Сломленная / Broken

Часть первая: Никаких гарантий.       По словам мисс Шепард, трудности возникают во всём. Если бы не было испытаний и жертв, то не существовало бы возможности пожинать плоды роста и обучения. Гермиона пыталась помнить об этом, глядя на Рона.       В нём что-то изменилось. Жёсткие морщины на его лице смягчились, голубые глаза, которые когда-то смотрели на неё с таким отвращением, теперь были нежными, и напряжение, которое, казалось, сковывало всё его тело, исчезло. Глаза Гермионы встретились с глазами Рона, но она перевела взгляд на свои ноги.       В жизни не было никаких гарантий. Возможно, время пришло. Может быть, она могла бы применить эту фразу к чему-то более позитивному.       Гермиона глубоко вдохнула и сделала шаг, потом ещё один. Она совершила так много ошибок в прошлом, что перестала принимать решения только для того, чтобы не ошибаться. Но этого больше не будет. У неё было такое чувство, что расклад всегда будет против неё, что бы она ни решила сделать — из-за того, кем она была и каким образом жила. Это не должно было быть легко, но она находилась в режиме выживания слишком долго. Она могла идти дальше.       Каждый опыт, каждый человек и каждая ситуация создают почву для развития.       Эта ситуация ничем не отличалась от других. Она была готова учиться, и эта мысль двигала её вперед, пока она не оказалась прямо перед ним.       Первыми словами Рона, обращёнными к Гермионе, было нерешительное:       — Я здесь не для того, чтобы ссориться с тобой.       Облегчение, затопившее её мозг, было непередаваемым:       — Честно говоря, это такое облегчение, потому что я устала бороться со всем и каждым.       Он почти нервно ковырял носком ботинка ковёр.       — Мама сказала мне, что ты придёшь, просто… просто между прочим. Она, вероятно, заколдует меня в следующий век, когда узнает, что я здесь, но я подумал… я подумал, что нам следует поговорить.       Рон тоже нервничал? Что ж, это заставило её почувствовать себя бесконечно лучше.       Гермиона медленно подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Он возвышался над ней, но не угрожающе.       — Знаешь, я никогда не думал, что мы окажемся здесь, — голос Рона был мягким.       — Где именно?       — Здесь, знаешь, мы стоим друг перед другом, как незнакомцы, а не рядом друг с другом, как… — он запнулся на неловкое мгновение. — Когда мы начали встречаться, я и представить не мог, что мы прекратим.       Она тоже не думала, но Гермиона продолжала хранить молчание. В конце концов, они находились в той самой комнате, где их пути разошлись. Казалось совершенно неправильным обсуждать их конец.       — Помнишь все наши планы?       Гермиона закрыла глаза и проглотила пузырь эмоций, который грозил подняться из глубины её живота. Они собирались встречаться некоторое время, затем пожениться, завести двоих детей (мальчика и девочку) и вместе состариться. И чем больше она думала об их планах, тем больше ей не хотелось их обсуждать. Она вообще ничего не хотела обсуждать. Всё это напоминало ей о том, как по-другому обернулась жизнь. Всё это напоминало ей, почему она больше не строит планов. Чаще всего они разбивались вдребезги.       — Когда ты ушла, я задался вопросом, действительно ли ты имела в виду то, что сказала.       Она нарушила своё молчание тихим:       — Да, — Гермиона почти не скрывала своей горечи, — но у жизни есть забавный способ разрушать чьи-либо планы.       Между ними снова воцарилось молчание.       — Итак, ты счастлива?       — А ты, Рон? — она искренне хотела знать.       Он просто пожал плечами.       — Не жалуюсь. Всегда есть место для более важных вещей, таких как брак и семья… — Рон снова встретился с ней взглядом. — Но ты так и не ответила на мой вопрос.       Гермиона с минуту смотрела на него:       — Я даже не знаю, что сказать, — честно ответила она. — Как я могу быть счастлива после стольких потерь?       — Я… я не знаю, — он переступил с ноги на ногу.       — Я не счастлива, — откровенно призналась Гермиона. — И уже давно. Я… я не знаю, буду ли я когда-нибудь блаженно счастлива, но я думаю, что однажды я, по крайней мере, буду довольна. Я уже приблизилась к тому моменту, когда могу принять то, что произошло. Я нахожусь на той стадии, когда могу жить с самой собой и чувствовать себя комфортно в своей собственной шкуре. И, честно говоря, на данный момент меня это устраивает.       — Ты изменилась, — сказал он ей, и тон его голоса подсказал ей, что он не был уверен, была ли её перемена к лучшему.       — У меня не было другого выбора, кроме как измениться, Рон.       Встретившись с ним взглядом, она поняла, как сильно изменился он. Физически Рон уже не казался таким неуклюжим, как раньше. У него был тот же характер, но парень казался немного подавленным; по крайней мере, сейчас. Всё в нём было странным и незнакомым, потому что он, по сути, и был незнакомцем. Их пути разошлись в разные стороны и были наполнены разным опытом и разными жизненными уроками. И теперь, когда их пути снова пересеклись, Гермиона не знала, что ей думать о нынешнем Роне.       За эти годы у неё было несколько тайных романтических снов о нём, в которых она мечтала о том, каково было бы снова оказаться рядом с ним, однако реальность сильно отличалась от снов. Раньше она чувствовала что-то всякий раз, когда он смотрел на неё, но теперь… не было ничего.       — Послушай, прости меня за всё, что я сказал. Я понятия не имел и не знал правды, я…       — Никто не знал.       — Это не имеет значения. Я был отвратительным мерзавцем по отношению к тебе.       — Я это заслужила, — прямо сказала Гермиона. — Всё, что касается Га… — она резко остановилась, наконец прервав зрительный контакт. Она не была уверена в состоянии дружбы Гарри и Рона, и не хотела выводить его из себя.       — Ты можешь сказать его имя, знаешь ли. Я не… — Рон тяжело вздохнул и отрывисто провёл рукой по своим рыжим волосам. — Я не говорю, что смогу забыть или что мы снова станем лучшими друзьями, но я могу простить его. Перси научил меня этому.       При упоминании о его некогда своенравном брате Гермиона сделала несколько шагов назад и повернулась к нему спиной. Она не могла смотреть на него, когда задавала свои следующие вопросы:       — Но сможешь ли ты простить меня, Рон? Мы не должны делать вид, будто ничего не произошло и возвращаться к тому, что было раньше, я даже не хочу этого… Но ты сможешь простить, не так ли?       Всё было тихо, но только на мгновение:       — Да, думаю, что смогу.       Она кивнула, чувствуя облегчение. Прошло несколько мгновений, прежде чем он улыбнулся. Гермиона жестом пригласила его следовать за ней и пересекла гостиную. Она села на диван, Рон сел рядом с ней, и она начала говорить. Она рассказала ему всё во второй раз за последние два часа.       И, как и его мать, он слушал.       К её удивлению, повторять эту историю оказалось ещё легче.       