Сломленная / Broken

      Часть первая: Искусство отпускать       7 мая       Гермиона перестала читать.       Было еще много всего, но на сегодня она закончила. Она массировала виски и делала заметки, работая над хронологией событий за обеденным столом. Гарри случайно нашел первое из писем, которыми обменялись Парварти и Джинни, а остальные были засунуты в хлебницу, которой они никогда не пользовались. Он нашел их, сделал копии и принес в дом Гермионы, пока она собирала все воедино.       Оказалось, что они были и правы, и неправы.       И все же чего-то не хватало.       Гарри был прав, когда сказал, что Джинни не соучастница; что она не дала Парвати то, что ей было нужно, чтобы найти свидетельство о рождении Мэтью. Она нашла его сама — и ее метод был, в лучшем случае, сомнителен. Но он тоже ошибся. В ответ на первое письмо Джинни попыталась солгать, и та пригрозила, что напишет в прессе о периоде зачатия, который был слишком близок к правде, и Джинни уступила.       Она отдала Парвати все письма, которые Гермиона писала ей на протяжении многих лет, фотографии, которые она присылала, а также название и адрес места, где она жила и работала. Скорее всего, это было лишь для отвода глаз, но, по правде говоря, она дала ей именно то, что было нужно. Джинни, вероятно, думала, что на этом история закончится, но письма не прекращались, а Уизли не переставала отвечать. Когда Парвати начала выяснять имя отца, Джинни сказала, что он от Рона, во что та не поверила, потому что Гермиона исчезла с лица земли.       Так Малфой оказался втянут в эту переделку.       Джинни прикинулась дурочкой, а Парвати нужен был отец. Все просто.       И вот тогда она стала соучастницей — когда предложила использовать Малфоя и начала плести историю о романе после войны, которая была полной чушью. Они с Драко становились все ближе по мере подготовки к послевоенному суду над Малфоем, на котором она и Гарри давали показания, и заканчивая рождением Мэтью. Были использованы такие слова, как похоть, ложь, семейные тайны, фанатизм и чувство безопасности. В качестве доказательства они даже привязали это к ее ранее опровергнутой истории о том, что они вместе были в Париже.       Но какой бы хлипкой ни была эта история, Гермиона знала правду.       Это должно было стать сенсацией.       Чертово крушение поезда во всей красе.       В конце концов, люди любят хорошие истории — даже если они не являются правдой.       Она сложила последнее письмо довольно небрежно.       Ключом к спекулятивной журналистике, на которой специализировалась Парвати, было максимально приблизиться к истине, не вдаваясь в подробности. Это было нормально — иметь большие пробелы, потому что впоследствии можно было написать новые истории для ее жадных читателей. Немного дезинформации здесь, немного слухов там, несколько фотографий и вуаля. История. Джинни использовала Малфоя, чтобы отвлечь Парвати от правды, но она не понимала, что ее ложь заставит Гермиону действовать.       Джинни не могла переписать историю. Она не могла одновременно тащить Гермиону по грязи и защищать Гарри. Потому что у правды есть забавный способ давать о себе знать, несмотря на то, что она находится под замком. Парвати была слишком близко, и стоило кому-то еще указать на очевидные недостатки, как правда показала бы свою уродливую голову.       Одна щель в броне — и все разлетится на куски.       Гермиона знала это лучше, чем кто-либо другой.       Она отложила свою хронологическую таблицу и села за перо, оглядываясь по сторонам и хмурясь.       В комнате царила затхлая тишина, и ей это не нравилось. Пэнси и Лаванда тихо беседовали в гостиной. Блейз отправился по камину в дом Симуса и Лаванды, чтобы помочь разложить все, что передала им Гермиона. Гарри сидел с ней за столом и жевал ногти, читая письма. Даже Аполлон просто сидел рядом со столом, вылизывая лапу.       Тишина сводила с ума.       Она посмотрела на Гарри.       — Что ты хочешь делать? — это был вполне разумный вопрос, но она все равно чувствовала себя странно от того, что задала его.       Он резко поднял голову, поправляя очки отточенным движением пальца.       — Ты о чем?       — О статье, — сказала Гермиона, — Если это всплывет и кто-нибудь… — она сделала жест рукой, — Каков наш план?       Потому что у них должен был быть еще один, а в основе всего этого лежал их с Гарри тяжкий крест.       — Мы можем сказать правду, но я не думаю, что от этого станет лучше.       Гермиона задумчиво нахмурилась.       Он был прав. Это будет скандал века и она учла это, когда уезжала. Если бы Гарри не был тем, кем он был, и если бы они не были героями, которыми они являлись, это не имело бы значения. Если бы они были обычными людьми, возможно, она бы вообще не уехала. Но она выбросила из головы мысли «а что, если». В конце концов, независимо от того, кем они были, они все равно имели право на личную жизнь и на то, чтобы результат подростковой неосторожности не становился сенсацией ради прибыли. Мэтью заслуживал большего. Но если бы это всплыло, смогла бы она это сделать? Могла ли она, так сказать, спустить курок?       Карточный домик рухнет на нее больше, чем на Гарри, потому что женщин судят более сурово. Это просто факт, пусть и устаревший. Она знала, что они будут говорить о ней, какими словами ее будут называть, и какое клеймо ляжет на нее. В конце концов, «Алая буква» также была социальным символом, и Гермиона знала, что бы она сделала, если бы возникли такие обстоятельства.       Пэнси вошла в столовую, где они сидели. Она стояла в дверях, рассматривая все письма на столе, над которыми Гермиона провела большую часть вечера.       — Как у вас тут дела? — спросила Паркинсон. Она даже не взглянула на Гарри.       