Сломленная / Broken

      Часть первая: Коричневый.       23 марта       Капли дождя падали на восьмерых людей, присутствующих на похоронах Люциуса Малфоя, и Драко казалось, что время замедлилось, а затем окончательно замерло.       …Когда я умру,       Погорюй обо мне немного,       Вспоминай меня время от времени,       Но не печалься слишком сильно…       Пока священник продолжал читать стихотворение, Драко немигающим взглядом смотрел на закрытый отцовский гроб.       Его не прекращало душить странное чувство, но он только глубже погружался в себя, отталкивая всё — внешнее и внутреннее — прочь. Однако чувство всегда находило его, окружало, поглощало и заманивало в ловушку. Поначалу Драко всегда боролся с ним, но потом сдавался.       Это было изменение.       Его жизнь менялась, и прежде чем он смог предотвратить это, понять или даже попытаться сопротивляться, всё уже случилось. Его мысли кружились и метались; они сбивали его с толку и будоражили; они душили и возвращали его к реальности… к внешнему. В этот момент Драко смертельно хотелось только одного — сбежать. Не имело значения, что его внутреннее состояние было в полном беспорядке. Всё равно всё перемешалось; слишком много для него одного, и он не мог справиться с этим.       И что, черт возьми, он должен был делать? Что он мог… Драко закрыл глаза, почувствовав очередное неприятное ощущение в груди, когда дождь усилился. Приступы становились всё сильнее по мере того, как его тело привыкало к ним. Муки утраты. Чувство вины. Гнев. Осознание. Пробуждение. Было больно. Болело буквально всё. Было больно меняться. Черт побери, он не знал, как Грейнджер удавалось так жить.       Но потом всё прекратилось. Его мышцы расслабились, пальцы разжались, и он снова мог вдохнуть.       И он дышал, зная, что эта передышка не будет длиться вечность.       Драко открыл глаза и просто смотрел.       …Запомни меня таким,       Каким я был при жизни,       Иногда будет приятно повспоминать,       Но не уходи в это с головой…       А потом всё вернулось и сильно ударило его. Он не мог дышать, не мог говорить.       Драко хорошо умел маскироваться, притворяться и дурачить публику. Но всё, чем он занимался, — это просто обманывал самого себя. Он был великолепным актером, но именно это и было причиной тому, что он всегда так чертовски уставал и практически не спал. Всегда наготове. Никакого расслабления. Его рот мог шевелиться, но уши ничего не слышали. Его глаза могли двигаться, но разум ничего не видел. У Драко кружилась голова, и он был готов уйти со сцены, потому что от этого всего ему становилось плохо.       С этой частью его жизни было покончено, потому что он изменился.       Драко думал, что на жизнь могут влиять только живые, но теперь он начал осознавать, что на жизнь могут влиять и мёртвые. Он не знал, как именно он сможет преодолеть всё это, при том, что у него не было достаточно времени.       Когда в 6:14 утра девятнадцатого марта разнеслись новости о смерти Люциуса Малфоя, Драко устало смотрел в окно, наблюдая, как полчище сов атакует его дом. Рука Грейнджер была крепко зажата в его. Она что-то пробормотала, оттащила его от окна и повела на кухню, где его уже ждала растущая стопка писем. Грейнджер молча раскладывала угощения для сов, в то время как Драко безучастно смотрел на письма, разбросанные по кухонному столу и по полу.       В тот момент ему пришло в голову, что он не настолько подготовлен к средствам массовой информации, их фотокамерам и абсолютно чокнутой жажде до сенсаций, как думал ранее.       С тех пор его мир приобрёл оттенки серого.       Известие о смерти его отца было воспринято противоречиво. Казалось, что часть волшебного мира видела в нём только бывшего Пожирателя Смерти и, следовательно, была рада, что он стал «пищей для червей». Они посылали Малфоям Громовещатели и всякий хлам. Другой части было всё равно. Они ничего не прислали. Но всё-таки подавляющее большинство видело в Люциусе человека, который умер, сполна заплатив за свои долги. Эти люди прислали свои соболезнования жене и сыну, которых он покинул.       …Отпускай меня с покоем в душе,       И я покину с миром тебя,       А пока ты жив,       Пусть твои мысли будут с живыми…       Драко снова открыл глаза.       Боль вернулась, как только священник произнёс последнее слово. Живые.       Мужчина взмахнул палочкой и послал в серое небо искры, похожие на белые огни, символизирующие смерть. Драко странно осознавал всё вокруг: тихое сопение матери слева от него, чихание дяди Арктура сзади, скучающее бормотание двух других дядей, резкие, но тихие слова Блейза, которые заставили его родственников замолчать, успокаивающий шёпот Пэнси, обращённый к его скорбящей матери, переминающаяся с ноги на ногу Грейнджер справа и сильный дождь, струи которого хлестали по нему из-за неисправного защитного заклинания.       Каждый наложил свои собственные защитные чары, чтобы остаться сухим, но Драко это не волновало.       Как и Грейнджер.       …Этой ночью ты возвратишься в свой дом,       Где сошлись Зима, Осень, Весна и Лето;       Этой ночью ты возвратишься в свой вечный дом,       В свою вечную постель, где ты крепко уснёшь…       Служитель направил палочку на гроб, левитируя его, и тот начал медленно опускаться в землю. Нарцисса тихо всхлипнула, потому что знала, что означают эти слова. Священник начал зачитывать похоронный псалом, и Драко замер, уставившись в никуда. Они хоронили его отца, и это был конец. Изменение завершится.       И куда он направится дальше?       Как только Драко подумал об этом, его серый мир впервые за четыре дня внезапно превратился в размытое цветовое пятно. Но это длилось недолго. Цвета растекались, как краска при контакте с растворителем; они просто легко ускользали, без напряжения и сопротивления. Его некогда цветной мир снова был разных оттенков серого, но для Драко, сунувшего руки в карманы своего длинного плаща, казалось, ничто не имело значения.       Издалека это напоминало кадр, вырезанный из старого классического чёрно-белого фильма. Это была стереотипная сцена похорон с участием плачущей вдовы, непокорного сына, друзей и нервных членов семьи — некоторые из которых были рады кончине. Пока священник проводил панихиду, непогода только усиливалась. То, что начиналось как слабый дождь, переросло в бурю. Драко ощущал магию в воздухе, чувствуя, как она течёт через него, но это мало утешало его.       Тёмные тучи клубились над ними, несясь по небу с такой свирепой силой, что это заставило его дядюшек нервно поднять глаза. Резкая вспышка молнии осветила небо, но Драко не отводил взгляд от серой картины перед ним.       …Сон о семи радостях снизошёл на тебя, мой дорогой.       Сон о семи мечтах снизошёл на тебя, мой дорогой.       Спи, о, засыпай в тишине и спокойствии,       Спи, о, засыпай на своём последнем пути,       Спи, о, засыпай в любви всех любящих…       Дождь лил всё сильнее и сильнее, капли стекали по пустому лицу Драко. Это не имело значения. Гроб уже скрылся из виду, и он снова почувствовал боль в груди.       …Тебя призвали с места твоего обитания;       Спустя время, после стольких обязанностей, после стольких разлук.       Да направят тебя благословенные друзья всех душ,       Да поведут тебя духи-помощники,       Да призовёт тебя Собиратель Душ,       Да восстанет у тебя под ногами Путь Домой и с радостью приведёт тебя в родной край…       Драко плотнее закутался в плащ, натягивая его на промокшую шею, стараясь, чтобы тепло не покидало его тело. Его руки, теперь вынутые из глубоких карманов, лежали по бокам, холодные и неподвижные. Он чуть было не посмотрел налево, но вид матери был слишком невыносим для него. Драко посмотрел сначала на Блейза, потом на Пэнси. Он осознал, что по-прежнему не видит цветá. Она что-то произнесла одними губами, но он не понял. Его глаза вернулись к зрелищу, открывшемуся перед ним. Серость. Жизнь была серой. И не имело значения, насколько сильным был дождь; ничто не могло смыть это.       