Они проговорили целый час. Молли заглянула туда один раз, увидела, что комната всё ещё цела, и оставила их наедине. Рон разволновался и чувствовал себя неловко, но он ни разу не сказал ей остановиться. Гермиона рассказывала ему о том периоде своей жизни, когда она наконец вернулась в Британию, и ничего не упустила. Она рассказала ему об инциденте в Маркетт-мэноре и о своей ссоре с Гарри и Джинни.       — Джинни в курсе, ты же знаешь, — он вмешался. — Она знает о твоем сыне, Мэтью.       — Она стояла в моей гостиной, когда узнала, чей он сын.       Рон только кивнул:       — Я знаю. Она пришла сюда в ту ночь, когда узнала, и была в ужасном состоянии. Маме пришлось дать ей пузырек Умиротворяющего бальзама, чтобы она перестала плакать. Она осталась на ночь, и Джордж отвёз её домой. Гарри был там и ждал её. Джинни, казалось, была счастлива рассказать мне, что он провёл у её квартиры около четырёх ночей, прежде чем она впустила его. Мама думает, что теперь у них всё в порядке, потому что они только что уехали в недельный отпуск на Арубу, а Джинни присматривала обручальные кольца.       Последнее её удивило, но она не подала виду. Они могли бы посвятить себя жизни в страданиях, и Гермионе было бы всё равно; она больше не собиралась тратить на них время.       — И что ты думаешь об этом, Рон?       Волшебник просто пожал плечами:       — Думаю, это именно то, что делает её счастливой. Я имею в виду, я потратил последние пару лет, пытаясь убедить её порвать с ним.       Гермиона была удивлена:       — Почему?       — Я не думаю, что он её любит. То есть, мне кажется, что она ему нравится, но между ними будто какая-то стена.       Она не знала, что сказать, но, к счастью, ей не пришлось ничего говорить.       В комнату проник серебристо-белый Патронус. Рон озадаченно посмотрел на него, а Гермиона уставилась на приближающегося ягуара. Ей стало жутко, а с лица немедленно исчезли все краски. Что такого случилось, что он послал ей Патронуса? Она знала заклинателя ещё до того, как его ровный голос передал сообщение:       Естественно, Патронусом Блейза Забини будет ягуар.       «Больница Святого Мунго. Отцу Драко стало хуже. Я буду ждать тебя в приёмном покое».       Гермиона вскочила на ноги и схватила свою палочку со стола, удивив Рона.       Он поднялся вслед за ней и спросил:       — Куда ты идешь?       — Мне нужно идти. Передай матери мои извинения…       — Что происходит?       Спорить с Роном было некогда. Он не поймёт, на каком бы языке она ни объяснялась. В этом смысле он ещё не повзрослел.       — Послушай, я не могу объяснить. Я должна идти. Я пришлю тебе сову, если ты не против? Тогда мы сможем закончить разговор.       — Нет, ты не должна. Это грёбаный Малфой. Мы общались. Он может…       Она аппарировала прежде, чем он успел закончить. Часть вторая: Пощёчина, услышанная во всем мире.       Гермиона оказалась в переполненной и почти до краёв полной хаоса приёмной в больнице Святого Мунго.       Блейз Забини, одетый в служебную мантию аврора, стоял рядом со взволнованной привет-ведьмой около стойки регистрации. Он выглядел опустошённым, но она могла заметить это только тогда, когда он думал, что никто не обращает на него внимания. Именно в такой момент он поднял глаза к потолку и сделал вздох, который говорил о многом. Гермиона мельком оглядела всех остальных пациентов в приёмном покое: у некоторых отсутствовали конечности, у кого-то они выросли из других частей тела, некоторые были зелёными, а кто-то был покрыт фурункулами, а у одного хмурого маленького мальчика, к несчастью, изо рта и ушей валил пар, в то время как его младший брат с изумлением наблюдал за происходящим.       Ей потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, прежде чем она начала пробираться сквозь толпу. Гермиона довольно быстро проложила дорогу к Блейзу:       — Я пришла так быстро, как только смогла.       — Я практически только что отправил это сообщение, буквально минуту назад.       Нервно оглядевшись, она спросила:       — Как ты?       Это, казалось, сбило его с толку, но только на мгновение.       Блейз бросил на неё самый странный взгляд, который она когда-либо у него видела, прежде чем ответить:       — Честно? Мне нужна чёртова сигарета и выпивка, но Пэнси ненавидит запах дыма, и кто-то должен быть рядом, когда Драко потеряет самообладание, а он это сделает. Я не смогу хорошо выполнить это условие, если буду пьян, не так ли?       Он был в высшей степени прав.       — Что случилось?       Оглядевшись, Блейз взял её за руку и повёл к одному из старых лифтов, не говоря ни слова. Он нажал кнопку четвёртого этажа и они молча вошли в древний лифт. Наконец, когда Гермиона уже собиралась повторить свой вопрос, он задал свой:       — Что ты знаешь о субарахноидальных кровоизлияниях?       Вопрос на мгновение лишил её дара речи:       — Я… я знаю, что они возникают спонтанно, обычно из-за разрыва аневризмы головного мозга. Поскольку опухоль находилась в мозге Мэтью, он был в группе риска, поэтому я много читала, чтобы распознать симптомы разрыва. Они могут быть смертельными, даже если их обнаруживают и лечат на ранней стадии. Тем не менее, выжить в таком случае не так уж и невозможно. Но если пациент всё-таки выживает, его шансы на серьёзные когнитивные и неврологические нарушения чрезвычайно высоки.       Гермиона не упустила впечатлённого выражения его лица. Возможно, она больше и не вела себя как всезнайка, которую они все помнили по Хогвартсу, но это не означало, что она не была начитанной или не разбиралась в самых разных темах.       — Почему ты спрашиваешь, Блейз? — и тут её осенило. Всё, что она смогла прошептать, было тихое: «Дерьмо».       — Они выяснили это не так давно. Я думал, что такое случается только с…       — Магглами? — Гермиона посмотрела на него. — Волшебники стареют не так быстро, но мы подвержены большинству маггловских болезней. Разница между нами только в одном гене, — она почесала руку. — Как Нарцисса?       — Безутешна, как и ожидалось. Пэнси в отдельной приёмной с ней…       Она выкрутила пальцы в нервном ожидании:       — А Драко?       Блейз выглядел немного удивлённым, хотя Гермиона не понимала почему. Она узнала многое об этой ситуации и о Малфое. Естественно, что она будет беспокоиться о нём так же, как и о его матери. Блейз восстановил своё неизменное самообладание и ответил:       — Он не сказал ни слова с тех пор, как мы прибыли.       Этого следовало ожидать от Малфоя. Он был не особо выразителен, если только не был расстроен. Он скорее бросился бы с самого высокого здания в Лондоне, чем снял бы маску, которую носил всё время. Гермиона отметила, что ему было удобно за ней, но эта маска не всегда работала на него. Случались редкие моменты, когда сохранять лицо становилось слишком тяжело, и Драко приходилось прекращать. Гермиона несколько раз ловила его без маски; были моменты, когда он непреднамеренно ослаблял свою защиту рядом с ней, а также моменты, когда жизнь заставляла его снимать её. Это позволило ей увидеть, насколько он переживал и насколько он был человеком. Это помогло ей немного лучше понять этого человека.       — Были ли какие-нибудь новые подробности? — спросила Гермиона.       — Прямо перед тем, как я отправил тебе сообщение, пришел целитель и сказал нам, что Люциус Малфой фактически впал в необратимую кому, и что это лишь вопрос времени. Они сказали, что разорванная аневризма повредила часть его мозга, которая контролирует функции его органов, и они не могут её восстановить. Его органы уже были повреждены и раньше, но теперь они быстро отключаются. Его прогноз неутешителен. Ему очень больно, но они справились с этим с помощью зелий.       Это было знакомое обстоятельство, но в то же время совершенно другое, и ей пришлось напомнить себе о различиях, чтобы её желудок перестал скручиваться.       — Как… что… — Гермиона замолчала и уставилась в пол, чтобы не дать миру выйти из-под контроля.       Внезапно она почувствовала руку на своём плече. Их взгляды встретились, и его глаза были полны понимания, о котором она и не подозревала. Они не очень много говорили о её прошлом или даже о его; он, должно быть, узнал эту историю от Пэнси или Малфоя… или от них обоих.       — С тобой всё в порядке? — тревога в его голосе была очевидна.       — Блейз, — она нерешительно посмотрела на него, — я… я не знаю, тот ли я человек, чтобы…       — Это именно так. Почему ты думаешь иначе?       — Просто… у меня слишком большой опыт потерь.       — Человек смотрит в будущее своим прошлым, по крайней мере, так говорит мне моя бабушка, — сказал он ей, пожимая плечами.       Это было испытание. Это был ещё один шаг на пути к исцелению. Гермиона должна была победить свои страхи. Провал даже не рассматривался как вариант.       — Ты прав, — её голос дрогнул. — Ты совершенно прав.       — Я обязательно передам это своей бабушке, — Блейз ухмыльнулся.       Она слабо улыбнулась, все еще чувствуя лёгкую тошноту.       Наступила тишина, и они вместе смотрели, как стрелка перемещается с единицы на двойку, указывая, что теперь они были на втором этаже. Это был самый медленный лифт в волшебном Лондоне, будьте уверены, но она использовала это в своих интересах. Гермиона собралась с духом и закончила свой предыдущий вопрос:       — Что они могут сделать для него?       Блейз прислонился спиной к стене лифта и перевёл дыхание, прежде чем ответить:       — В этом и заключается самая большая проблема, Гермиона. У Нарциссы есть выбор: либо отпустить его естественным путем, либо ввести в своего рода магический стазис, чтобы сохранять его тело живым, пока все его органы отмирают.       — Сколько времени это займёт?       — Естественно, он умрет ещё до завтрашнего восхода солнца. С помощью магии это может занять от двух недель до шести месяцев.       — И, зная, что он умрёт в любом случае, Нарцисса собирается следовать этому плану, просто чтобы подольше сохранять ему жизнь? — Блейз серьёзно кивнул. Это поистине пробило её до глубины души. Гермиона на мгновение прикусила нижнюю губу, прежде чем задать страшный вопрос: — И что сказал Драко о решении своей матери?       — Тебе действительно нужно, чтобы я ответил на этот вопрос?       Гермиона покачала головой:       — Нет. Я не знаю, — Малфой был не из тех людей, которые держатся, когда знают, что проиграют. Скоро тот короткий фитиль, что и так уже был подожжён, прогорит до конца. Она провела рукой по волосам. — Мерлин.       — Именно.       День, к которому Драко Малфой готовился с такой предусмотрительностью, застал его врасплох.       Как иронично.       — Зачем ты вызвал меня? — задумчиво спросила она.       — Нарцисса просила, чтобы ты была здесь. А что касается Драко, — Блейз наблюдал, как стрелка переместилась с двойки на тройку, — за эти годы у нас было слишком много ссор из-за его отца. Он просто отказывается видеть, что его отец действительно заботился о нём. Я могу сказать, что Драко не захочет быть рядом с ним, когда всё будет решено. Он будет слишком занят планированием своего следующего шага, слишком занят выяснением того, как защитить себя и свою мать от своих дядь, и слишком ослеплён гневом, чтобы увидеть, где правда и разум. Он настоящий упрямый болван, но когда он поймёт, какую ошибку совершил, его отец будет мёртв, и Драко будет нужен кто-то.       — Но почему я?       — А почему не ты, Гермиона?       — Я не…       — Он тебе не безразличен, не так ли?       Она вдруг сильно разволновалась:       — Он не претендует на награду «Приятнейший человек», но…       — Но что?       — Да, Блейз, мне не всё равно…       Шаткие двери лифта резко распахнулись, и их встретил пустой коридор четвёртого этажа.       — Ты готова? — спросил её Забини.       Гермиона лишь кивнула.       Блейз, сжав её маленькую руку в своей большой, повёл её в частную приёмную. Гермиона осмотрелась, и её нос уловил затхлый запах. Она вдруг так напряглась, что забеспокоилась о новой панической атаке.       Гермиона определённо ненавидела больницы.       Запах, пустые коридоры, смерть… — Гермиона прервала себя.       Сейчас речь шла не о ней. Поэтому она подавила свой собственный предельный дискомфорт и сделала храброе лицо. Блейз распахнул перед ней дверь, и они сразу же оказались на поле боя одной гражданской войны.       Комната была маленькой и светлой, с белыми стенами и бежевым ковровым покрытием на полу. Единственными предметами мебели в зоне ожидания были два жёстких голубых дивана, которые стояли вдоль двух стен из четырёх, и два стеклянных журнальных столика, расположенных перед диванами; старые журналы завалили их до такой степени, что Гермионе было трудно разглядеть стекло. На стене висели движущиеся картинки (в основном растения и животные); в углу рядом с дверью была полка, заставленная художественными книгами, а в другом углу был магический радиоприёмник.       В центре комнаты разворачивалась сцена битвы.       Сурового вида Драко Малфой стоял с одной стороны, а краснолицая Нарцисса Малфой — с другой.       Она раньше никогда не видела Нарциссу не безупречной, и открывшийся перед ней вид тронул сердце Гермионы. Женщине, вероятно, было чрезвычайно трудно смириться с тем фактом, что она проиграла войну, которую вела от имени своего мужа. Возможно, именно поэтому она была готова отложить неминуемую смерть Люциуса Малфоя настолько долго, насколько могла. Гермиона по опыту знала, что из этого не выйдет ничего хорошего. Девушка заметила Пэнси. Она сидела на самом дальнем от двери диване, беспомощно наблюдая, как мать и сын кричат друг на друга.       Малфой явно нарушил свой прежний обет молчания.       Гермиона была удивлена, что над их головами всё ещё был потолок.       — Ты же это не серьёзно, мама!       Нарцисса, казалось, была вне себя от слёз и разочарования в своём единственном сыне:       — Чего ты от меня ждешь, Драко? Я не могу отказаться от него! Не могу! Не проси меня об этом!       — Я не прошу тебя ни о чём, кроме как быть разумной! Ты можешь бесконечно пытаться, но ты не сможешь спасти его! Произойдёт ли это завтра или через шесть месяцев, ты ничего не сможешь изменить. Он никогда не вернётся. Настало время быть реалистом! Пора бы тебе…       — Я разумна! Что ты хочешь, чтобы я сделала? Бросила его? Я…       — Семь процентов, мама! — он заорал на неё. — У него есть семипроцентный шанс пережить это! Семипроцентный!       Его мать крепко сжала губы, когда зарычала:       — Семь —не ноль, и тебе не мешало бы это запомнить. Ещё есть надежда.       Малфой насмешливо хмыкнул:       — Но не у меня.       — Что, если он бросит вызов шансам? Что, если…       — Это не имеет значения! — возразил он. — Выживет он чудесным образом или нет — не имеет значения, потому что его больше нет. Его тело по-прежнему с нами, но он ушёл. Его нет уже давно.       — Но он будет жив, Драко! Жив! — жизнь Люциуса была всем, что имело значение для его жены, и Гермиона понимала, насколько это было важно для неё, но…       — Жив? — Малфой пришёл в ярость. Его обычно бледное лицо покраснело от гнева. — Он будет жив, но только в самом строгом смысле этого слова. Что это за жизнь такая? Это та жизнь, на которую ты готова обречь его?       Кожа Нарциссы побледнела:       — Он твой отец, Драко, — её тело сотрясали рыдания, пока она продолжала: — Он мой муж.       Драко долго смотрел на неё, прежде чем покачал головой:       — Он уже много лет не был твоим мужем, мама.       Все увидели, как резко возрос уровень гнева его матери:       — Я…       — Много лет, мама, — он прервал её и продолжил: — И что ещё хуже, ты это знаешь.       — Как ты можешь говорить что-то подобное?!       — То, что дементоры высосали все его счастливые воспоминания, не означает, что ты должна автоматически начать всё с чистого листа. То, что у него аневризма, не означает, что ты обязана забыть о его шлюхах…       Звук того, как Нарцисса ударила сына по лицу, эхом разнёсся по комнате. Время, казалось, замерло, подвешенное в воздухе, словно воздушный гимнаст в середине смертельного трюка. Гермиона была слишком потрясена, чтобы дышать. Нарцисса была в дикой ярости.       — Не смей плохо говорить о своём отце. Не сегодня. Не сейчас.       Глаза Пэнси расширились от шока, когда она прикрыла рот, чтобы подавить вздох, который отчаянно хотел вырваться на свободу, в то время как Блейз сделал осторожный шаг в сторону и потянул Гермиону за собой. Это расчистило хороший путь к выходу. Гермиона даже не заметила, что пошевелилась; её глаза были прикованы к Малфою.       Как и его мать, он сильно дрожал. Смущение и ярость; последняя была необузданной и, похоже, превратила Малфоя в кого-то, кого Гермиона почти не узнавала. Вся кровь, казалось, прилила к его левой щеке, отчего метка его матери сильно выделялась. Исчезли хмурые морщины как на его лбу, так и в уголках его губ.       Гермиона была совершенно уверена, что ещё никогда не видела его таким разозлённым.       На секунду Гермиона затаила дыхание. Малфой поднес бледную руку к пылающей щеке и бросил на Нарциссу испепеляющий взгляд, который практически не скрывал, насколько ему было больно.       Её глаза затопили раскаяние и сожаление.       — Драко, милый, я… — Нарцисса сделала шаг к нему, но её остановило ледяное выражение его лица.       Было уже слишком поздно.       Малфой поднял руку, как бы говоря две вещи: «Не подходи ко мне, потому что я не контролирую себя» и «Я не хочу больше слышать от тебя ни слова». Затем он быстро вышел из комнаты. Малфой с такой силой захлопнул за собой дверь, что всё в приёмной задрожало. Часть третья: Любовь — это смотреть, как тот, кого ты любишь, умирает.       После ухода Малфоя стояла потрясённая тишина, пока Блейз проверял дверные петли на предмет повреждений.       — Я… я должна пойти поговорить с ним, — оцепенело пробормотала Нарцисса несколько минут спустя.       — Нет! — хором воскликнули все трое, напугав мать Малфоя.       — Это… это не очень хорошая идея, — сказала Пэнси дрожащим голосом. — Дайте ему немного времени, чтобы успокоиться…       Её мудрый совет был прерван появлением пухлого, измученного целителя по имени Август.       Гермиона знала его со времён своего пребывания здесь.       — Есть новости о моём муже? — в глазах Нарциссы светилась надежда, а Гермиона могла думать только о семи процентах. Было ли семи процентов достаточно, чтобы не дать своей надежде исчезнуть? Надеяться — хорошо, но иметь обоснованную надежду было ещё лучше.       — Мистер Малфой вернётся в свою палату через пять минут, — Август сделал паузу и нанёс сокрушительный удар: — Мне жаль, но мы всё ещё ничего не можем сделать, чтобы остановить или даже замедлить отказ его органов. Наш прогноз остаётся прежним. — по щекам Нарциссы потекли слёзы, и Гермиона почувствовала себя такой бессильной. — Миссис Малфой, примерно через час мы сможем погрузить его в стазис, чтобы продлить его жизнь, но… — Гермиона знала, что он собирался сказать Нарциссе, что лучше позволить природе идти своим чередом, но жёсткий взгляд Блейза остановил целителя, прежде чем он смог продолжить. — Мы оставляем решение за вами. Меди-ведьма придёт и заберёт вас, когда он окажется в палате.       И с этими словами целитель Август развернулся и покинул их.       Именно Пэнси первой обняла старшую ведьму и крепко держала её, пока душераздирающие рыдания сотрясали её тело. Девушка шептала Нарциссе на ухо утешительные слова, крепко обнимая её. Всё, что могла сделать Гермиона, — лишь смотреть и сдерживать слёзы, выступившие у неё на глазах. Было достаточно тяжело пройти через это самой, но наблюдать, как кто-то другой теряет кого-то, кого он так любил, было тяжелее, чем она ожидала.       Блейз стоял рядом с Гермионой и тоже наблюдал за происходящей печальной сценой.       Пэнси потребовалось целых пять минут, чтобы успокоить Нарциссу до такой степени, что её громкие, душераздирающие рыдания превратились в жалкие всхлипы. Но меди-ведьмы по-прежнему не было. Нарцисса медленно высвободилась из объятий Пэнси и влажно поцеловала её в лоб. Из голубых глаз Пэнси покатились слёзы.       Всё было тихо, пока Нарцисса не нарушила тишину вопросом:       — Что бы сделала ты, Гермиона? Что бы ты сделала на моём месте? Ты поместила бы его в стазис или позволила бы природе идти своим чередом?       Из всех трудных вопросов, которые ей задавали в жизни, эти были, безусловно, самыми трудными.       Все взгляды в комнате, казалось, обратились к ней, и она замерла, внезапно потеряв способность дышать. Кровь отлила от её головы к ногам, и Гермиона отшатнулась на несколько шагов, но Блейз поймал её за талию.       — Вы… вы не можете спрашивать меня, что бы я сделала, потому что я — не вы.       Когда она поняла, что Блейз не собирается её отпускать, то задумалась над вопросом. Дело было не в том, как бы она поступила, а в том, что она уже сделала. Гермиона уже находилась в таком положении. Из-за этого она мучилась, потеряла сон, плакала, и в конце концов… в конце концов… её мысли вернулись к Мэтью.       