Ни для кого не было секретом, что, несмотря на попытки Гарри и Гермионы навести мосты, без любви не обошлось. У них с Блейзом были рабочие отношения. Что касается Драко и Гарри, то они достигли некоторого молчаливого взаимопонимания, благодаря которому Поттер больше не усмехался при одном упоминании имени Малфоя. Единственным человеком, к которому он действительно испытывал презрение, была Пэнси, и то только потому, что она открыто выражала свое недоверие к нему. Они просто терпели друг друга ради Гермионы.       — Все хорошо. Я почти закончила просматривать письма Джинни.       — Лаванда только что ушла с Чейзом, — это был способ Пэнси сказать, что уже поздно.       Гермиона рассеянно кивнула и ущипнула себя за переносицу. Она взглянула на часы. Была половина шестого. Она занималась этим с трех часов дня. Неудивительно, что у нее разболелась голова. Она не ела с тех пор, как Пэнси пришла с обедом. Несколько часов назад.       Она повернулась к Гарри.       — Мы можем продолжить позже.       Он кивнул.       — Я буду искать дальше.       Гарри начал складывать все письма и укладывать их в том порядке, в котором их разложила Гермиона. Она не привыкла к этому, подумала Гермиона, наблюдая за ним. Она была матерью-одиночкой. Если возникала проблема, она ее решала. А теперь Гарри был рядом. И это было странное, но приятное чувство, что она не одна. Она мрачно подумала о том, что так и должно было быть с самого начала. Она закрыла глаза, когда возникло знакомое чувство ненависти к себе.       Ее голова запульсировала сильнее.       — На фронте Патил все спокойно, — сказала Пэнси, не зная, какое душевное напряжение испытывает Гермиона, — Скитер работает над ней до изнеможения.       Гермиона снова кивнула; у нее во рту был привкус пепла.       — Мне нужно закончить собирать вещи, — она посмотрела на Пэнси, — Кстати об этом, Блейз сказал, что отнесет эту одежду на благотворительность.       Пэнси кивнула.       — Он скоро придет.       — Это хорошо.       Так будет лучше.       Между ними повисло напряженное молчание, и Пэнси вышла из комнаты вместе с Аполлоном, прыгающим за ней. Оно растянулось, но не затянулось. И это было прекрасно, потому что Гермиона снова боролась с тяжестью собственной вины. Но вместо того, чтобы утонуть, она сделала несколько вдохов и поняла, что это чувство снова опустится в глубины ее сознания. Вечно присутствуя, но приглушенно, пока снова не проявится.       Это был замкнутый круг, которому не видно конца.       — Я собираюсь пойти сегодня на ужин в Нору. Ты со мной?       Она потянула кожу на руке, сжимая ее до покраснения. Боль отвлекала.       — У меня есть кое-какие дела, так что нет.       Миссис Уизли умоляла ее прийти, но она не могла вынести еще одного ужина с почти робким взглядом Рона, оскалом Джинни и неловким видом Гарри… в общем, всего. Закончив собирать вещи, она собиралась сложить одежду в кладовке и провести вечер, свернувшись калачиком со своим котом, книгой и одеялом. О, и поужинать. Если она вообще сможет поесть.       — Хорошо. Я понимаю, — с этими словами Гарри помахал рукой и ушел через камин.       Гермиона села на диван и собралась с мыслями, прежде чем подняться наверх и возобновить сбор вещей.       Она делает это не просто так, думала Гермиона, складывая последние рубашки Мэтью в сумку и затягивая ее узлом. Должна же быть причина, по которой она ограничивается лишь переполненной коробкой с сувенирами его четырехлетней жизни. И нет, это не было безумием, как она предполагала вначале. Это было… нечто, что не имело для нее особого смысла, когда она только начала собирать вещи. Это было то, чего она даже не планировала и не рассматривала. В тот день в ее списке дел не было места для этого; не было ни логики, ни причины, ни повода. Гермиона просто встала в постели тем утром с мыслью в голове и желанием начать раздавать вещи.       Она уже столько всего отдала. Его кровать, мебель, некоторые из нетронутых игрушек и несколько книг, которые он так и не успел прочитать, были отданы очень сомневающимся Симусу и Лаванде для их сына. Трехколесный велосипед Мэтью, пеленальный столик, кроватку, люльку, лампы, совершенно новые одеяла, а также остальные книги и игрушки, которых не было в ее коробке с сувенирами, смущенный Блейз ранее отнес в различные центры пожертвований в Лондоне. И вот оно. Теперь там почти ничего не осталось — только три пакета с его одеждой и ценные работы ее родителей, которые она так и не решилась добавить к одинокой картине над камином.       Гермиона смотрела на пакеты с тщательно упакованной одеждой с тяжестью в сердце и слезами на глазах. Рубашки в одном, брюки в другом, обувь в третьем; все они были сложены и вычищены, потому что были промерзшими и несвежими от месяцев, проведенных в коробках на холодном чердаке.       Месяцы.       Но ведь прошло не так много времени, правда?       Гермиона обняла себя за талию. Так и было. Она уставилась на сумки. Больше года назад эта одежда была на его теле. А теперь… теперь не было ничего. Была только пустота, печаль и тишина. Теперь они лежали в холодных и безликих черных мешках. Теперь они были сложены, а не разбросаны. На рубашках не было следов желе или кетчупа, на коленях — пятен от травы, а на подошвах ботинок — грязи. Вещи в этих сумках больше не пахли им. Они вообще ничем не пахли. И от этого у нее внутри все похолодело.       Но, может быть, от этого становилось легче. Ей было проще прикасаться к ним настолько долго, чтобы упаковать их. Легче было отдать их. И, возможно, именно поэтому она не могла заставить себя отдать ничего из того, что сейчас лежало в ее переполненной коробке с сувенирами. Они были незаменимы.       Гермиона повернула голову на легкий стук в дверь.       Это был Блейз, а рядом с ним стоял Гарри.       Она думала, что он ушел.       — Ты точно уверена в этом? — спросил Блейз.       