Пальцы коснулись его так легко, что Драко подумал, что ему показалось, но это было не так. Прикосновение повторилось, такое же нерешительное, но не исчезло. Он не отрывал глаз от земли, чтобы определить виновника. Он уже знал. Он знал её руки. Она не переплела их пальцы и не двигала ими; она лишь обеспечила минимальное соприкосновение. Ладонь к ладони, их влажные пальцы выстроились в одну линию. Её рука была гораздо меньше его, но Драко не отстранился, сколько бы раз ни обдумывал эту мысль.       Он слишком устал, чтобы бороться с её пальцами, её ладонью или рукой. Он слишком устал, чтобы бороться с ней.       Когда Грейнджер переплела их пальцы и сжала, Драко перевёл на неё взгляд.       Поначалу он растерялся, когда обнаружил, что её карие глаза пристально смотрят на него. Коричневые.       Его мир был серым в течение четырёх дней, она была серой, а теперь…       Драко не собирался говорить что-то сверх того, что уже сказал. Был серый и изнурительный день, впрочем, как и каждый день с тех пор, как стало известно о смерти его отца. Его дяди неустанно пытались превратить его жизнь в ад с момента оглашения завещания, мать была в трауре, Блейз был слишком тихим, Пэнси чуть ли не поселилась в Мэноре, чтобы заботиться о Нарциссе, а Грейнджер не выходила из его дома с той самой ночи, разве что только покормить своего кота.       Он пытался совладать с тем безумием, которое творилось накануне во время церемонии прощания с его отцом, превратившейся в публичный балаган. Практически целый час он наблюдал, как незнакомые ему люди и члены семьи, которых он никогда раньше не видел, лгали и говорили о том, каким замечательным человеком был его отец и как им будет его не хватать. Драко точно знал, что его отец не был хорошим человеком, и никто, кроме его матери, не будет скучать по нему.       Он застрял посреди ожесточённой битвы между разумом и сердцем.       Отец совершил немало ошибок и был ужасно несовершенен, но разве не все люди такие? Люциус Малфой был человеком. Он осознал свои ошибки и попытался исправить их до того, как отправился в Азкабан, однако иногда извинений в письмах было недостаточно. Но это было хорошее начало… И это всё, что у него было, чтобы усмирить свой гнев.       Большая его часть не хотела присутствовать на погребении после того цирка, в который превратилось прощание. Но Грейнджер появилась сразу после двух часов и спросила, когда он будет готов к выходу. Было достаточно трудно присутствовать на похоронах накануне, а она хотела, чтобы он пошёл на погребальную церемонию?       Излишне говорить, что Драко вышел из себя. По-настоящему. Не так уж много требовалось, чтобы подтолкнуть его к краю.       И он сорвался.       Единственной вещью, которую доказали крики на Грейнджер, было то, что он не мог продолжать жить так, как жил раньше. Бывали моменты, когда Драко даже не знал, кто он и что из себя представляет. Он так долго жил напоказ, что забыл, каково это — быть честным с кем-то.       Дверь его спальни медленно открылась, и в дверном проёме появилась Грейнджер.       — Я думал, что сказал тебе проваливать.       — Ну, а я вернулась.       — Как тебе удалось пройти через защитные чары моей спальни? — Драко покачал головой и закатил глаза, как только понял ответ на свой собственный вопрос. — О, ну да, ты же Гермиона Грейнджер. Ты можешь всё, что угодно.       Она сунула палочку в карман:       — Если ты пытаешься затеять со мной ссору, сделай нам обоим одолжение: не начинай. Я знаю, через что ты проходишь.       Он повернул голову, когда она села рядом с ним.       — Возможно, жизненно необходимо носить маску, пока не закончится вся эта неразбериха с твоими дядями, но ты можешь не закрываться от меня. Я видела тебя. Видела настоящим… И ты видел меня. Нам нечего скрывать друг от друга.       Драко точно знал, что она имела в виду. В то утро, когда его стены рухнули, и он с удивлением обнаружил, что на самом деле ошибался насчёт своего отца… Она была рядом с ним. Он не посмотрел на неё, когда встал с кровати, подошёл к окну и уставился на серый мир. Драко был слишком занят, пытаясь пробиться сквозь путаницу своих мыслей, чтобы заметить, что она присоединилась к нему у окна.       Они молча стояли, пока она не заговорила:       — Пэнси потребовалось четыре часа, чтобы вытащить меня утром из ванной в день похорон Мэтью. Это было совершенно ужасно. Она думала, что я схожу с ума, что было недалеко от истины, но это не имело значения. У меня не было никакой связи с реальностью, я даже не видела цветá.       Драко вздрогнул от последней фразы, но ничего не сказал.       — Мир был чёрно-белым, и она кричала мне, чтобы я вышла. А я отказывалась. Как я могла? — она помолчала несколько минут, а он уставился на свою серую жизнь. Он молчал, пока она говорила: — В итоге Пэнси ворвалась и вытащила меня за руки. Мы не говорим об этом.       — Почему ты не хотела идти? — он услышал свой вопрос, но чувствовал себя так, будто находился за миллион миль отсюда.       — Я думала, что не смогу справиться. Это означало, что он действительно ушёл, что он не вернётся, и я просто не могла с этим смириться, — Грейнджер вздохнула и продолжила, но её голос был хриплым: — Родители не должны терять своих детей. Этого не должно происходить.       — Вещи, которые не должны происходить, похоже, случаются с нами, не так ли, Грейнджер?       — Полагаю, что так оно и есть, но, возможно, в конце концов мы станем лучшими людьми из-за тех трудностей, с которыми мы столкнулись и которые преодолели. Сейчас, чёрт возьми, я точно этого не ощущаю, но… может быть.       Эти слова повисли в воздухе. Может быть.       Грейнджер использовала эти слова как надежду; он — для того, чтобы выразить неуверенность. Его жизнь была полна «может быть». Девушка рядом с ним была определённым «может быть», в каком-то особом смысле, который он не хотел признавать.       — Я знаю, что это так утомительно.       Наконец он посмотрел на неё:       — Что?       — Носить эту маску…       — Драко?       И она была права. Это было утомительно. Ему также было трудно смотреть в зеркало, не чувствуя себя подавленным. В то утро, когда пришло известие о смерти его отца, Драко, стоя в ванной, признался Гермионе, что нечасто смотрится в зеркало. Чего он не хотел признавать, так это того, что ему было невыносимо смотреться в зеркало и не находить там себя. Он видел только знакомого незнакомца, кого-то, кого он знал мимоходом, не так уж и хорошо. И он ненавидел чувство пустоты, неуверенности и растерянности, которые вызывало это зрелище.       — Драко?       — Что? — он взглянул на неё. Гермиона промокла от дождя, и её послание было ясно как день, даже в охватившем его тумане.       — Дело сделано, — бросив взгляд в сторону гроба, он понял, что, конечно же, оно сделано. Перемена была полной, но он не чувствовал никакой разницы… или, всё-таки, чувствовал.       Дождь прекратился, буря утихла, а магия растворилась в окружающем воздухе. Его мир всё ещё был разных оттенков серого, но коричневый дал ему достаточно надежды для того, чтобы понять, что серость не задержится надолго. Священник сунул палочку в карман, появилась большая куча грязи, и два его дяди быстро аппарировали в поместье, чтобы подготовиться к ужину и встрече, которой Драко боялся уже несколько дней.       Только дядя Арктур остался позади.       Он слегка кивнул своему племяннику.       Затем Драко наблюдал, как его дядя подошёл к его матери, похлопал её по плечу — что было огромным проявлением привязанности в семье Малфоев. Он прошептал что-то, на что она кивнула, и аппарировал.       — Мы готовы вернуться в поместье. Ужин через три часа, и все хотят отдохнуть перед этим, — сказал им Блейз.       Грейнджер опередила Драко с ответом:       — Мы скоро к вам присоединимся, хорошо?       Драко обнимал свою дрожащую мать, казалось, целую вечность, прежде чем она наконец отстранилась. Не имело значения, что она была сухой, а он насквозь промок. В первый день она была в полнейшем расстройстве, но на третий день успокоилась. Она смирилась, и хотя сейчас это причиняло ей боль, Драко знал, что в конце концов с ней всё будет в порядке.       А вот будет ли он?       Прошло четыре дня, а он всё ещё не был в этом уверен. Ему ещё многое предстояло преодолеть. Нарцисса поцеловала сына в щёку, сказала ему, что любит его, и поцеловала снова. Драко смотрел, как она крепко обняла Грейнджер. Затем Блейз взял Нарциссу за руку и аппарировал их обоих в Мэнор.       Пэнси тяжело вздохнула и посмотрела на свою лучшую подругу. Между ними произошёл молчаливый диалог, который привёл его в замешательство, пока Гермиона не огляделась… и не кивнула. И даже в своём сером тумане Драко всё понял. Это были первые похороны Грейнджер с тех пор, как умер её сын. Он знал, что она не хотела находиться здесь, на семейном кладбище Малфоев, но она не сказала ни слова.       Пэнси помахала рукой перед его лицом:       — С тобой всё в порядке?       Он просто кивнул, потому что это было всё, на что он был способен в тот момент.       Вскоре они с Грейнджер остались совсем одни. Драко понял, что они с Гермионой всё ещё держатся за руки, только когда она отпустила его руку и повернулась к нему спиной. Сбитый с толку, он наблюдал, как она подошла к краю вырытой могилы. Она не подошла слишком близко. Драко нерешительно последовал за ней: ему было любопытно, что она собирается делать. Он собирался заговорить, когда она раскрыла ладонь и показала ему горсть коричневой грязи. Коричневой.       Драко дважды моргнул, но цвет не изменился. Коричневый. Он посмотрел ей в глаза. Карие. Он посмотрел на её мокрые волосы. Каштановые. Он посмотрел на небо. Серое.       Он внутренне вздохнул.       Она бросила горсть земли в незаполненную могилу, отчего он растерялся:       — Что ты делаешь?       — Это маггловская похоронная традиция, — тихо ответила Гермиона, отряхивая остатки грязи со своих рук. — Это символ завершения. Должна признать, что, хотя это и болезненно, возможно, в конечном счете это приносит наибольшее исцеление.       Грейнджер сказала ему, что первый шаг к исцелению, по словам её психотерапевта, — это отпустить. Но мог ли он? Сможет ли он искренне отпустить всё? Что ж, ему, очевидно, придётся это сделать, потому что злиться было не на кого, кроме самого себя. А Драко устал злиться на самого себя. Он устал от множества вещей. И он устал быть усталым, поэтому он был готов сделать всё, что потребуется, чтобы… Драко повернул голову, когда услышал глухой треск аппарации.       Прибыли могильщики, чтобы выполнить свою работу.       — Сэр, если вы…       Похорони свою обиду, когда похоронишь меня.       — Не надо, — вырвалось у него сбивчивым шёпотом.       — Что? — спросили все хором, включая Гермиону.       Голос Драко окреп к тому времени, когда он твёрдо сказал им:       — Вы все можете быть свободны.       — Но, — попыталась воззвать к его разумности Гермиона, пока мужчины стояли с отвисшими челюстями, — они здесь, чтобы сделать свою работу. Они похоронят…       — Я знаю, для чего они здесь, — он был сосредоточен.       — Может, если они дадут нам немного времени…       — Мне нужно, чтобы они убрались с моей территории.       Похорони свою обиду, когда похоронишь меня.       Сбитые с толку мужчины повернулись, и всё, что было слышно дальше, — это тихий треск аппараций. Гермиона выглядела довольно шокированной его вспышкой, но ничего не сказала, когда Драко сбросил мокрый плащ с плеч и закатал рукава рубашки до локтей. Грейнджер уговорила его сделать довольно много вещей. Но не было слов, которыми она могла бы отговорить его от внезапно возникших планов.       Это было единственное, что он мог сделать, чтобы начать процесс освобождения от всего, что так долго мешало ему. В его глазах горела решимость, когда он повернулся и направился к куче грязи. Он должен был это сделать. И он не мог использовать магию. Это было бы слишком просто. Других вариантов не было. Но как он мог бы… Что ему могло понадобиться…       — Тебе нужна лопата.       Шея Драко дёрнулась в её сторону: Грейнджер стояла, обхватив пальцами лопату, которая была почти с неё ростом. Оценив маггловский инструмент, он забрал у неё странное орудие. Затем он кивнул больше самому себе, чем ей, медленно подошёл к земляному холмику рядом с могилой своего отца, и инстинкт взял верх.       Гермиона не предложила свою помощь; она просто отошла в сторону и позволила ему в тишине сделать то, что ему было нужно. Драко оказался в довольно противоречивом положении: он разрывался между тем, чтобы попросить её остаться и приказать ей уйти. Но его мысленную войну с Грейнджер пришлось отодвинуть на задний план ради чего-то более важного.       Она осталась.       Гермиона сидела на траве всего в двух метрах от него. Она ничего не сказала, не спросила, нужна ли ему помощь, и даже не посмотрела на него. Она просто осталась. Он скорее прошёл бы по раскалённым углям, чем признал бы, что её присутствие имело огромное значение.       Больше часа Драко вкладывал все силы в то, чтобы похоронить своё негодование, свой гнев, свою боль, своё отвращение; он вкладывал все силы в то, чтобы закопать могилу отца. Когда он первый раз воткнул лопату в кучу земли, которая была зачарована так, чтобы оставаться сухой во время дождя, Драко вложил в это действие столько силы, что коричневая грязь взлетела в серое небо. Он сделал паузу, оглядел свой серый мир, затем посмотрел на коричневую грязь и продолжил. Его первые попытки зачерпнуть грязь были неуклюжими, пока он не почувствовал инструмент. Облака пыли взлетали в воздух, когда он небрежно бросал землю в могилу.       Он продолжал.       Это оказалось труднее, чем он думал, и вскоре пот струился у него по лицу.       Похорони свою обиду, когда похоронишь меня.       Драко хотел ненавидеть отца. Он хотел возненавидеть его за всё, что тот дал ему, когда оставил то письмо, и за всё, что он забрал в тот же миг. Ему хотелось проклинать и благодарить отца за то, что он сказал ему правду, даже когда для Драко уже было слишком поздно что-либо предпринимать, чтобы исправить своё поведение.       Он крепко сжал лопату и воткнул её в уменьшающуюся кучу грязи. Прежде чем продолжить работу, он вытер лоб закатанным рукавом рубашки. Больше всего на свете ему хотелось обидеться на Люциуса за то, что тот оказался таким никудышным отцом, но он знал, что если бы не отец, то Драко не стал бы тем человеком, которым являлся сегодня. Он хотел злиться на него за то, что он подвёрг их семью стольким испытаниям, но это сделало их сильнее. Драко хотел ненавидеть его за то, что он взвалил на его плечи непосильную ношу в тот момент, когда он просто хотел понять своё место в мире, но ответственность превратила его в мужчину. Настоящего мужчину. Он хотел ненавидеть отца за то, что тот умер и заставил его испытать подлинное воплощение меланхолии, но эта печаль сделала его настоящим.       Похорони свою обиду, когда похоронишь меня.       Драко работал так усердно и старательно, что его мышцы болели, а разум кричал ему остановиться, но он этого не сделал. Он был настроен решительно. Даже если это убьёт его, он был полон намерения заполнить дыру — не только ту, что в земле, но и ту, что в груди… Дыру, о существовании которой он и не подозревал до этого момента.       