохо подготовлены, поэтому он попросил своего адвоката проверить завещание отца, чтобы быть абсолютно уверенным, что тот оставил всё ему. Он не хотел, чтобы остальные члены семьи застали их врасплох в трудные времена, поэтому разработал железную схему передачи собственности на случай смерти отца: он использует долгосрочную доверенность, которую Люциус подписал перед заключением в Азкабан, для того, чтобы выкупить все акции компании, гарантируя себе контроль над советом директоров. Кроме того, он перевёл все денежные средства на счета, открытые только на его имя. Люциус также передал ему все соответствующие документы на собственность. Наконец, Драко решил укрепить отношения со своим дядей, Арктуром. Дошло до того, что они регулярно писали друг другу письма, причём не только по деловым вопросам. Никто не посмел бы связаться с его дядей, а дядя никому не позволил бы беспокоить его.       Или он лишь надеялся на это.       После того, как Драко разобрался с деловым аспектом своих подготовительных планов, он заручился поддержкой трёх своих друзей, чтобы они помогли ему по-своему. Блейз помог ему начать общие приготовления к похоронам, разумеется, незаметно. Задача Пэнси состояла в том, чтобы написать текст, который будет напечатан в некрологе. А Грейнджер, которая, наконец, смирилась с тем, что с ним бесполезно спорить о надежде, составила для него список всего, что ему нужно будет успеть сделать. Она собрала все документы, которые могут понадобиться ему после смерти отца, и поделилась с ними идеями из своего личного опыта.       Драко чувствовал, что он готов ко всему.       Вздохнув, он возобновил шаг, миновал палату №65, прежде чем шум снова остановил его.       Это был не просто случайный шум — это был голос. Повышенный голос.       Драко гордился тем, что он не был каким-то чёртовым гриффиндорцем, который вбежал бы туда с палочкой наперевес. Вместо этого он замедлил шаги, чтобы прислушаться, прежде чем вмешиваться, но не услышал ничего, кроме приглушенного панического крика.       А потом и вовсе ничего.       «Кто-то наложил заглушающие чары», — довольно быстро догадался он. Хотя Драко предпочёл бы, чтобы это было неправдой, он знал, что звуки могли доноситься только из одного помещения.       Палата №67.       Как только он подошел к двери в палату отца, которая находилась в конце длинного коридора, она распахнулась, и оттуда практически выбежала его мать. Она сразу же заметила сына и бросилась к нему, обняла, крепко прижала к себе и заплакала у него на плече. Она нуждалась в утешении, но Драко потерял дар речи. Мать не обнимала его так с той самой ночи, когда отец чуть не задушил его до смерти. Он был настолько поражён, что без вопросов прижался к ней.       — Что случилось? — спросил он, как только её слезы наконец утихли.       Его очень беспокоило, что его мать так расстроена.       Постепенно Нарцисса высвободилась из объятий Драко и элегантно смахнула слёзы с лица платком, который она сжимала в кулаке. Её глаза были полны ужаса:       — Я не знаю. Я сидела с твоим отцом и пыталась понять, почему его щека начала обвисать, как вдруг что-то произошло… — его мать запнулась, когда её дыхание участилось.       Прежде чем она снова разрыдается, он спросил ещё раз:       — Что, мама?       Нарцисса закрыла свои голубые глаза:       — Он… У него начался припадок. Он схватился за голову, как будто что-то внутри его головы причиняло ему невыносимую боль, — глаза его матери распахнулись, и она воскликнула: — Я не знала, что делать! — её руки дрожали. — Он пытался говорить, но я не понимала его, его голос был таким невнятным! Я не знала, как ему помочь, я позвала целителя. Вскоре после этого у Люциуса началась рвота, — Нарцисса сжала его рубашку в кулаке, явно травмированная увиденным.       Драко оставался отвратительно спокойным, но его сердце по какой-то странной причине бешено колотилось.       Ему должно быть всё равно.       — Что они тебе сообщили?       Её голос почти не скрывал её собственного разочарования:       — Ничего! Я не знаю, что происходит! Никто не хочет со мной разговаривать. Они просто ворвались в комнату и начали говорить на своем жаргоне целителей. Они сказали мне ждать снаружи! Я его жена! — выдавила из себя Нарцисса, заметно дрожа. — Я должна быть там.       Драко не знал, как переварить то, что она только что сказала. Он чувствовал себя так, словно все его мысли резко исчезли; всё, что он слышал, — это низкий гул, исходивший из его собственной головы.       — Успокойся, мама. Я… — Драко замолчал, но затем покачал головой, выражение его лица стало жёстким, он расправил плечи и решительно взглянул на мать. — Пойду посмотрю, что смогу выяснить, — она кивнула и больше ничего не сказала. Нарцисса всё ещё вытирала слёзы с лица, когда он обошел её и подошёл к двери палаты №67.       В голове было пусто, если не считать тихий гул, и Драко охватило сокрушительное чувство, что сейчас всё изменится. Он повернул ручку и медленно потянул на себя дверь.       