Отдать эти вещи было проще, а вот совершить поступок — нет. Но Гермиона знала, что это нужно сделать. Этого давно следовало ожидать, и она это знала. Когда-то она должна будет отпустить его, но не думала, что сделает это так спокойно. Она предвидела душевный срыв, планировала глубокую депрессию и ожидала, что процесс будет долгим и мучительным.       Но в тот момент она чувствовала себя хорошо.       В самом правильном понимании этого слова.       Да, была боль и давящее чувство в груди. И конечно, тоска, которую она ощущала, складывая его одежду, была почти изнуряющей. Но Гермиона не развалилась на части. Пришло время. Да, пришло время научиться искусству отпускать.       — Да, да, — ее голос был невнятным, но она оставалась непоколебимой. Гермиона отвернулась и больше не поворачивалась, пока не убедилась, что все три сумки и двое мужчин исчезли. Ушли. Гермиона глубоко вздохнула и понадеялась, что это поможет сдержать нахлынувшие слезы. Затем еще один, потому что первый вдох не помог.       Она делала это не просто так, снова подумала Гермиона, отходя к окну.       Да, не просто так.       — Ты в порядке? — раздался в тишине голос Пэнси.       Гермиона оцепенело кивнула.       — Я просто истощена, — наступила долгая пауза, во время которой она слышала только стук каблуков Пэнси, идущей через комнату. Затем она почувствовала, что подбородок другой ведьмы лежит на ее левом плече, и слегка повернула голову, чтобы посмотреть на нее.       Пэнси смотрела прямо в окно, когда она сказала:       — Учитывая все, что происходит с… — она прервала себя и пробормотала, — Это понятно.       Она плотно закрыла глаза. Гермиона не хотела думать обо всем, что происходит. Все это было слишком сложно для ее мозга, и она совсем онемела. После эмоционально истощающего процесса освобождения кладовой от большей части вещей сына, а также фиаско с Парвати и Джинни, просто чудо, что она сохраняла спокойствие. Гермиона так старательно пыталась сложить головоломку, потому что, как никогда, хотела, чтобы все это закончилось. Ей хватило драмы на всю жизнь, и она хотела освободиться от тюрьмы, в которой сама себя заперла.       — О чем ты думаешь? — тихо спросила Пэнси позади нее.       Она вздохнула.       — Я устала быть уставшей.       Гермиона повернула голову, почувствовав движение Пэнси, и наблюдала, как та прислонилась к стене рядом с окном. Она задумалась на мгновение, прежде чем сказать:       — Тогда не нужно, — ответила Пэнси, — Я размышляла об этом, и я думаю, что мы должны провести выходные в спа…       — Но это только на выходных…       Пэнси отмахнулась от нее.       — Я могу написать в санаторий. Я езжу туда уже много лет. Они позволят мне перенести его на любые три дня, которые я выберу, так что это не проблема, — Пэнси сделала паузу на мгновение, прежде чем ответить, — Тебе нужно уехать, и я уверена, что ты сможешь взять три свободных дня на работе. Я знаю, что это возможно, — когда Гермиона кивнула, Пэнси продолжила, — Я думаю, что отдых пойдет тебе на пользу.       Она вздохнула. Спа будет хорошо отвлекать.       — Просто подумай об этом. Там будем только ты, я и команда волшебных массажистов. Никакой драмы, никаких забот, никаких Джинни и Парвати, никаких Драко… — она сделала резкую паузу. Когда Гермиона нахмурилась и перенесла вес с одной ноги на другую, Пэнси произнесла тихое «Черт» и прочистила горло, — Я…       Взгляд Гермионы опустился к ее ногам.       Драко. Она не слышала его имени с тех пор, как Блейз пытался поговорить с ней четыре дня назад; она не видела его с той ужасной перепалки на пирсе чуть больше недели назад. Гермиона смотрела в окно, из которого хорошо было видно место, где произошла ссора.       Она прокручивала в голове этот спор в самые неподходящие моменты: в душе, на работе, во время обеда с Пэнси, когда гладила Аполлона… и это лишь часть из них. Обед в ее любимом ресторане стал практически невозможным, потому что все, о чем она могла думать, это то, что сказал он, то, что сказала она, и то, что они сказали друг другу. Стоя на пирсе два дня назад, она заставила свой желудок вывернуться наизнанку, потому что все, о чем она могла думать, были невысказанные слова и гнев. Услышав его имя, Гермиона задумалась о своих недавних переживаниях…       В тот вечер ее эмоции были самыми разными, но гнев был единственным чувством, охватившим ее, когда она оставила Драко. Но как только гнев прошел, поток невыплеснутых эмоций сменился недоверием. Потребовалось совсем немного времени, чтобы осознать всю серьезность его слов. Она нравилась Малфою — нет, это было слишком низко, чтобы описать то, что происходило на самом деле.       Драко Малфой испытывал к ней настоящие, искренние чувства.       К ней.       Это было поразительно, но Гермиона не должна была слишком удивляться. Пэнси рассказала о его чувствах, но слышать, как он кричит о них ей, было чем-то совершенно иным. Он не гордился ими, и более того, он не был к ним готов. Гермиона не знала, как к этому относиться. В тот момент она была слишком взбешена, чтобы даже посмотреть на него. И спустя несколько часов после ухода Гермиона все еще чувствовала себя расстроенной. Однако, по мере того, как проходили дни и ее гнев остывал, она обнаружила, что стала больше понимать его.       Они были двумя страдающими людьми, которые пытались найти новую нормальную жизнь.       А эмоции всегда все усложняют.       — Ты в порядке? — спросила Пэнси.       — Да, — тихо ответила она, надеясь, что голос не выдал ее.       Гермиона не была человеком, к которому легко испытывать чувства, и не была человеком, с которым легко поддерживать близкие отношения. Дело было не в том, что у нее было больше груза, чем у обычного человека, а в том, что он был гордым обладателем собственного багажа. Не в том, что она была травмирована, потому что он тоже был не без этого — даже если не хотел этого признавать. И не в том, что она так много потеряла в своей жизни, ведь ему тоже были не чужды потери.       