И, честно говоря, он не знал, доживёт ли он когда-нибудь до того времени, когда будет доволен ролью отца в своём прошлом. Драко не знал, дойдёт ли он когда-нибудь до того, что сможет смириться с тем, что, преподав ему все неправильные уроки, отец также преподал ему и все правильные.       Драко насыпал ещё грязи в наполовину заполненную яму.       Но… но у него был другое видение, некоторое понимание и немного проницательности, и это было хорошо для начала. Вместе со всем этим пришёл контроль. Его мир так сильно изменился за последние четыре дня, что любая степень контроля, которую он мог обрести над собой, приветствовалась. Он не мог изменить своё прошлое, он не мог изменить своё настоящее, но, возможно, он мог бы немного контролировать своё будущее.       Драко воткнул лопату в уменьшившуюся кучу земли.       Он мог отпустить. Он мог принять. Он мог смириться с этой переменой. Он мог освободиться от всех обид и гнева. Он мог послушать своего отца и похоронить это. По-настоящему похоронить всё это, потому что он мог говорить об этом сколько угодно, но подкрепить свои слова действиями было трудно для него. Однако теперь он был готов.       Он остановился с лопатой, полной земли, над могилой, которая была заполнена на три четверти. Он перевернул лопату, вытер пот со лба и принял решение.       Прошло ещё полчаса, прежде чем Драко обнаружил, что смотрит на засыпанную могилу своего отца, чувствуя себя… не очень хорошо, но и не плохо. Он был грязный от пота и земли, его руки покрылись волдырями от работы, голова пульсировала, в груди так сильно кололо, что было больно, но… но Драко чувствовал себя хорошо.       — Ты в порядке?       Он посмотрел на Грейнджер, чьи руки яростно сжимали подол её платья длиной до колен. Она выглядела совершенно растрёпанной: её волосы разметались, она раскраснелась и смотрела на него с беспокойством. Карие. Он не мог оторвать взгляд, потому что, несомненно, сходил с ума. Они находились там уже несколько часов; он вполне мог списать это на жару.       Драко закрыл глаза и снова открыл их. Огляделся.       Лопата упала на землю.       Всё по-прежнему было разных оттенков серого… но Гермиона Грейнджер была цветной.       — Драко? — она прищурила глаза.       — Я в порядке, — он позволил своему раздражению проявиться, но покачал головой. У него не было причин сердиться на неё. Не её вина, что она была в цвете. Он винил свой разум. — Мне нужно пойти домой и переодеться перед встречей с моими дядями.       С этими словами он схватил с земли свой плащ и направился прочь от неё.       Ему нужно было проветрить голову. Может быть, если он будет подальше от Грейнджер, то вскоре она померкнет и отойдёт на второй план.       Но девушка последовала за ним. Драко слышал её торопливые шаги, когда быстро шёл по частному кладбищу своей семьи. Он знал, что мог бы аппарировать, но не сделал этого. Вместо этого он пошёл пешком. Его темп был напряжённым, но идти было лучше, чем отвечать на вопросы, которые крутились в его и без того запутанном сознании.       Драко услышал, как она негромко втянула воздух, остановился на полпути и резко развернулся. Грейнджер не была готова к его внезапной остановке и врезалась прямо ему в грудь. Она бы разбила голову о надгробие, но он поймал её за талию и притянул к себе. Гермиона снова неуклюже ударилась о его грудь. Драко сразу же почувствовал себя странно и отпустил её, прежде чем она полностью сориентировалась, отчего она упала назад и приземлилась на задницу.       — Ой! — вскрикнула она. — Больно же! Зачем ты отпустил?       У Драко не было на это ответа, поэтому он протянул руку и поднял её на ноги.       — Что с тобой такое? Ты смотришь на меня так, как будто у меня драконья оспа.       — Я в порядке, — он замолчал, глядя в серое небо.       — Тогда посмотри на меня.       Он чувствовал себя капризным ребенком. Он не хотел смотреть на неё. Не хотел, чтобы ему напоминали. Сейчас было не время для этого. Драко только что закончил хоронить своего отца. Вместо этого он порылся в своей мантии в поисках волшебной палочки, пробормотал что-то, что даже он не смог разобрать, и оставил её одну на кладбище.       На мгновение Драко захотелось, чтобы всё снова стало серым. Так было проще.       Часть вторая: Для твоей матери.       Первое, что сделал Драко, оказавшись в своём доме, — принял горячий душ.       Когда пар вырвался за пределы стеклянной двери душа, он вдохнул и снял грязные ботинки, мокрые носки, запачканные брюки и вонючую рубашку. От него ужасно пахло, но это было последнее, о чём он думал. Его отец был мёртв… похоронен… его не стало, всё было серым, его мать горевала, Грейнджер была в цвете, его ждали дяди, от него ужасно пахло, он… Драко открыл кран и плеснул себе в лицо тёплой водой из раковины.       Он действительно нуждался в этом.       Несколько минут спустя он стоял под душем, позволяя обжигающе горячей воде литься на него каскадом.       Вода расслабила его ноющие мышцы и успокоила уставший разум. Он нежился под непрерывными струями около пяти минут, прежде чем схватил кусок мыла и полотенце. Смывая мыло с кожи и волос, Драко наслаждался чувством очищения. И всё же, как бы он ни старался, он не мог смыть с себя всё.       Он оставался в душе, пока не пошла прохладная вода и он не почувствовал, что у него пересохло во рту.       Обернув полотенце вокруг талии, Драко решил утолить жажду, прежде чем одеться. Он спускался вниз по лестнице и был уже на полпути, когда обнаружил Грейнджер, сидящей на пуфике. Он чуть не выругался вслух, но не хотел, чтобы она его заметила.       Она всё ещё была в цвете.       Драко подумал было о том, чтобы развернуться и прокрасться обратно вверх по лестнице, но нет. Это был его дом, чёрт возьми. В конце концов, он всё ещё был Драко Малфоем. Поэтому он собирался сделать то, что планировал, и если… Он на мгновение оторвался от своих мыслей, когда она ущипнула себя за переносицу, закрыла глаза и сделала несколько успокаивающих вдохов.       Что ж… О, чёрт, он отвлёкся.       Её всё ещё окружала та аура, которую он заметил, когда вошёл в ресторан несколько месяцев назад. Это было сильнее и ярче, может быть, потому, что она была единственной цветной вещью, но было что-то другое — что-то другое в ней, что выходило за рамки её физических отличий.       — Что ты здесь делаешь? — он был слишком невозмутим для того, кто стоял в одном влажном полотенце.       Она чуть не вскочила со стула, когда увидела его, а потом её глаза расширились:       — Оу! Я…       Она покраснела? Да, верно. Драко ухмыльнулся бы, но он этого не сделал, что было странно, потому что он был всего в нескольких секундах от того, чтобы порадоваться её дискомфорту. Было почти трагически комично, что Гермиона Грейнджер, которую точно нельзя было назвать невинной, почти стыдливо покраснела при виде него в полотенце.       — Ты что?       — Я-я… — Гермиона успела пройти половину комнаты. — Почему ты не одет?       — Это мой дом, — Драко был немного раздражён этим разговором — и к тому же ему было холодно.       — Т-ты мог бы, хотя бы, надеть что-то из одежды.       — Я не ждал гостей.       Она открыла рот, затем закрыла его и уставилась на него.       Драко ещё никогда не был таким напряжённым и неловким рядом с кем-то, каким был рядом с Гермионой. Никогда. Это было практически несвойственно ему, и он ненавидел это. Он бы ненавидел и её, потому что она была источником, но не мог. В конце концов, ненависть была только у него в голове.       — Почему ты так на меня смотришь? — он скрестил руки на груди. По большей части его тело было сухим, но ему по-прежнему было холодно, и он всё ещё отказывался отступать первым.       — Тебе следует одеться, — её голос звучал странно, когда она отвела взгляд. — Я пойду приготовлю немного вина…       И она ушла. Она практически выбежала из комнаты, как будто за ней гнались Пожиратели Смерти. Драко начал что-то говорить явно взволнованной Грейнджер, но всё, что он мог сделать, — это покачать головой. Общеизвестный факт, что она почти не пила. Он стоял там около минуты и слушал, как она гремит посудой у него на кухне.       Она дважды выругалась и разбила стакан к тому времени, как он поднялся по лестнице.       Женщины.       И вслед за этим словом последовали мысли о сексе и отношениях.       Отношений и секса у него было в изобилии на протяжении многих лет, настолько, что ему хватило их обоих — ладно, может быть, не секса; в конце концов, он был мужчиной. Но отношения были сильно переоценены. Ну, ладно, это было правдой лишь отчасти. Психическое заболевание его отца, безусловно, сыграло свою роль в том, что он не узнал, что такое настоящие отношения… или дело было в настоящих женщинах, которые прошли мимо него.       Вероятно, это было последнее — или какой-то странный гибрид между двумя вариантами.       Драко застегнул рубашку и идеально заправил её в черные брюки. Призвал галстук.       Он встречался только с одним типом женщин: красивые и откровенно глупые. Но, честно говоря, они идеально подходили для того времени в его жизни, когда давление было огромным и ему не нужно было, чтобы кто-то расспрашивал его. Глупые женщины никогда не видели между строк, никогда не задавали вопросов и никогда не заботились ни о чём, кроме его галлеонов. Было легко им угодить и легко от них отказаться.       Но теперь они были ему ни к чему.       Со смертью отца пришла не просто боль, но и освобождение. Драко был волен найти кого-то, кому не нужно было лгать или что-то скрывать от него. Он мог быть честным… или нет. Возможно, это не самая лучшая идея. Если он хотел быть честным в своём настоящем, то он должен был быть честен и в своём прошлом, но это было то, что он предпочёл бы оставить там, где оно было… В прошлом.       Однако Грейнджер… Драко застыл. Откуда, чёрт возьми, взялось её имя? Они не были вместе, что бы ни говорили слухи. Он даже не мог допустить мысли о том, чтобы встречаться с ней, потому что это было слишком… он не знал, что это было, но это было ненормально.       Драко сел, надел носки и ботинки и убедился, что его чёрная мантия безупречна. Приведя в порядок волосы, Драко, довольный своим внешним видом, спустился вниз. Грейнджер расхаживала перед камином. Она не пила, но, очевидно, ещё не пришла в себя. Его ждал бокал эльфийского вина. Он успел сесть, взять бокал и отпить из него, прежде чем она наконец заметила его:       — О, ты одет.       — Очевидно, — протянул Драко. — Чего ты хотела, Грейнджер? — грубо спросил он, но в его голосе не было привычной резкости.       Она посмотрела на него; её щеки всё ещё были слегка розовыми:       — Мне нужно, чтобы ты пошёл со мной.       К своему собственному удивлению, он не сразу отказал ей:       — Куда?       — Вернуть кое-что твоей матери.       Часть третья: Друг семьи.       Гермиона крепко сжимала в кулаке свою палочку, пока шла по длинному коридору поместья Малфоев.       Конечно, здесь не было угроз, таящихся в тени, и она всё ещё находилась на первом этаже, но воспоминания о том, чем закончилась последняя прогулка в одиночестве по этому огромному дому, держали её в напряжении.       Её не радовала тишина.       Где все?       Они пропустили ужин, но Нарцисса всегда сидела в гостиной или холле после трапезы; Гермиона не ожидала, что все просто исчезнут — не тогда, когда в поместье находились дяди Драко. Помимо того, что на некоторые комнаты была поставлена защита от их вторжения, Блейз и его надёжные друзья-авроры явно следили за ними с тех пор, как те прибыли в страну.       Гостиная, в которую она попала, выйдя из камина, была пуста, и это заставило её отправиться на поиски. Проходя одну пустую комнату за другой, она замедлила шаг, а её разум, хотя и оставался настороже, изучающе блуждал по воспоминаниям последних нескольких дней.       Гермиона почти перешла на автопилот с тех пор, как оставила Рона в гостиной.       У неё не было ни минуты, чтобы подумать. Возможно, это была не самая здоровая реакция, но она с головой ушла в помощь Нарциссе и Драко — настолько, что часто поздно возвращалась домой к раздражённому Аполлону, которого ей приходилось усиленно нежить, чтобы вернуть его расположение. Она так долго жила в пузыре добровольного одиночества. Но теперь она ненавидела одиночество. Гермионе не нравились мысли о ненависти к себе, которые посещали её, когда она была одна, — например, что она не заслуживает иметь таких хороших друзей.       Друзья.       Произносить это слово с каждым разом становилось всё легче. У неё были друзья. Люди, которые заботились о её благополучии и хотели быть рядом; они были у неё всегда, но состояние, в котором она была раньше, не позволяло увидеть или оценить это. Но не теперь. Гермиона будет ценить их, доверять им и поднимать, если они когда-нибудь упадут.       И Драко сделал именно это. Он упал. Всерьёз. Это было такое горе, которого она не ожидала. Она думала, что он будет спорить и прогонит её, но произошло совершенно иное.       Исчезли притворство, маски, безразличие и дистанция между ними.       Когда всё перевернулось с ног на голову и его мир рухнул, всё изменилось так резко, что Гермиона до сих пор не могла прийти в себя. Блейз был тем, кто первым сказал ей проверить Малфоя, но она была уже на полпути к камину, прежде чем он успел произнести всё предложение. Она не ожидала найти его таким сломленным, но он был там, посреди руин своей прежней жизни, с пустыми и потерянными глазами. И когда она прочитала письмо, её сердце буквально разорвалось от боли за него. Драко — настоящий Драко — так крепко прижимался к ней, дрожал, плакал и горевал.       Через несколько часов после того, как совы обрушились на его дом, он погрузился в беспокойный сон, положив голову ей на колени, а Гермиона по-новому взглянула на Пэнси. Было мучительно и невероятно тяжело наблюдать, как он ломается, но ещё труднее было быть его опорой в этот момент.       И Пэнси сделала это дважды, для неё.       Гермиона открыла другую дверь и… обнаружила ещё одну пустую комнату. Она нахмурилась, закрыла тяжёлую створку и пошла дальше по коридору. Малфой-Мэнор представлял собой лабиринт комнат и коридоров, и она сказала себе, что это был последний раз, когда она рискнула пройти через особняк.       Гермиона искренне верила, что, как и с Нарциссой, с Малфоем в конце концов всё будет в порядке. Ему только нужно было кое-что преодолеть, и письмо было идеальным началом. Похороны его отца и всё, что с ним связано, сегодня стали ещё одним большим шагом, который Драко сделал самостоятельно. Она не знала, о чём он думал, но он был погружён в свои мысли, когда закапывал могилу Люциуса, бормоча что-то себе под нос.       Когда он закончил, то выглядел так, словно только что завершил восхождение на Эверест. Хотя по какой-то неизвестной причине он смотрел на неё с растерянностью и потрясением, в его глазах было что-то ещё.       Облегчение.       Малфой преодолел препятствие; по-видимому, первое из многих.       Но разве не все они сталкивались с трудностями, которые им нужно было преодолеть? Гермиона всё ещё боролась со своими демонами, всё ещё переживала, и по-прежнему чувствовала невероятное количество ненависти к себе и боли — боли, которая, казалось, только умножилась в последнее время, несмотря на то, что внешне она выглядела получше. Но это было нормально. Боль стала частью того, кем она была; она стала её основой, чем-то, за что она могла ухватиться, когда всё катилось к чертям. Она стала символом разбитого сердца и разочарований, с которыми столкнулась Гермиона, ситуаций, над которыми она поднялась, уроков, которые она усвоила, и потерь, которые заставляли её сердце сжиматься.       