После его смерти были дни, когда она думала, что она плохая мать, потому что ничего не сделала, когда у него случился приступ, потому что она не позволила им истыкать его хрупкое маленькое тело иголками, и потому что она решила не продлевать его огромные страдания. Бывали дни, когда она так мучилась чувством вины, что не могла встать с постели. Были дни, когда она плакала и хотела причинить себе боль, потому что чувствовала себя так, будто убила его.       — Ты когда-нибудь отказывалась от своего сына?       — Никогда, — Гермиона вздохнула. — Ни на мгновение. Даже после того, как он испустил свой последний вздох.       Прежде чем Нарцисса успела ответить, в дверях появилась меди-ведьма. Это была Хельга. Она бросила испуганный взгляд в сторону Пэнси перед тем как объявить:       — Миссис Малфой, ваш муж в…       Не дав молодой ведьме закончить, Нарцисса быстро обошла Хельгу и направилась в палату №67. Меди-ведьма быстро последовала за ней, оставив их стоять в приёмной. Их эмоции были на пределе. Пэнси пробежала через комнату и бросилась в объятия своего парня. Прошло совсем немного времени перед тем, как звук её хриплых рыданий эхом разнёсся по комнате. Всё, что Блейз мог сделать, — это утешить её.       Гермиона чувствовала себя странно одинокой.       Но она вспомнила, что думала о вопросе Нарциссы, и нашла свой ответ. Выдохнув, она направилась к двери.       — Куда ты? — спросил Блейз.       — Поговорить с Нарциссой.       — Ты собираешься убедить её выслушать Драко?       — Нет, — Гермиона покачала головой, — Я собираюсь убедить её поступить правильно по отношению к её мужу.       И с этими словами она оставила Пэнси и Блейза в приёмной одних.       Гермиона глубоко вдохнула, прежде чем толкнуть дверь в палату №67. Как и ожидалось, Нарцисса сидела у постели мужа. Редкие светлые локоны Люциуса Малфоя исчезли, а голова была забинтована. Гермионе он показался довольно спокойным в своем коматозном состоянии. Раньше он всегда выглядел так, как будто ему было очень больно. Правда, в последний (и единственный) раз, когда она его видела, этот мужчина пытался изрезать её лицо, как тыкву. Его жена держала его за руку и тихо разговаривала с ним.       Гермиона подумала о том, чтобы повернуть назад и оставить их наедине, но не сделала этого.       — Я люблю тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Мы не были идеальными: у нас не было идеальной жизни или идеального брака, но когда-то мы были счастливы, ведь так? — она ласково погладила его по щеке своей нежной рукой. — Я не могла быть так близко к тебе уже много лет, — голос Нарциссы надломился, но она продолжила, громко задыхаясь: — Я так сильно скучала по тебе. Я перепробовала всё, что могла придумать, чтобы вернуть тебя, но этого было недостаточно, — Нарцисса поцеловала руку, которую держала, и поднесла её к своей щеке. — Я никогда не отказывалась от тебя, ни на минуту… ни на секунду.       Гермиона объявила о своём присутствии словами:       — Я где-то читала, что отпустить — не значит сдаться, скорее, ты смиряешься с тем, что есть вещи, которых не может не быть.       В течение нескольких минут Нарцисса ничего не говорила и игнорировала её присутствие. Гермиона оставалась на месте, пока та не поднялась со своего места и не положила руку мужа обратно на кровать.       — А что, если я не могу? Что, если я не могу принять то, чего не может не быть?       Гермиона не знала ответа на этот вопрос, но сделала ещё один осторожный шаг в комнату.       — Я не знаю, что делать. Скажи мне, что я должна сделать.       — Нарцисса, не мне указывать вам, что делать, но я могу только сказать вам перестать думать о том, что вы потеряете, и подумать о том, что Люциус уже потерял.       — Так вот как ты приняла своё решение насчёт Мэтью?       — Я люблю своего сына и всегда буду любить, — Гермиона сказала ей правду.       — Но ты сдалась.       Она знала, что Нарцисса не хотела ранить её этими словами, но они ужалили её сильнее, чем она могла себе представить.       — Я бы боролась за его жизнь вечно, и продолжала бы бороться. И всё же, в конце концов… — Гермиона умолкла, погрузившись в свои мысли, — он принимал столько зелий и лекарств, что этим количеством можно было бы усыпить крупное млекопитающее, лучевая терапия на самом деле причиняла ему боль в большей степени, чем помогала, и он ненавидел ходить как к врачу, так и к целителю. Его характер начал меняться. Единственное время, когда он напоминал мне того милого мальчика, каким был до этого, — это когда мы вместе играли в игры. В любое другое время Мэтью был сущим кошмаром. Я знала, что он очень несчастен, — Гермиона сморгнула слёзы.       Она всегда вспоминала о лучших сторонах жизни Мэтью, а не о худших. Когда она перестала фокусироваться на них и вспомнила правду, то это заставило её невообразимо заледенеть изнутри.       Нарцисса шмыгнула носом, но ничего не сказала.       — Каждую ночь, — продолжала Гермиона, — я заходила в его комнату, просто чтобы проверить, как он. Он просто тихо лежал, и моей первой мыслью всегда было, что он умер, — она сделала неуверенный шаг в сторону Нарциссы. — Я думаю, что осознание и ожидание удара, которого ты не можешь избежать, ранит сильнее, чем сам удар.       Нарцисса тихо заплакала при этих последних словах.       — Когда мне нужно было принять решение, я боролась и сражалась с собой в течение нескольких месяцев. Подвергнуть Мэтью аду, чтобы он мог прожить ещё несколько месяцев или дать ему немного покоя. И, в конце концов, за месяц до его смерти я решила перестать быть эгоисткой. Я прекратила лечение, выбросила все лекарства и позволила ему быть ребенком. Я позволила ему прожить остаток своей жизни так, как он хотел. Нам было весело вместе, мы создавали воспоминания, и он улыбался намного чаще. Да, он умирал, но я была с ним каждое мгновение каждого дня, до самого конца. Я не отказывалась от него; я любила его достаточно, чтобы знать, что пришло время отпустить его.       — Ты просишь меня отказаться от надежды, но я не могу.       Гермиона вздохнула:       — Я не прошу вас терять всякую надежду.       — Тогда что?       — Я прошу вас думать о своём муже так, как я думала о своём сыне, — прежде чем принимать решение, подумайте о нём. Я прошу вас подумать о том, чего хотел бы он, а не о своих желаниях. Я прошу вас подумать о своём сыне — не затягивайте; это только усложнит всё для вас обоих. Я прошу вас сделать то, что не смогла сделать сама: смириться с потерей и начать процесс продвижения вперёд. Не оставляйте свою семью в том же положении, в котором она была последние три года. Нечестно по отношению к Драко, что ему приходится нести бремя болезни своего отца, лгать миру и постоянно притворяться, ведь он очень боится последствий. Он многим пожертвовал, как и вы. Нечестно по отношению к себе откладывать свою жизнь, когда вы должны были жить ею, а не гоняться за чем-то недостижимым.       — Я…       Гермиона старалась, чтобы её слова не прозвучали резко:       — Вы не вернёте его, Нарцисса, и вы это знаете.       Плечи Нарциссы затряслись.       — Вы действительно думаете, что такой человек, как Люциус Малфой, хотел бы прожить свою жизнь таким образом?       — О-он слишком горд, чтобы позволить себе оказаться… — она замерла на долгую минуту, прежде чем опустила глаза на тело мужа. Наконец, Нарцисса печально пробормотала: — Ты бы не хотел этого…       Гермиона встала рядом с ней и посмотрела на лежащего в коме мужчину. Она положила руку на плечо Нарциссы. Она колебалась всего мгновение, прежде чем крепко обнять ее. Нарцисса, которая была на голову выше ее, прижималась к Гермионе так, словно та хранила в себе секреты вселенной.       — Когда я вышла за него замуж, — произнесла Нарцисса душераздирающим шёпотом, — я не ожидала, что наш брак закончится таким образом.       В этот момент было трудно не заплакать.       — Мы не ожидаем многого из того, что с нами происходит, но это случается, и нужно продолжать двигаться вперёд. Для меня это стало трудным уроком, но у меня не было никого, кто помог бы мне на этом пути.       — Я люблю его, а любить — значит бороться.       — Да, это правда, но любить — значит страдать… Любить — значит знать, что один из вас уйдёт первым.       Нарцисса поперхнулась, и Гермиона почувствовала влагу её слёз на своём плече.       — Я знаю, что вы любите его, и если вы действительно любите его, используйте свою любовь к нему, чтобы продолжать быть рядом с ним. Останьтесь с ним. Покажите ему, как сильно вы его любите, оставаясь с ним до конца.       Гермиона услышала, как дверь в палату №67 медленно открылась, и в неё заглянула опухшая от слёз Пэнси. Блейз просунул свою голову поверх её. Гермиона мягко махнула рукой, давая паре понять, что они могут войти. Нарцисса повернула голову, услышав стук высоких каблуков Пэнси. Она слабо улыбнулась Пэнси, а затем обняла её, как только Пэнси присоединилась к ней рядом с Люциусом. Блейз отстал, наблюдая из дверного проёма. Кивком головы Гермиона ответила на вопрос, который ему не нужно было задавать вслух. Он выглянул в коридор, чтобы передать целителю сообщение.       Нарцисса снова взяла Люциуса за руку и спросила:       — Вы все останетесь со мной до конца?       Гермиона не хотела ждать, пока Люциус умрёт. Это было слишком тяжело для неё. Она пережила это с Мэтью; она не думала, что сможет ещё раз. Но речь шла не о ней, напомнила она себе. Гермиона отогнала все эгоистичные мысли, которые появлялись у неё в голове.       Прежде чем она успела ответить, Блейз закрыл за собой дверь и сорвал слова прямо с кончика её языка:       — Вы будете не одна. Часть четвертая: Поворот судьбы.       По странному стечению обстоятельств Гермиона нашла Драко Малфоя на крыше больницы Святого Мунго.       И по какой-то причине она просто знала, что он будет там.       На них начали опускаться прекрасные лондонские сумерки, а с наступлением сумерек пришла ночная прохлада. И было особенно холодно в тот мартовский вечер, когда она осторожно закрыла за собой дверь на крышу. Это было сложнее, чем казалось с двумя стаканами с крышкой и палочкой в руках. Когда Блейз пошёл за едой для всех, он вернулся с дополнительным чёрным кофе для Малфоя, который он вручил Гермионе, чтобы та отнесла напиток ему.       Никто не имел ни малейшего понятия, куда он делся, когда выскочил из приёмной. Пэнси пыталась найти его, но безуспешно; она сказала, что он, вероятно, покинул больницу. Поэтому, когда Блейз возложил эту задачу на её плечи, Гермиона была уверена, что не найдет сердитого отшельника. Однако стоило ей выйти из комнаты, как ноги сами понесли её к лестнице, ведущей на крышу.       И он был там. Он не ушёл.       Гермиона не знала, почему она вдруг так чертовски разволновалась.       Ветер начал усиливаться, но Малфой, который сидел на клочке травы в саду, казалось, не замечал этого. Он смотрел на панораму Лондона, глубоко задумавшись, в то время как его волосы безжалостно развевались на ветру. Его гнев, казалось, остыл. Его колени были прижаты к груди, и это было, вероятно, самое уязвимое, что она когда-либо видела в нём.       Она не совсем понимала, как воспринимать открывшееся перед ней зрелище.       Гермиона разрывалась между тем, чтобы остаться стоять и подойти к нему. Последний вариант выиграл, но не намного. Она сделала неуверенный шаг к нему, но замерла, услышав его сухой голос:       — Что тебе нужно, Грейнджер?       Конечно, у неё ужасно пересохло во рту.       Начинали зажигаться огни раннего вечера.       Малфой вытянул ноги, но не повернулся, чтобы посмотреть на неё.       Она забыла всё, что собиралась ему сказать, но сделала ещё несколько шагов. Наверное, так было даже лучше. Малфой, похоже, обладал способностью учуять фальшь за много миль.       — Я… э-э, я принесла тебе кофе. Могу я присоединиться к тебе?       Он откинулся назад и использовал руки, чтобы удержаться в вертикальном положении.       — Если хочешь.       Это было ни туда, ни сюда — совершенно дипломатичный ответ от кого-то, кто не хотел, чтобы кто-то думал, что его это как-либо волнует. Когда Гермиона начала выбираться из своей скорлупы страданий, она действительно начала замечать его маленькие причуды. Малфой был не очень любезен, но она заметила, что он относится к ней гораздо лучше, чем ко всем остальным, за исключением Пэнси и Блейза.       — Как ты узнал, что это я? — спросила Гермиона, как только встала рядом с тем местом, где он сидел.       Наконец, Драко поднял на неё глаза, но только для того, чтобы взять картонный стаканчик, который она протянула ему. Он вернулся к созерцанию горизонта:       — Из вас троих ты единственная, кто обладает достаточной храбростью и глупостью, чтобы последовать за мной сюда.       Не раскаиваясь, Гермиона пожала плечами, присаживаясь рядом с ним:       — Должно быть, это гриффиндорские замашки. Но в одном ты ошибаешься.       В его голосе прозвучала крайняя скука:       — И в чём же?       — Я не следила за тобой.       — Ах, так тебя прислал Блейз, — он отхлебнул кофе.       — Может быть, я послала сама себя.       Он фыркнул:       — Чушь собачья, Грейнджер.       Она пожала плечами:       — Может, да, а может, и нет.       — Нейтралитет тебе не идёт.       — А тебе не идёт бегство от своих проблем.       — Да, это больше по твоей части.       Гермиона поморщилась. Это было то, чего она ожидала от него. В конце концов, страдание любит множиться.       — 1:0 в твою пользу, Малфой.       Малфой не ответил, но вздрогнул от её тона. По какой-то причине он ненавидел, когда она так говорила, и Гермиона не спрашивала его, почему. Вместо этого она тихо сидела рядом с ним. Он потягивал свой обжигающе горячий кофе, а она пила свой горячий шоколад. Через время он вздохнул:       — Это было неуместно.       Гермиона приняла его извинения, потому что она знала, как ему тяжело сказать «прости»… Даже таким косвенным образом.       