С ней не было никакой уверенности в том, что все наладится, не было никакой гарантии будущего. Не было уверенности в том, что она останется или даже будет чувствовать себя как раньше. Возможно, Драко знал это задолго до того, как она сама это осознала. Возможно, именно поэтому, помимо прочих причин, он ненавидел испытывать к ней чувства.       — Так что ты думаешь об идее спа? — спросила Пэнси, — Я могу организовать наш отъезд завтра утром.       — Завтра.       Часть вторая: Причина.       Он вернулся не просто так, подумал Драко, поднимая указательный палец, чтобы нажать на светящийся дверной звонок.       Просто должна была быть причина. Прошло восемь дней с тех пор, как их повышенные голоса странным эхом разносились над спокойными водами озера. Восемь дней с тех пор, как ее голос пробудил в нем что-то странное. Прошло восемь дней, но ничего не изменилось. В его мыслях, каким-то образом, появление там было оправдано.       А может быть, это были долгие восемь дней.       Он остался. После того, как Гермиона ушла, он так и остался стоять на своем месте. Драко задержался, чтобы успокоиться. А когда он успокоился, то остался и задумался. Закончив думать, он остался, чтобы снова и снова прокручивать в голове этот спор. Это было действо, заставлявшее его еще больше содрогаться после каждого воспроизведения. Он мог бы уйти, но эта пристань казалась единственным местом в мире, где он мог найти хоть какую-то ясность.       В последнее время пребывание здесь стало одной из немногих констант в его жизни. И это было столь же иронично, сколь и забавно. Драко был профессионалом в умении уходить. Он избегал споров с матерью, друзьями и даже с Грейнджер. А количество женщин, от которых Драко уходил за последние шесть лет, было… ну, он не считал их количество, потому что ему никогда не было до них дела. Они были просто числом, лицом, личностью, с которой можно было встречаться, пустым сосудом и пустым мозгом.       И именно это отличало его от Грейнджер. Она была чем-то большим. Лучше, чем все это, по крайней мере, в его понимании. И именно поэтому его это волновало. Именно поэтому он искал ее после их ссоры в переулке. Именно поэтому Драко был настолько заинтересован, что бросился за ней, когда она свалилась в озеро — даже до того, как узнал, что это произошло случайно, а не намеренно.       Да, он рационализировал свои причины, винил во всем множество других факторов и людей, но, возможно, дело было не только в этом. Возможно, Драко сделал это ради нее. И, возможно, он сделал это ради себя. Может быть, это и было началом; смена парадигмы и момент, когда он должен был понять, что все уже никогда не будет как прежде.       Это было вполне вероятно.       Доказательством были его дальнейшие действия, а не слова.       Драко побледнел и уставился на дверной звонок. Черт возьми.       Он облажался.       Ему не понадобилось восемь дней, чтобы осознать это, но из-за годовщины Финальной битвы — торжественного вечера, на котором никто из героев не присутствовал, и нового дела на его столе, у него не было много времени.       До сегодняшнего дня.       Неужели он действительно хотел наладить отношения между ними? Очень маленькая, бесконечно малая часть его души хотела избежать всего: разрушенной дружбы, признания и даже ссоры. Она хотела, чтобы он оставил ее, потому что так было проще. Он мог принять свои чувства к ней и похоронить их достаточно глубоко, чтобы они не влияли на него…       Но подавляющая часть его души считала иначе.       И именно поэтому он был здесь.       Драко не лгал Грейнджер, когда говорил, что устал. Он устал закапывать то, что не хотело быть закопанным, и отрицать то, что было так очевидно для всех остальных. Он не знал, как, черт возьми, он собирается все исправить, и уж точно не знал, что он собирается делать со своими чувствами к ней, но он не хотел оставлять их сломленными до невозможности.       Он положил палец на дверной звонок и нажал на него, прежде чем смог убедить себя не делать этого.       Мама как-то сказала, что нужно быть сильным человеком, чтобы признать свою неправоту; необходимо быть сильным человеком, чтобы побороть свою гордость. Драко практически задыхался, заставляя себя сдерживаться.       Пэнси открыла дверь, с довольным видом.       — Так, так. Посмотри, что притащил баран.       — Ты имеешь в виду кошку?       Самодовольство превратилось в злорадство, но она проигнорировала его.       — И нужно ли мне спрашивать, как долго ты здесь торчишь? — она сложила руки на груди.       Честно говоря, у него не было ни сил, ни желания разговаривать с Пэнси. По крайней мере, не в этот момент. В конце концов, он копил свою решимость для Грейнджер.       — Не начинай, Пэнс, — усмехнулся Драко, — Что ты здесь делаешь?       — Я должна задать тебе тот же вопрос.       — Думаю, ты знаешь, почему я здесь, — огрызнулся он с язвительной ноткой в голосе.       Если она и была удивлена, то никак этого не показала.       — Не подведи, Драко. Это был долгий день для нее.       — Долгий день?       — Да. Мы заканчиваем собирать вещи из ее кладовой. Она… ну, расстается с некоторыми вещами Мэтью; отдает их на благотворительность, а также Симусу и Лаванде… для их сына, — Пэнси пожала плечами, когда Драко поднял бровь, — Я не уверена, откуда взялась эта идея, но я думаю, что это продолжает тему дня образцов красок…       — Образцы красок? — Драко был действительно озадачен.       Пэнси бросила на него взгляд, затем покачала головой.       — Она думает покрасить стены и повесила картину на стену. Говорит, что хочет начать все сначала. Как возрождение или что-то в этом роде.       