Однако, сама того не осознавая, Гермиона также открыла двери в свою жизнь — и своё сердце — и позволила войти другим. И хотя это пугало, она знала, что не сможет прожить полноценную жизнь без чего-то такого глубокого и значительного, как любовь. Она так сильно и так много любила; она безвозмездно отдала своё сердце стольким людям в прошлом. Рисковала всем во имя этого. Была наивна в отношении любви и даже близости. Но на пути к выздоровлению она обрела мудрость.       У неё будут границы.       Она будет действовать постепенно.       Она будет принимать взвешенные решения.       Гермиона была готова завернуть за угол тускло освещённого коридора, однако звуки одного сердитого и одного спокойного голоса остановили её.       — Ни за что этот сопляк не станет управлять семейным бизнесом. Это…       — Пусть делает, что ему заблагорассудится; всегда есть способы контролировать и принуждать его. В нём слишком много от матери. Он чересчур мягкотелый.       Гермиона сделала несколько гигантских шагов назад, но было слишком поздно прятаться в ближайшей комнате. Гермионе понадобилась миллисекунда, чтобы взять себя в руки, расправить плечи и придать лицу отсутствующее выражение, прежде чем родственники Драко вышли из-за угла.       Часть её думала, что они не остановятся, потому что, по их мнению, она была недостойна даже грязи под их ногами. Но её предположение оказалось неверным, поскольку двое мужчин остановились, увидев магглорождённую ведьму… одну. Как раз так, как им и хотелось, подумала Гермиона. Она наблюдала с совершенно спокойным и пустым выражением лица, как ухмылки на лицах Эмиля и Геспера Малфоев превратились во что-то гораздо более зловещее.       Тем не менее, она не дрогнула. Наоборот, она смело смотрела им в глаза.       Эмиль Малфой был самым младшим из братьев и к тому же самым злым. Гермиона считала, что он имеет полное право злиться. Вероятно, всю жизнь ему приходилось быть в тени братьев. Скорее всего, он использовал свой гнев, чтобы самоутвердиться и напомнить братьям о своём существовании. Конечно же, он заговорил первым:       — Смотри, куда идёшь, грязнокровка.       Гермиона отказалась попадаться на приманку:       — Прошу прощения.       — «Прошу прощения»? Эта маленькая девчонка сошла с ума! Ты знаешь, кто мы такие?       — Да.       — Ты в поместье Малфоев, поганая грязнокровка. Прояви уважение.       Гермиона просто стояла, демонстративно держа палочку наготове.       Насмехающийся Эмиль Малфой был невысоким, бледным и полным мужчиной с серыми глазами и редеющей линией волос, которая обнажала молочно-белую кожу головы. У Эмиля были короткие и толстые конечности, которые не соответствовали его типу телосложения и придавали ему ужасно неуклюжий вид. Казалось, что отличительной чертой мужчин из рода Малфоев было отсутствие волос на теле. Эмиль же с его пышной светлой бородой явно был исключением.       — Нечего сказать, грязнокровка? — он искривил губы в усмешке.       Это была его единственная малфоевская черта.       Драко как-то сказал, что Эмиль напоминает ему Питера Петтигрю, за вычетом хныканья и серебряной руки. И в этот момент Гермиона была с ним согласна. Он выглядел так, как будто принадлежал к семье Малфоев лишь формально.       — Если бы вы указали мне направление к гостиной, где все собрались, это было бы…       — Я не какой-то грёбаный домашний эльф — о, подожди, ты ведь знаешь, что такое домашний эльф, верно? Или ты слишком…       — Я не советую тебе заканчивать это предложение, Эмиль, — жёстко сказала ему Гермиона.       — Ты ещё смеешь произносить моё имя! — Гермиона лишь уставилась на него так, как будто у него были проблемы с психикой, а пухлый волшебник посмотрел на своего брата: — Ну, ты только взгляни на это, Геспер? Маленькая дрянь, которой нужно преподать урок хороших манер, — и даже когда он угрожал ей, она видела, что он смотрит на своего старшего брата снизу вверх, ожидая его одобрения.       Гермиона чуть не рассмеялась, глядя на это жалкое зрелище.       И это был человек, у которого хватало наглости разглагольствовать о том, что Драко Малфою не место в семье каждый раз, когда они оказывались в одной комнате. Забавно, но это он был настоящим чудаком, как по внешности, так и по успехам. Эмиль был единственным из братьев, кто не зарабатывал собственные деньги вне семьи. Подобно тому, как он зависел от одобрения своего брата, чтобы решить, причинять ей вред или нет, Эмиль зависел от акций успешного семейного бизнеса в качестве своего дохода.       — Ну, ну, Эмиль, не нужно быть грубым, — наконец раздался холодный голос Геспера Малфоя, старшего из ныне живущих братьев, — в конце концов, она друг семьи.       — Мерз… — проворчал Эмиль.       Геспер язвительно оборвал его:       — Достаточно.       Пухлый мужчина замолчал без малейшего сопротивления.       Если кто и напоминал Гермионе Люциуса в его лучшие годы, так это Геспер Малфой. На самом деле, он был так похож на покойного волшебника в расцвете его сил, что она ахнула, когда впервые увидела его. Единственное, что отличало братьев — глаза Геспера: они были голубыми, а не серыми. Ещё один момент — Геспер Малфой был социопатом. Для него не составляло труда убить человека и уйти, как будто не произошло ничего необычного. Драко признался, что Геспер пугал его до смерти, когда он был ребенком; это было до того, как он понял, что дядя не убьет его, потому что он являлся членом семьи.       Его мало что останавливало от убийства Гермионы — только Непреложный Обет, который он дал.       И тот факт, что у него не было палочки.       — Мисс Грейнджер, что мы можем для вас сделать? — спросил Геспер Малфой, демонстрируя самый вопиющий пример поверхностной обходительности, который она когда-либо видела. Но выражение его лица заставило её кровь застыть в жилах. В его голосе была значительная доля очарования, но враждебность, скрытая за словами, настораживала сильнее, чем то, что он произнёс вслух.       — Я ищу всех остальных, — Гермиона должна была оставаться уверенной в себе. Геспер чувствовал запах страха.       Он любил это, жаждал этого, и становился неумолимым, как только чувствовал его. По словам Драко, именно поэтому они с Эмилем были так близки: младший брат боялся его и выполнял его приказы, если тот просил. Геспер прекрасно умел эксплуатировать людей, получать то, что хотел, и избавляться от них, когда заканчивал. В молодости он продал свои акции и сколотил состояние, соблазняя богатых наследниц, женясь на них и затем убивая, — хотя факт убийств не был доказан, потому что тела так и не были найдены.       К счастью, в настоящее время он был холост.       — Что ж, — протянул Геспер, — они прямо за углом, в конце коридора.       Он лгал, и Гермиона находила это жутко удивительным, потому что когда Геспер лгал, то был спокоен и притворялся искренним. Лгунья всегда могла распознать неправду, но ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать это — настолько он был хорош. У каждого было что-то, что его выдавало. Драко нервничал, Пэнси не могла смотреть ей в глаза, а Блейз… ну… он лгал ей не так часто, как его лучший друг. Гермиона полагала, что у Малфоя были на то свои причины, но она была уверена, что он не социопат.       Всё, что она знала в тот момент, — это то, что она не собирается идти в ту комнату.       — Хотите, чтобы мы вас сопроводили? — Геспер мягко улыбнулся.       — Нет, спасибо.       — Но мы настаиваем, — он сделал ударение на последнем слове, чтобы скрыть скрытую угрозу.       — Разве? — Эмиль выглядел ошеломлённым.       — Конечно, ведь мы бы не хотели, чтобы что-нибудь случилось с… — Геспер мудро подбирал слова, — магглорождённой.       