Они сидели вместе, пили свои напитки и смотрели, как день превращается в ночь. Малфой, казалось, был в трансе, и его губы шевелились. Наконец, она спросила:       — Что ты там бормочешь?       — Ничего, Грейнджер. Я считаю.       Её бровь приподнялась:       — Считаешь что?       — В здании напротив сто тридцать семь окон, но свет горит только в пятидесяти трёх из них.       Гермиона была очарована:       — Зачем ты считаешь?       Малфой пожал плечами:       — Мне нравятся цифры. Они очищают мой разум.       Что ж, это было интересно.       Когда она снова заговорила, то подумала, не слишком ли рано она это сделала:       — Как ты держишься?       Он скосил на неё глаза:       — Почему это имеет для тебя значение, Грейнджер? — Малфой нахмурился. — Союзникам плевать на эти…       — Во-первых, я здесь не для того, чтобы спорить с тобой, Малфой, — отрезала Гермиона, а затем вздохнула, когда он не ответил ничем, кроме ещё более глубокого хмурого взгляда, если это вообще было возможно. — Во-вторых, я здесь не как твой союзник. Я пытаюсь научиться быть твоим другом.       — Будь другом — уходи.       Гермиона осталась на месте, но заклинанием заставила стаканчик исчезнуть.       — Это противоречиво, — и затем она проделала то же самое с его стаканчиком.       Малфой встал, отряхивая траву с брюк:       — Отвали, Грейнджер.       Гермиона тоже поднялась на ноги:       — Ты должен быть там.       — Ах, ну вот, наконец-то выяснилась цель этого маленького визита. Самое время…       — Твой отец умирает, Малфой. Он умрет ещё до утра, — раздражённо объяснила Гермона. Не так она планировала сообщить ему эту новость. — Твоя… твоя мать решила отпустить его естественным путём.       Он уставился на неё на мгновение, а затем пожал плечами:       — Что ж, скатертью дорожка.       — Как ты можешь так говорить? Он же твой отец.       — Легко, Грейнджер, — и он повторил последние слова из своего предыдущего заявления, как будто она была умственно неполноценна и не воспринимала английский язык. — Отлично. Избавление. — он уставился на неё скучающим, но горячим взглядом. — Если ты пытаешься заставить меня чувствовать себя виноватым, потому что я отказываюсь быть там и держать его за руку, пока он умирает, то ты зря тратишь своё время.       — Я не пытаюсь…       — Тогда какого чёрта ты пытаешься сделать?! — завопил Малфой в отчаянии.       Гермиона сохраняла самообладание:       — Я пытаюсь помочь.       — Тогда помоги мне, заткнув свой чёртов рот!       Положив руки на бёдра, она бросила на него взгляд, который ясно и понятно донёс до него, что она никуда не уйдёт, пока он, по крайней мере, не выслушает её.       — Ты об этом пожалеешь.       — Жизнь полна сожалений.       — Но это может быть тем, которого ты сможешь избежать. Попрощайся с ним, вот и всё. Я не прошу тебя остаться и держать его за руку. Я не прошу тебя сделать что-то сентиментальное. Просто попрощайся.       Малфой вёл себя совсем как тот придурок, каким она запомнила его в школьные годы, — избалованный и злой до горечи:       — Я не могу придумать ни одной веской причины, по которой я должен это сделать.       — Он твой отец, — Гермиона начинала понимать, что пытаться вразумить его было, как сказал Блейз, почти невозможно.       — Неудивительно, что это недостаточно веская причина, — Малфой был невозмутим.       — Сделай это ради своей матери.       — Я всё ещё зол на неё.       С Гермионы было достаточно:       — Ты зол на весь мир, Драко! Я понимаю! И это прекрасно! Злись, сердись, но ради своего же блага, преодолей это! Дело сделано. Твой отец заплатил за свои грехи, — она не дала ему ни секунды, чтобы крикнуть в ответ, прежде чем продолжила, однако понизила голос: — Однажды ты сказал мне перестать бороться со всеми, и тебе нужно сделать то же самое. Перестань бороться и отпусти своё негодование, — она шагнула ближе к нему. — Ложь разрушила мою жизнь, но гнев разрушит твою. Это то, чего ты хочешь?       Он не ответил. Казалось, целую вечность он просто смотрел на неё.       Наконец Малфой откашлялся:       — Я по-прежнему жду причину.       В тот момент Гермиона сама могла бы замахнуться и дать ему пощёчину.       — Любовь. Разве это не достаточная причина? Он любил тебя, — основываясь на его рассказах об их отношениях, она определенно преувеличила.       Но Гермиона знала, что у каждой истории всегда есть две стороны.       Может быть, она слышала только одну.       Малфой внимательно посмотрел на Гермиону и начал смеяться. Она не была уверена, почему он смеялся, но это было маниакально и тревожно в каком-то роде. Ну, возможно, ей так казалось потому, что она никогда раньше не слышала, как он смеётся — за исключением того, как он без повода дразнил всех в школе много лет назад, когда рядом с ним были два его телохранителя. И примерно так же быстро, как это началось, его смех закончился:       — Мой отец не любил меня. Он любил только себя.       Она пристально посмотрела на него:       — Может быть, он действительно это делал, но ты был просто слишком ослеплён своим гневом, чтобы увидеть это.       Малфою совершенно не понравился этот ответ. Он повернулся и направился к двери.       Гермиона обратилась к его удаляющейся фигуре:       — Не позволяй своему сегодняшнему решению преследовать тебя вечно, Драко. Я бы отдала всё, чтобы иметь такую возможность попрощаться со своими родителями.       Он замер, когда она произнесла его имя, и выслушал остальные её слова, всё ещё повернувшись спиной. И как раз в тот момент, когда она подумала, что достучалась до него, он повернул голову и посмотрел на неё в последний раз.       — Хорошо, — пробормотал он, прежде чем уйти.       Когда за ним закрылась дверь, Гермиона в изнеможении опустилась на колени в траву — и всё же в её венах гудела сила — сила, которую она не чувствовала уже много лет. Она чувствовала себя такой сильной, будто могла сделать всё, что угодно. По правде говоря, день был долгим, но она вышла из этого проклятого дня победительницей во многих отношениях. Однако именно последняя победа значила для неё больше всех остальных.       Малфой сделал то, о чём она его попросила. Возможно, он и не примирился, но это было гораздо больше, чем ожидала Гермиона. Малфой простоял у кровати отца целую минуту.       Но его не было рядом, когда его отец испустил последний вздох. Часть пятая: Беспощадное.       19 марта       Как и кофе за несколько минут до этого, письмо материализовалось перед Драко ровно в 3:47 раннего утра. Он просматривал документы в кабинете своего отца, пытаясь усвоить всё, что мог, прежде чем весть о смерти Люциуса разнесётся по Лондону и остальному миру.       Это был лишь вопросом времени, когда семья постучится в его дверь.       Письмо было в хрустящем белом конверте, на лицевой стороне которого было написано его имя — рукой отца.       Драко замер.       Он уставился на письмо, раздумывая, как ему поступить. Он мог открыть его, сжечь, он мог подождать, или он мог подождать, пока не вернётся домой, прежде чем откроет его, а затем сожжёт. Драко выбрал последний вариант.       