Возрождение. Очень метко, подумал он, слегка кивнув. Чертовски вовремя, но он не стал этого говорить.       В данный момент Пэнси болтала без умолку.       — Когда мы с Блейзом пришли сегодня утром, она была наверху, в ярости собирая вещи. Она говорила, что это вещи, которые, по ее словам, ей больше не нужно хранить. Что она сможет жить без них. Поттер вернулся с Блейзом, и они забрали последние три пакета с одеждой…       Драко поднял руку.       — Поттер был здесь?       — Да, он пробыл здесь несколько часов.       — Зачем? — спросил он слишком быстро.       Ведьма заинтересованно подняла бровь, но не стала допытываться. К счастью.       — Они разбирают письма Джинни Уизли и Патил. Он нашел их, — Пэнси сделала паузу и недовольно покачала головой, — Из того, что я поняла, это будет просто беспорядочная куча домыслов о вас двоих. Но я слышала, что они с Поттером говорили о необходимости сказать правду, если придется.       Глаза Драко сузились. Это было бы неприятно для Грейнджер. А она будет молча терпеть все это, потому что все еще винит себя.       — Так как мы собираемся сделать так, чтобы эта статья никогда не вышла?       — Мы? — она с любопытством посмотрела на него.       — Не начинай…       — Я просто подумала, что раз вы двое поссорились…       — Это ничего не меняет, Пэнси, — огрызнулся он.       — С кем ты разговариваешь? — раздался голос позади Паркинсон.       Драко сразу же узнал его. Гермиона. На лице Пэнси не было удивленного выражения, что означало, что она, должно быть, услышала ее приближение задолго до того, как задала этот вопрос. Он еще больше удивился своей решимости, когда в поле его зрения появилась Грейнджер и встала рядом с Пэнси.       Гермиона выглядела изумленной, увидев его, но он не мог сказать, что еще скрывалось за этим удивлением. Она казалась немного замкнутой и отстраненной. Этого следовало ожидать, учитывая то, что произошло между ними. Драко не мог ее винить. В данный момент он действительно не мог ничего сделать. Почему? Потому что он был удивлен своей внутренней реакцией на встречу с ней и сбит с толку. Гермиона выглядела по-другому, не внешне и даже не манерами, просто по-другому. Для него. Его тянуло к ней: вьющиеся волосы, черная рубашка, джинсы, оранжевые носки и все остальное.       — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона, засунув руки глубоко в карманы. Грейнджер на секунду встретилась с ним взглядом, прежде чем опустить его обратно в пол.       — Ну, я… — он посмотрел на Пэнси, которая выглядела все более заинтригованной, — Могу я войти?       — Зачем? — спросила Гермиона.       Драко сжал руки.       — Чтобы поговорить с тобой наедине.       — Я уверена, то, что ты хочешь сказать ей, можно сказать и при мне, — заявила Пэнси. Они оба посмотрели на нее, один — с укором, другая — с широко раскрытыми глазами. Пэнси посмотрела на них обоих, скривила лицо и подняла руки, как будто сдаваясь, — Ладно, ладно. Мне нужно кое-что сделать, чтобы подготовиться к завтрашней поездке, так что я оставлю свой камин открытым, хорошо?       Гермиона кивнула, и вскоре Драко остался с ней один на один.       Тишина между ними была напряженной и беспокойной, но не совсем некомфортной. Гермиона стала раскачиваться взад-вперед на носочках, а Драко наблюдал за ней. Он не задавал вопросов. Его больше волновало то, как осторожно подбирает слова.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила она.       — Хорошо, — это была ложь, но это было лучшее, что он мог сделать в тот момент, — А ты?       — Я? О, точно… да, хорошо. Я в порядке, — ответила она, почесывая руку и впиваясь ногтями в кожу. Она делала так, когда волновалась или у нее были мрачные мысли. Не говоря уже о том, что она лгала и не очень хорошо это скрывала.       Драко почувствовал почти облегчение. По крайней мере, он не был одинок в своих чувствах и лжи.       — Я слышал о том, что Поттер нашел…       Гермиона подняла руку, резко прерывая его.       — Мы можем не говорить об этом?       Драко засунул руки в карманы.       — Хорошо.       Они стояли так долгое время. Драко смотрел на коврик под ногами, а Гермиона переминалась с ноги на ногу. Он уже собирался отвернуться, как вдруг ее уродливые носки появились в его поле зрения, когда Гермиона сказала:       — Извини меня за грубость, но почему…       — Я приношу свои извинения, — пробормотал Драко сквозь стиснутые зубы, — Я пришел сюда, чтобы извиниться… если это то, о чем ты собиралась спросить. Я… — он провел рукой по волосам, а затем потер затылок. Черт возьми, это было тяжело, — Я был неправ, когда вывалил все это на тебя на прошлой неделе, — это прозвучало странно и грубо, но, по крайней мере, он не накричал на нее.       Уже лучше.       Его глаза опустились в пол, потому что он, честно говоря, не мог вспомнить, когда в последний раз извинялся перед кем-либо. Это было странно, и он не хотел, чтобы это вошло у него в привычку.       Ее голос показался ему странным.       — Я не…       — Не заставляй меня повторять, — сказал Драко, прежде чем смог остановить себя. Это было слишком грубо, чтобы следовать за извинениями. Даже после того, как он произнес эти слова, на языке все еще ощущался горький привкус.       Грейнджер поначалу ничего не говорила.       Драко решил, что, вероятно, он опять все испортил.       Но потом она произнесла одно слово.       — Хорошо.       Его мысли понеслись вскачь. Он ожидал, что она будет ругаться, спорить с ним дальше, назовет его болваном за то, что он извинился на одном дыхании и сказал, чтобы она не просила его повторить это снова, но вместо этого она сказала «хорошо». Просто хорошо. Хорошо? Какого черта? Драко в недоумении уставился на нее. Хорошо? Что это значит? Все было не хорошо. Они никогда не были хорошими. Они стояли и смотрели через горный хребет на «хорошо», прислушиваясь к эху с другой стороны, которое никогда не доносилось.       