Гермиону не впечатлили его убеждения:       — Я вполне способна дойти самостоятельно.       — Нет необходимости быть упрямой, мисс Грейнджер.       — Но есть причина быть настороже.       — Настороже? — он выглядел слегка обиженным, но в его стальных голубых глазах был злой блеск. — Я лишен палочки и не могу причинить вред, так как связан Обетом.       — Тогда позвольте мне пройти.       — Мы отведём вас к ним.       — Я не дура.       — О, конечно нет. Я слышал всё о вас, Гермиона Грейнджер. Самая яркая ведьма поколения. Обладательница Ордена Мерлина первой степени. Героиня войны. Как с такими данными кто-то может считать вас глупой, — это было скорее утверждение, чем вопрос. — Я понимаю, почему мой племянник так привязан. Не думаю, что он знает, что вы станете его погибелью.       Гермиона прищурила глаза:       — Высокомерие станет вашей.       В глазах Геспера Малфоя что-то блеснуло. Очаровательная улыбка сменилась хмурым взглядом, и всё его поведение резко изменилось. Представление закончилось — он знал это, знала она, и только Эмиль был в растерянности. Гермиона заставила себя не вздрогнуть, когда правая рука Геспера потянулась к ней, но когда он остановился, едва не схватив её за шею, она слегка расслабилась. Он не мог причинить ей боль; он не мог прикоснуться к ней, но это не означало, что он не опасен. Его пальцы напряглись, чтобы схватить Гермиону, причинить ей боль и втянуть в свою извращённую игру. И он мог тянуться и тянуться, вывихнуть плечо из сустава или вытянуть пальцы так далеко, как только мог, но сила Обета не поддавалась ему. Дико расстроенный волшебник опустил руку, сильно нахмурившись.       — Я не могу прикоснуться… — а потом он улыбнулся. И это было странно. Геспер посмотрел на своего младшего брата: — Но можешь ты, Эмиль.       Серые глаза дородного волшебника расширились.       — Ты хочешь подчинить его себе? — спросил Геспер. — Лучший способ контролировать его — это страх.       Палочка Гермионы уже была у шеи Эмиля:       — Даже не думай об этом, — её голос был низким и угрожающим. — Я знаю двадцать семь заклинаний, которые одним махом отделят твою голову от тела. Хочешь демонстрацию?       Геспер оставался невозмутимым:       — Она слишком благостная, чтобы довести дело до конца.       — Говорят, что если ты используешь Смертельное Проклятие один раз, то сможешь сделать это снова…       Эмиль сглотнул.       Гермиона постучала кончиком палочки по его подбородку, бросая ему вызов.       Эмиль злился, потел и ругался. Ему не нравилось его нынешнее положение. Застрял между грязнокровкой и его бессердечным братом — невозможная ситуация. Его губы дрогнули:       — Мерзкая поганая грязно…       — На твоём месте я бы не продолжала, — раздался почти преувеличенно жизнерадостный голос Пэнси Паркинсон. — Это не то слово, которое обычно используется в цивилизованном разговоре.       Раскрасневшееся лицо толстого волшебника внезапно побледнело.       — Ты в порядке, Гермиона? — осторожно спросила её подруга.       — Да. Где твоя палочка?       — В середине его спины, готовая нахуй вырвать из него позвоночник, если он хотя бы вздохнёт не так.       Геспер резко повернулся к девушке:       — Ты бы защитила эту грязь? — на его лбу проступили вены.       — Ценой своей жизни, — свирепо ответила Пэнси и обхватила Эмиля, и в этот момент Гермиона была уверена, что приняла правильное решение, назвав Пэнси своей подругой. Она была самой лучшей из всех, что у неё были; она доказывала это снова и снова. Гермиона схватила за руку свою лучшую подругу и медленно обошла пухлого волшебника, который с усмешкой смотрел на них. Её палочка всё ещё была направлена на него, на всякий случай.       — Так ты предательница крови!       — Полагаю, что да, — усмехнулась Пэнси, когда они медленно начали пятиться, готовясь быстро уйти. — Но я чертовски горжусь этим, — шаг за шагом они продвигались назад, в противоположном направлении, откуда пришли братья. — О, и к твоему сведению, — Пэнси подняла палочку повыше в тот момент, когда Гермиона благополучно скрылась за поворотом, — твоя встреча с Драко состоится в старом кабинете Люциуса примерно через тридцать минут. Позаботься о том, чтобы не заблудиться. Я бы не хотела, чтобы ты опаздывал.       И они ушли.       Часть четвёртая: То, что ей было нужно.       Прежде чем они вошли в гостиную, где находилась Нарцисса, Пэнси обняла Гермиону, и именно тогда Гермиона позволила себе пошатнуться и задрожать от случившегося.       — Ты в порядке? Они не…       — Нет, благодаря Непреложному Обету и тому, что Эмиль медлил, они не причинили мне вреда. Как ты узнала, что нужно..?       — Охранные чары предупредили Нарциссу о твоём прибытии, но когда тебя не было слишком долго, она послала меня за тобой. Блейз ушёл вскоре после ужина, чтобы подготовиться. Где Драко? У него встреча…       — Он скоро будет здесь. Он был немного занят.       Пэнси не задавала вопросов о местонахождении волшебника, она сомневалась в здравомыслии Гермионы:       — Ты уверена, что с тобой всё в порядке?       — Всё хорошо. Не говори об этом Нарциссе, я не хочу её беспокоить.       Она вздохнула:       — Ладно, но…       — Я просто немного потрясена, вот и всё.       — До этого ты не казалась потрясённой.       — Геспер чует страх.       — Как чёртов пёс. Как ты… Драко сказал тебе?       Гермиона кивнула:       — В ту ночь, о которой я тебе говорила, когда…       — …Когда Поттер рассказал Джинни Уизли о Мэтью. Подожди, пока я не… — Гермиона строго посмотрела на неё. Пэнси слегка смягчилась: — Он заслуживает отличного сглаза, Гермиона.       — Пэнси…       — Или проклятия.       — Не намного лучше.       — Я могу пнуть его?       Гермиона покачала головой:       — На этом фронте тихо уже некоторое время. Похоже, они всё обсудили. Возможно, всё кончено. Теперь это не тайна, и, надеюсь, мы сможем двигаться дальше.       Но она не ослабляла бдительности.       Пэнси не выглядела убеждённой, но ничего не сказала. Когда Гермиона толкнула дверь в большую гостиную, Нарцисса сидела на диване, занимаясь своим последним хобби — волшебным вязанием. Люциус, казалось, хорошо подготовился к смерти — было почти тревожно от этого. Он оставил письма жене и сыну слишком заранее, чтобы это могло быть простым совпадением.       И хотя она много раз читала письмо Драко, его мать была довольно молчалива по поводу своего. Но у Гермионы было хорошее представление о инструкциях в нём. Люциус Малфой велел Драко избавиться от своих обид по отношению к нему и освободиться; вполне логично, что он сказал своей жене что-то вроде: «Найди счастье, попробуй что-то новое, не скорби вечно, двигайся дальше, совершенствуй навыки и чини сожжённые мосты».       Нарцисса была полна решимости выполнить последние приказы своего мужа. Было много вещей, которыми Гермиона восхищалась в матери Драко, но больше всего она восхищалась её стойкостью. Она не знала, было ли это врождённым или приобретённым, но Нарцисса обладала способностью восстанавливаться практически после чего угодно. Она была скорбящей вдовой, но, несмотря на свои страдания, ей удалось сохранить самообладание, силу и достоинство. Но бывали моменты, когда Гермиона видела затаённую печаль.       — Я приношу свои извинения за то, что не пришла на ужин. Нас задержали.       Вздрогнув, Нарцисса обернулась, увидела Гермиону, стоящую у двери рядом с Пэнси, и поднялась, чтобы обнять её:       — Не нужно извинений, — что-то заставило её глаза слегка вспыхнуть. — Драко здесь, — она нахмурила брови, — с двумя гостями, которых чары поместья не узнают — вероятно, адвокаты для встречи, — наступило молчание, после чего Нарцисса пожала плечами и повела Гермиону к дивану, где та села между двумя ведьмами.       Пэнси положила голову на плечо Гермионы:       — Как у вас дела?       