И тут же пожалел об этом.       В комнате царил полнейший хаос. Целители выкрикивали заклинания и кричали друг на друга, две меди-ведьмы убирали рвоту с пола своими палочками, а Драко просто стоял в дверях, застыв на месте. Он понял, что в этот момент происходит что-то серьёзное и необратимое.       В полукруге, образовавшемся возле кровати его отца, образовался разрыв, и он смог увидеть человека, который его породил. Если не считать полоски засохшей рвоты в уголке рта, тот выглядел так, словно просто спал.       Просто спал.       Не потребовалось много времени, чтобы Драко заметили.       — Мистер Малфой, — позвал один из целителей, — вы должны ждать снаружи со своей матерью.       — Я пришёл узнать, что происходит с моим отцом.       — Мистер Малфой, я должен попросить вас…       — Нет, — грубо оборвал он целителя, — вы должны сказать мне, что с моим отцом.       Мужчина вздохнул:       — Мы всё ещё пытаемся определить, что именно происходит…       — Что значит, вы не знаете, что с ним? Он без сознания!       — Мистер Малфой, мы пытаемся помочь вашему отцу. Позвольте нам делать свою работу. Кто-нибудь выйдет, чтобы поговорить с вами как можно скорее.       Это был не тот ответ, которого он хотел, но это был ответ, который он принял. Жёстко кивнув, Драко оставил целителей заниматься своими делами. Как только он закрыл дверь, его мать оказалась рядом, почти в истерике требуя рассказать, что происходит. Он рассказал ей всё, что знал, просто чтобы успокоить её, и они вместе стали ждать. Драко начал вышагивать, чтобы контролировать свои мысли, а его мать стояла прямо перед дверью, как щенок, который с нетерпением ждёт возвращения хозяина из долгой поездки.       Целитель вышел пятнадцать минут спустя, когда терпение Нарциссы было в нескольких секундах от того, чтобы лопнуть. Драко перестал вышагивать, и Нарцисса тут же оттолкнулась от стены. Он встал рядом с ней, когда она с тревогой спросила:       — Какие новости о моём муже?       Целитель жестом указал в коридор:       — Через пару дверей есть комната ожидания, если вы хотите…       — Нет, — был её резкий ответ. — Я не пойду в какой-то зал ожидания, — прорычала Нарцисса, а затем потребовала: — Я хочу, чтобы вы сказали мне, что происходит с моим мужем, и я хочу, чтобы вы сказали мне это прямо сейчас!       После затянувшейся паузы мужчина вздохнул:       — Его органы быстро отключаются — быстрее, чем раньше.       — Что… — мать резко схватила его за руку. Драко попытался скрыть дрожь, нахмурившись. — Почему именно сейчас?       — Этого я не могу определить, но мы посмотрим, что можно сделать.       Его мать выглядела так, словно жизнь, какой она её знала, закончилась.       — Так-так, — наконец заговорила взволнованная Нарцисса, — что нам теперь делать?       — Мы перевели его наверх, где команда целителей собирается оценить его состояние и определить, что вызвало внезапное ухудшение его здоровья.       Его мать дрожала, но оставалась сильной, ради них обоих:       — И…и каков его прогноз?       — Мы не знаем, миссис Малфой, — спокойно ответил целитель, но лёгкая дрожь в его голосе сказала Драко всё, что ему нужно было знать. — Сейчас мы просто пытаемся сохранить ему жизнь.       Последняя фраза довела Нарциссу.       Драко давно не видел, чтобы его мать так открыто плакала. На самом деле, это было в ночь после последней битвы, когда они возвращались домой, и она обняла его и рыдала от души, а он просто сидел, оцепенев. Отец рассеянно смотрел в окно, делая вид, что не слышит всхлипов и рыданий жены. В коридоре чётвертого этажа больницы Святого Мунго она разразилась такими сильными рыданиями, что Драко и целителю пришлось проводить её в отдельную комнату ожидания. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она успокоилась достаточно, чтобы отпустить его. Драко быстро выскользнул из её крепких объятий и спросил целителя, может ли он поговорить с ним в коридоре.       Он закрыл за собой дверь и повернулся к мужчине, сузив глаза и свирепо посмотрев на него:       — Я не моя мать, так что не пытайся скормить мне это дерьмо. Скажи правду. Расскажи мне всё, что знаешь.       Целитель не колебался ни мгновения, но не показал никаких признаков того, что на него подействовал тон Драко:       — Я думаю, это связано с его мозгом, возможно, с чем-то в той части, которая отвечает за функционирование органов. У меня есть несколько гипотез, но ничего конкретного.       — Каковы его шансы?       — Лучшее, что мы можем сделать, — это поместить его в магический стазис, но на самом деле об этом пока рано говорить.       — И это всё?       — Вы хотите, чтобы я был откровенен, мистер Малфой, поэтому я буду. Вам и вашей матери нужно надеяться на лучшее, но на вашем месте я бы подготовился к худшему. А теперь, если вы меня извините…       Драко уставился на удаляющуюся фигуру целителя.       Его сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.       Подготовиться, да?       Очевидно, он был не настолько подготовлен, как думал когда-то.