Драко хотел сказать что-нибудь, что угодно, чтобы нарушить тишину, но не мог. Он не мог придумать, что сказать, чтобы это прозвучало правильно. И он никогда не был мастером слова, особенно когда дело касалось ее.       — И это все, что ты хочешь сказать? — и снова он почувствовал, что кривится от собственных слов. Он снова терял контроль над своим ртом, и это было последнее, что ему было нужно, — Послушай, я…       Она хихикнула. Это был низкий горловой звук, но это был смех.       Нервный.       Драко посмотрел на нее так, словно она сошла с ума.       — Что смешного? — спросил он, немного обиженно.       Грейнджер продолжала хихикать.       — Ты действительно не силен в этом, не так ли? Блейз предупреждал, что нет, но я подумала, что он просто пытается прикрыть твою задницу.       — Не силен в чем?       — В словах, или, лучше сказать, в эмоциях.       Драко открыл рот — не совсем понимая почему; он даже не знал, что хотел сказать. К счастью, слабый звук хлопка камина помешал идиотским словам слететь с его губ. Грейнджер открыла дверь шире, чтобы впустить его, но он не сделал и шага, чтобы принять ее приглашение. В конце концов, он сделал то, что задумал сегодня. Он проглотил свою гордость, постучал в ее дверь и извинился перед ней. Что еще можно было обсудить?       — Я, наверное, пойду.       — Почему?       — Я сделал то, зачем пришел, — просто ответил Драко, пожав плечами. Он напряженно изучал выражение ее лица, но в конце концов заговорил.       — Значит, мы еще увидимся.       — Да.       — Верно, — пробормотал Драко почти под дых, глядя на нее в последний раз. Гермиона сложила руки на груди и уставилась в пол с такой сосредоточенностью, что Драко подумал, что он сейчас загорится. Он постоял еще немного, прежде чем повернуться к ней спиной.       Сейчас или никогда, подумал он, начиная уходить. Но в груди заныло, и нерешительность тяготила его. В этот момент Драко понял, что хочет остаться. Но это была не очень хорошая идея. К тому же, какого черта ему было оставаться и что-то делать? Наверное, он выставит себя на посмешище — ну, еще больше, чем уже успел.       Драко расправил плечи. Ему пришлось напомнить себе, что он поборол свою гордость. Черт возьми, он проглотил так много своей гордости, что уже практически разрывался по швам от смирения.       Лучше бы он уехал. Ему нужно было выкашлять часть этой гордости и заставить свой разум прийти в норму. Он чувствовал себя слишком уязвимым. Драко сфокусировал свое внимание прямо перед собой, идя к точке аппарации и удаляясь от нее. Но это чувство все еще оставалось; чувство, которое говорило ему остановиться — остаться. Драко предполагал, что это связано с тем, что он так долго пробыл здесь, что его разум не мог осознать, что он уходит.       — Ты это серьезно?       Ее вопрос был похож на тихий крик, и Драко поначалу удивился, как он вообще его услышал. Но он услышал, и это заставило его замереть на полушаге. Тем не менее, он не обернулся. Драко понял, что разговаривать с ней было проще, когда он не смотрел на нее.       — Что ты имеешь в виду?       Забавно, он мог смотреть в глаза своим дядям, но не мог сделать то же самое с ней.       Он услышал легкую дрожь в ее голосе.       — То, что ты сказал… ты это серьезно?       Это был самый глупый вопрос, который она когда-либо задавала ему. Он бы не сказал этого, если бы не имел в виду.       — Почему ты спрашиваешь меня об этом? — он попытался спросить спокойно, но вышло довольно напряженно.       — Я на самом деле не знаю, почему. У меня в мозгу не хватает места, чтобы переварить все, что происходит, или то, что произошло между нами. В моей жизни слишком много всего случилось, я понимаю это, но я также знаю, что я просто… хочу, чтобы ты остался, Драко, — Грейнджер говорила так, словно эти слова были самыми трудными из всех, которые ей когда-либо приходилось произносить. Из всех случаев, когда она просила его остаться, этот был для нее самым трудным. Ему стало интересно, почему.       Он вытащил руки из карманов.       — Остаться для чего?       — Я не знаю, — Гермиона была невероятно расстроена его вопросом, и Драко пришлось сдерживать себя, чтобы не почувствовать себя виноватым. Теперь он знал, каково это, задавать вопросы, на которые она не готова ответить; вопросы, на которые у нее нет ответов, — Может быть, мы поговорим, — наконец пробормотала она. Он почти видел, как она мысленно пожала плечами.       Но Драко не повернул головы.       — О чем нам говорить? Хотя лучше спросить, что именно нам нужно обсудить, и о чем мы оба готовы говорить?       Несмотря на то, что вокруг них не стихали звуки природы, он услышал, как она очень неприятно хрустнула костяшками пальцев. Он невольно вздрогнул.       — Я просто подумала… — она сделала паузу, — Подожди, что?       Он потер левой рукой затылок и переместил вес с одной ноги на другую.       — Неважно, я…       — Я знаю… я знаю, что между нами что-то есть, — торопливо проговорила Гермиона, — Я понимаю, что если ты сейчас уйдешь, мы больше никогда не поговорим об этом. Знаешь, если ты уйдешь, я никогда не наберусь смелости, чтобы снова поднять этот вопрос.       — Ты хочешь поговорить об этом опять? Серьезно? Потому что я лучше буду жевать стекло, чем снова обсуждать это с тобой, — Драко вздохнул, как ему показалось, в миллионный раз, — Насколько я помню, ты ушла, прежде чем мы смогли продолжить разговор.       — Я была зла, — сказала Грейнджер почти жестким шепотом, чувствуя, как напряжение между ними нарастает. Он находил иронию в том, что его было так много, а они даже не смотрели друг на друга, — У меня были все причины для побега, но именно гнев заставил меня уйти. Не что-то другое, а именно гнев. Ты кричал на меня. Помнишь? Ты кричал, что ненавидишь испытывать ко мне чувства…       — Я был там, Гермиона, — Драко огрызнулся, сфокусировав взгляд на дорожке, которая приведет его на улицу, а затем к точке аппарации, — Тебе не нужно цитировать меня. Я помню все достаточно ясно, но не понимаю, почему ты хочешь обсуждать это именно сейчас.       — Я… ты не мог бы развернуться? — горячо попросила она, — Мне надоело разговаривать с твоей спиной!       Он не пошевелился.       — Нам нечего обсуждать, Гермиона. Я задал тебе вопрос, а у тебя нет ответа. Я устал, поэтому пришел и сделал то, что собирался, а теперь я иду домой, — и с этой фразой он снова начал идти.       — Что ты хочешь, чтобы я сказала, Драко? — спросила Грейнджер, и он чуть не вздрогнул.       — Я не хочу, чтобы ты что-то говорила.       — Подожди. Хорошо? Просто подожди. Я…       — Послушай, я бы хотел уйти отсюда с гордостью, — более того, он хотел уйти отсюда, контролируя ситуацию настолько, насколько это было возможно, но Грейнджер не нужно было этого знать.       — Ну, мне бы хотелось, чтобы ты вообще не уходил.       — Ты хочешь, чтобы мы поговорили? Черт возьми, Гермиона, я уже поговорил со всеми, с кем нужно. Я наговорил достаточно, чтобы хватило на всю жизнь. Разговоры ничего не изменят, они не заставят это исчезнуть, и не изменят твоего отношения к… — он остановил себя, потому что связь между его мозгом и ртом снова нарушилась.       — В том-то и дело, Драко, — Гермиона резко повысила голос, — Ты знаешь, что ты чувствуешь ко мне. И, конечно, тебе это может не нравиться, ты можешь этого не хотеть или не нуждаться в этом, но, по крайней мере, ты знаешь.       Он не собирался возвращаться к этому. Глаза Драко сузились.       — Я не собираюсь поступать так с тобой.       — Но я не знаю, что я к тебе чувствую!       Этого было достаточно, чтобы Драко развернулся и пошел по ее унылой дорожке.       — Если ты не знаешь, Гермиона, то разговор ничего не изменит. Это просто… — его виски и сердце заколотились по какой-то необъяснимой причине — по его предположению, от злости, потому что он действительно хотел разозлиться на Грейнджер за эти слова. Он хотел злиться потому, что не просто не прислушался к тому, что она сказала, а прислушался к тому, чего она не говорила.       Неспособность Гермионы определить свои чувства означала только одно: она что-то чувствовала. И все это было в ее голове. Драко не знал, как к этому относиться, но ему совершенно не нравилось, что эта дедукция заполнила его голову чем-то, что он не хотел испытывать, чем-то, от чего у него слегка помутилось в глазах — надеждой.       Драко растерянно моргнул при этих словах, потом посмотрел на нее, на выражение ее лица, которое было чем-то средним между страхом и пониманием, а потом снова на нее, когда понял, как близко они стоят.       У него даже не было возможности отступить, потому что она сделала это первой.       — Рон только что пришел, и… — Драко сделал полный шаг назад. Она резко вдохнула, — Ты можешь подождать? Пожалуйста. Просто подожди. Ради меня.       Была причина, почему он подождет, и нет, ему не нужно было ее выяснять.       Часть третья: Ясность       Когда Гермиона вбежала в дом, ее мысли были в тумане.       Странно, но самые яркие моменты ясности приходили в минуты стресса.       Гермиона прекрасно понимала, что ей нужно еще многое выяснить, прежде чем она сможет даже подумать о чем-то, касающемся его. Да, многое предстоит сделать, но если он уйдет, это будет конец. А хотела ли она этого? Она не знала. Это было слишком тяжело и слишком сложно. Ничего не помогало облегчить колющую боль в голове, не помогало успокоить расшатанные нервы. Она помассировала виски, не зная, о чем думать дальше.       Когда Гермиона открыла глаза, она увидела Рона. Он стоял к ней спиной, а его руки были засунуты в карманы брюк. И это было странно, потому что, увидев его, она почти забыла о своей миссии заставить его уйти как можно быстрее. Он смотрел на картину над ее камином.       Картину с восходом нового солнца.       Гермиона позволила бы своим мыслям пойти по этому пути, но ее прервало мяуканье Аполлона. И, очевидно, он отвлек Рона, потому что он, казалось, был напуган этим тихим звуком.       Он повернулся, посмотрел вниз и нахмурился.       — Опять?       Она решила, что настало время сделать свой выход.       — Ты все еще не фанат моих кошек, не так ли?       Если Рон и был напуган, он этого не показал.       — Не совсем. Я никогда не был большим любителем кошек.       — Я знаю, — молчание между ними было неловким, — Итак, почему ты здесь, Рон? — это вышло немного грубее, чем она ожидала. Она надеялась, что Рон не заметил, но легкая гримаса выдала его, — Прости. Это прозвучало не очень хорошо, я просто…       — Нет, — он провел рукой по голове, — Ну, я… Гарри пришел ко мне в гости и сказал, что ты расстроена. Я просто хотел тебя проведать, — он не смотрел ей в глаза.       Это было очень заботливо с его стороны. Это была одна из черт Рона, к которой она не успела привыкнуть за короткое время их отношений.       — Я в порядке, — она взяла на руки Аполлона, который рысью пересек комнату, как только она дала знать о своем присутствии. Котенок издал тихое мурлыканье, когда она рассеянно потрепала его за уши, как он и любил.       — Ты идешь в Нору?       — Нет.       — У тебя есть минутка?       — Ну, Ма… — она остановила себя. Как он отреагирует на то, что она отказывается от него ради Драко, она не хотела знать, — Я немного занята. Мне нужно кое-что сделать перед отъездом, — это не было ложью. Получить отгулы было легко, у нее накопилось достаточно отпускных дней. Однако решить, что ей нужно взять с собой, кто будет кормить Аполлона и кто присмотрит за ее домом, было нелегко.       — Когда ты уезжаешь?       — Завтра.       