Нарцисса слабо улыбнулась:       — Делаю всё, что в моих силах.       — Вы же знаете, всё будет хорошо, — сказала ей Пэнси, на мгновение подняв голову, чтобы посмотреть на женщину, которая была для неё практически матерью в течение многих лет, — и мы будем здесь ради вас.       Нарцисса поднялась со своего места на диване и остановила зачарованное вязание. Она стояла к ним спиной и смотрела на движущуюся картину над камином с изображением ангела, когда произнесла:       — Но у вас двоих есть свои собственные жизни, и я не могу забрать это у вас. Мне нужно время, вот и всё. Мне нужно время и отвлечение. Я заботилась о Люциусе в течение многих лет, надеясь, что ему станет лучше, и… — Нарцисса глубоко вздохнула, — и мне нужно заполнить пустоту, которую он оставил после себя.       Гермиона услышала, как дверь в гостиную медленно и со скрипом открылась, и девушка оглянулась, кивнула головой и сказала:       — Может быть, это не всё, что вам нужно.       Пэнси, которая проследила за её взглядом, когда она оглянулась, подавила тихий вздох.       — Что ты имеешь в виду? — Нарцисса по-прежнему смотрела на прекрасную картину.       — Может быть, вам нужен кто-то, кто был бы как семья.       Старшая ведьма довольно легкомысленно отмахнулась от неё. По крайней мере, Гермиона увидела, откуда это у Драко.       — У меня есть семья. У меня есть Драко. У меня есть вы двое и…       — Но как насчёт сестры? — спросил незнакомый голос.       Нарцисса мгновенно замерла.       Гермиона не могла видеть её лица, но женщина буквально окаменела. Первое, чем она пошевелила, была её голова; Нарцисса слегка покачала ею, как будто не хотела — нет — не могла поверить, чей голос она услышала.       Это может закончиться очень плохо и вскрыть множество ран, либо это может стать для неё лучшей вещью во всём мире. Наблюдая за реакцией Нарциссы сзади, Гермиона искренне надеялась, что это будет последнее. В кои-то веки она молилась всем силам, в которые верила, а в некоторые и не верила, чтобы что-то в чьей-то жизни изменилось к лучшему.       — Не может… нет.       Нарцисса заметно дрожала, глядя на свою сестру Андромеду, стоящую в дверях с Драко и голубоволосым мальчиком Тедди, который застенчиво уткнулся лицом в бабушкину мантию.       — Это я, Цисси, — когда она сделала первый шаг, в её глазах стояли слёзы. Маленький мальчик остался позади и уставился на Драко комично широко раскрытыми глазами. Его волосы стали того же оттенка, что и у Драко, пока сам мужчина не посмотрел вниз, дважды моргнул и сдержал улыбку. Он присел на корточки перед Тедди, так что они оказались почти лицом к лицу, и прошептал ему на ухо что-то такое, от чего его волосы стали фиолетовыми; что-то, что заставило его посмотреть прямо на Гермиону.       Ноги Нарциссы, казалось, примёрзли к полу.       Гермиона узнала, что они не виделись с рождественских каникул на шестом курсе Нарциссы. Андромеде было восемнадцать, когда она сбежала, чтобы выйти замуж за любовь всей своей жизни — магглорождённого. Нарцисса была единственной, с кем она удосужилась попрощаться. Беллатриса становилась всё более опасной по мере того, как шли месяцы, но Нарцисса была другой.       Хотя она и верила в элитарность чистокровных, её отталкивало кровопролитие Волдеморта. Именно она плакала и отказывалась взять кольцо Блэков, которое Андромеда отдала добровольно. Нарцисса умоляла её не уходить, и когда Андромеду не удалось убедить остаться, младшая из дочерей Блэк тайно спрятала маленькую сумочку с галлеонами в багаже своей сестры. Если бы её поймали, то изгнали бы из высшего общества, но ей было всё равно.       Гермиона не знала, почему они не возобновили связь после войны, причины не были объяснены, но она догадывалась, что у обеих были свои предположения. Возможно, там был ещё и страх.       — Но как?       Андромеда и Гермиона встретились взглядами.       — Вообще-то, я связалась с Гермионой сегодня утром. И она пришла с Драко… — она бросила нежный взгляд через плечо на племянника, с которым впервые встретилась сегодня.       Драко колебался, когда Гермиона наконец сказала ему, куда они на самом деле идут, но остался, хотя ему и было неловко. Он даже ответил на некоторые вопросы Андромеды о его матери и обстоятельствах смерти отца. Это было немного, но это было больше, чем Гермиона когда-либо ожидала. Вероятно, они никогда не будут близки, но они были семьей, и Драко уважал её роль как члена этой семьи.       Гермиона слегка улыбнулась Драко, и он мгновение непонимающе смотрел на неё, прежде чем кивнуть в ответ. Затем он выскользнул из комнаты и отправился на встречу со своими дядями.       Гермиона молча пожелала ему удачи.       Андромеда осторожно, шаг за шагом, приближалась к сестре.       — Но почему?       Андромеда остановилась:       — Я получила кое-что от Люциуса.       Гермиона не знала, чей вздох был громче: у Нарциссы или у Пэнси.       — Сова доставила его четыре дня назад, но я… — её голос дрогнул. — Я не знала, что делать.       Нарцисса с тревогой сократила расстояние между собой и своей старшей сестрой:       — Что… что там было?       Андромеда была похожа на Беллатрису больше, чем Гермиона когда-либо хотела признать, но её лицо было мягче. Она потянулась в карман своей мантии и достала кольцо, которое показывала Гермионе всего несколько часов назад. Её старое фамильное кольцо Блэков. Кольцо, которое Люциус взял у жены из шкатулки с драгоценностями и вернул законной владелице в знак дружбы.       Это простое действие не только помогло Драко узнать больше о его отце, но и заставило Гермиону задуматься об этом человеке. Вещи не всегда были такими, какими казались. Он не был хорошим человеком, но и не был воплощением зла. Люциус совершил много ошибок, которые в конечном итоге разрушили бы его жизнь и жизни тех, о ком он заботился, но и Гермиона тоже.       Она была поражена властью, которую грехи имели над людьми. Это было слово, которое можно было сказать за секунду, и действие, которое можно было совершить за мгновение, но после того, как оно было сказано и сделано, могли потребоваться годы, чтобы устранить последствия. Люциус Малфой в своей жизни совершал грехи во имя предрассудков и потому, что считал, что поступает правильно.       Гермиона, как и все остальные, думала, что он был плохим человеком.       Некоторые люди говорили, что он заслужил смерть.       Заслужил.       Но она тоже совершала грехи, потому что считала, что цель оправдывает средства. Заслужила ли она то, что случилось? Чем больше Гермиона думала об этом, тем больше терялась в догадках. Лучше было бы спросить: заслужил ли Люциус то, что случилось с ним в Азкабане? Это было легко: нет. И, возможно, это был ответ на её первый вопрос. Гермиона не так уж сильно отличалась от него, а он не так сильно отличался от любого другого человека.       Грех есть грех. Они оба совершали их. Люди изначально несовершенны и иногда делают неправильный выбор; никто не имеет права осуждать. И Гермиона задавалась вопросом, может ли кто-нибудь действительно судить Люциуса Малфоя; в конце концов, никто не знал этого человека. Все поняли его неправильно, Драко больше всего, но Люциус и не дал никому возможности понять его правильно.       Но Люциус, похоже, сделал кое-что, чего не смогла Гермиона.       Он простил себя.       И если он смог простить себя, возможно, однажды она тоже сможет.       Нарцисса взяла кольцо из рук сестры и уставилась на него со слезами на глазах.       — Там было ещё и письмо, — тихо сказала ей Андромеда, после того как велела маленькому Тедди сесть рядом с Гермионой.       Её голос был сдавленным:       — Что там было написано? Что он…       — Ты нужна своей сестре…       Нарцисса уткнулась лицом в изгиб шеи сестры и заплакала.