Схватив письмо со стола, Драко поднялся со своего места, прошёл через комнату к камину и перенёсся в комфорт своего собственного дома. Он сел на диван, разорвал конверт и с полным намерением бросить его в огонь, как только закончит, Драко прочитал письмо от начала до конца, практически не моргая.       Отец, думая, что он умрёт, написал это письмо перед тем, как отправиться в Азкабан. И пока Драко читал, весь мир замедлил ход. К тому моменту, когда он закончил, он чувствовал себя таким… таким опустошённым.       Он сполз с дивана на колени. Письмо выскользнуло из его пальцев и упало на пол. Оно не издало ни звука, когда приземлилось на ковёр, но шум, который оно произвело у него в голове, был невыносим. Его внутренности скрутило в узлы, и Драко почувствовал, что его сейчас вырвет, хотя всё, что было внутри него, было лишь тяжёлым грузом пустоты.       Если ты читаешь это, Драко, то я мёртв. Если ты читаешь это, значит, я больше не призрак в твоей жизни и не бремя на твоих плечах. Похоже, у судьбы есть другой план для нас обоих, и всё, что я могу делать, так это надеяться, что её планы в отношении тебя будут намного лучше, чем мои собственные. Кажется, что быть честным легче, когда тебе не нужно говорить. Драко, есть кое-что, что я должен попросить тебя сделать для меня. Защити свою мать, присматривай за ней и проследи, чтобы она не оплакивала меня слишком долго. Я был не самым лучшим мужем для неё на протяжении многих лет, но это не значит, что я её не люблю. Сделай так, чтобы она была счастлива.       Эти слова проморозили его до глубины души, и он не мог согреться. Он не мог думать.       И ты, сын. Есть вещи, которые я всегда хотел тебе сказать, но я просто не находил времени, слов или даже смелости. Я боюсь, что нам уже слишком поздно исправляться, но никогда не поздно сказать правду. Я знаю, что был не лучшим отцом. Теперь я знаю, что мог бы привить тебе лучшие ценности. Я мог бы быть лучшим человеком. Я не буду извиняться за то, что сделал в своей жизни, потому что всё это было для тебя. Я сделал то, что считал правильным, чтобы создать лучший мир для тебя. Я сделал то, что считал лучшим для тебя и твоего будущего. Я не буду извиняться за то, что хотел, чтобы твоя жизнь была лучше моей, но я извинюсь за методы, которые я использовал.       Драко сидел, грыз костяшки пальцев и сдерживал всё, что чувствовал. Его сердце и мозг сражались: последний пытался заставить голос отца замолчать, в то время как первый просто смеялся над неудачным временем этого письма; это был горький смех, которому не хватало веселья.       Ни на секунду не думай, что я не гордился тем, что называл тебя своим сыном. Ты идеальное воплощение Малфоев, но в тебе также много от Блэков… И, что ещё лучше, в тебе много от твоей матери. В тебе есть большой потенциал, Драко. Используй его так, как тебе покажется лучше всего, но используй его. Не живи той жизнью, которой жил я, хотя это то, о чем я не беспокоюсь. Ты сделаешь всё возможное, чтобы избежать моей участи. Ты будешь учиться на опыте прошлого и использовать его для защиты своего будущего. Я не мог бы и мечтать о лучшем сыне.       Драко приказал себе дышать. Ему было так холодно. Он был так зол на самого себя. Он последовал совету Грейнджер и попрощался. Сказал все правильные слова у постели отца, но его слова были пустыми. Картонными. Его тошнило от того, что он на самом деле ничего не сделал. Он мог бы убедить себя в обратном. Он мог бы сказать себе, что сказал всё, что мог, но это было бы ложью.       Грейнджер спросила его на крыше, хочет ли он прожить свою жизнь, злясь на весь мир, и он, наконец, понял ответ.       Нет.       Он не хотел.       Я хочу того, чего хотел бы любой отец для своего сына. Я хочу, чтобы ты жил без сожалений.       Похорони свою обиду, когда похоронишь меня.       Драко схватил письмо и сжал его в кулаках. Ему было холодно до боли, и всё, что ему хотелось сделать, — это кричать, потому что всё нарастало и нарастало, и он не мог это остановить. Именно тогда он по-настоящему усвоил урок, которому учил других.       Мир не был чёрно-белым.       И Драко снова ощутил пустоту.       Во вспышке зелёного пламени в его камине появилась Грейнджер. Он хотел было спросить её, какого чёрта она там делает, но не смог вымолвить ни слова. Он не хотел говорить. Он слишком боялся того, что скажет. Краем глаза он наблюдал, как она медленно приближается к нему, почти как если бы он был опасным существом.       На секунду ему показалось, что да.       — Драко?       Грейнджер опустилась перед ним на колени и осторожно вырвала письмо из его холодных и дрожащих рук. Эмоции на её лице были неописуемы, когда она читала слова отца своему сыну. Он ожидал, что она скажет ему, что она же говорила, он даже ожидал, что она бросит на него жалостливый взгляд, но она сделала то, чего он не ожидал.       Когда она закончила, её руки дрожали, и она посмотрела на него. Её глаза были полны эмоций, которые Драко не мог определить, но в них не было жалости.       Грейнджер казалась такой же обиженной, как и он сам:       — Он ушёл.       Он уже знал это.       — В 3:47.       Письмо.       — Пэнси с твоей мамой.       Она бережно сложила письмо, словно оно было из папиросной бумаги, и положила рядом с собой.       — Я не могу представить, что сейчас творится у тебя в голове, — Грейнджер нерешительно положила руку на его сердце, которое медленно забилось под её пальцами. Он оцепенел от всех чувств, которые не хотел ощущать.       Она приподнялась и наклонилась вперёд, слегка прижавшись губами к месту прямо между его глазами. Драко закрыл глаза. Она была тёплой. Достаточно тёплой, чтобы подсознательно он принял утешение, которое пыталась дать Грейнджер; утешение, которого он не заслуживал. Её губы задержались, казалось, на целую вечность, пока она медленно не разорвала контакт и не пробормотала себе что-то под нос. Драко снова открыл глаза и понял, что холод вернулся и проник в его кости.       — Ты хочешь, чтобы я ушла?       Его голос звучал сдавленно, даже для него самого:       — Останься.       Поэтому Грейнджер обняла его, и то, как он обнял её в ответ, было чистым инстинктом. В этот раз дрожал только он, но она не отпускала его. Она была тёплой. Драко не мог думать об этом. Он не хотел. Он просто дышал, и она дышала вместе с ним. Так долго Драко представлял себе, что он почувствует, когда его отец испустит последний вздох, и он никогда не думал, что будет чувствовать себя так, как сейчас. Он никогда не думал, что это будет больно. Он был озлоблен так долго, что его тело, казалось, находилось в постоянном потоке естественной ярости. Но теперь, когда отец ушёл, Драко чувствовал себя опустошённым. Он был пуст. Он чувствовал… Драко крепко сжал в кулаках заднюю часть её рубашки.       И когда горе наконец обрушилось на него, оно было беспощадным.