Забавно, что некоторые вещи никогда не меняются. И было удивительно, как хорошо она могла читать Рона, даже после долгих лет разлуки. Можно сказать, что Рон носил свое сердце на рубашке, но это было не совсем так. Он был прост. Она знала, когда он был встревожен, чувствовала, когда он боялся, и понимала, когда он хотел поговорить с ней о чем-то важном. Гермиона быстро догадалась, что он пришел поговорить.       — Пэнси везет меня в спа-салон в Шотландии на следующие три дня. Она считает, что мне нужно уехать на несколько дней, чтобы расслабиться и отвлечься.       — Да, наверное, это хорошая идея.       Гермиона посмотрела на него еще немного, прежде чем пройти через всю комнату к нему.       — Рон?       Он посмотрел на нее так, как она уже когда-то видела… давным-давно.       — Что?       Она опустила Аполлона на землю и посмотрела, как он бежит прочь.       — Почему ты здесь? На самом деле?       — Я же сказал тебе…       — Когда ты врешь, ты никогда не смотришь в глаза и начинаешь нервничать, — сказала она ему совершенно искренне. Глаза Рона расширились, а губы растянулись в удивлении от того, что она все еще знает его, — Ты здесь для чего-то другого. Скажи мне.       Рон долго смотрел на нее, прежде чем начать говорить.       — Понимаешь, есть одна женщина. Ее зовут Кейт, и она репортер по квиддичу в «Пророке». Она освещает наши игры в этом сезоне после того, как предыдущий парень внезапно уволился. По-моему, возникли проблемы с зарплатой, но я не уверен.       Он говорил бессвязно, и Гермиона могла только слушать.       — Кейт ничего не знала о квиддиче. Она согласилась на эту должность, потому что выбор был между квиддичем и некрологом, — Рон пожал плечами и продолжил, — Она почти выбрала некролог, но ее начальник заставил ее прийти на поле и посмотреть, как мы тренируемся. Я не помню, чтобы видел ее, но, судя по всему, ей было очень интересно, — он хихикнул под нос и продолжил, — Я учил ее основам и помогал ей в свободное время, и…       — Да?       Его щеки начали краснеть.       — Она хорошая, Гермиона. Она красивая, искренняя и с ней весело. Ее не волнует, кто я. Ей наплевать на все это, и знаешь, я не знаю, что мне нравится в ней больше: ее причудливость или ее неуклюжесть, но… да. Она мне нравится. Очень сильно.       Это было не то, что она ожидала от него услышать. Гермиона никогда не задумывалась об этом аспекте жизни Рона… она даже не думала об этом, потому что предполагала, что он двинулся дальше задолго до ее возвращения в Лондон.       — Похоже, она прекрасна, Рон, правда, — и она говорила серьезно.       Рон выглядел неловко.       — Да, это так, — замялся он, почесывая затылок, — Но есть одна проблема.       Ей не понравилось, как это прозвучало.       — Какая? — ее голос дрогнул.       — Ты, — Рон посмотрел на свои ноги, прежде чем снова взглянуть на нее, — Или, скорее, то, что я к тебе чувствую.       Не было слов, чтобы точно описать то, что она ощущала. Она сделала осторожный шаг назад; ее глаза метались повсюду, пока она пыталась осмыслить его последние восемь слов. Яркий свет музыкального автомата, картина и стена с ее цветными образцами — все это взывало к ней, привлекая ее внимание, но не надолго. Слабый запах летучего пороха и одеколона Рона дразнил её обонятельные рецепторы.       Она услышала, как Аполлон скребётся в дверь.       У него были чувства? К ней? После всех этих событий?       После лжи, боли, обидных слов и правды… момент был определенно дерьмовым.       Гермиона пыталась не обращать внимания на учащенный пульс, вспотевший лоб и напряжение, которое, казалось, пропитало все ее кости, но это было бесполезно. Все, что она знала, это то, что ощущала себя отяжеленной и натянутой сверх всякой меры. Она уже пыталась удостовериться в том, что не перешла ненамеренно границы в отношениях с Гарри, пыталась разобраться в своих чувствах к мужчине снаружи, а теперь это. Еще и Рон?       — Рон, — произнесла она его имя с довольно раздраженным вздохом, — Я…       Он поцеловал ее.       Это было немного грубо и очень порывисто, но его рот встретился с ее ртом, а руки легли ей на плечи, чтобы удержать. Это было не более чем прикосновение губ, но оно затянулось и оставило в ней странное чувство. Она подумала, что, возможно, некоторые вещи действительно изменились. Раньше было нечто: искра и тепло. Но теперь не было ничего. Ни искры. Ни электричества. Ни тепла. Ничего.       Гермиона отступила от него. Что-то чужеродное пузырилось на поверхности ее кожи. Это была ошибка. Она должна была быть не там. Она сделала что-то ужасно неправильное.       — Тебе не следовало этого делать.       Рон посмотрел на нее так, словно она сошла с ума.       — Что?       — Ты не должен был этого делать, Рон. Я… ты не можешь просто так сделать что-то подобное. Ты не можешь просто…       — Я пришел сюда, чтобы узнать, есть ли шанс, что мы сможем… Я не хочу начинать что-то с Кейт, если между нами все еще что-то есть. Я не хочу ничего начинать, если еще есть надежда…       Гермиона закрыла глаза и попыталась найти нужные слова, но все, что она смогла сказать, было:       — Рон.       — Я думаю, что небольшая часть меня всегда ждала тебя, скрытая под гневом, — она услышала, как он шаркает ногами, — Я не хочу оглядываться назад и думать, что могло бы случиться, если бы я…       — Не надо, — она открыла глаза. Ее мозг напомнил ей о зловредном воспоминании из прошлого, когда она покинула его. Другая обстановка, другая одежда, другая Гермиона, другой Рон, но все остальное было таким же. В тот вечер, перед тем как она ушла, Рон сказал ей, что будет ждать ее. Он сказал все, что она хотела услышать. Он сказал правду.       Они повторяли историю.       И она не хотела так поступать с ним.       — Не надо что?       — Не жди меня.       Потому что вред отношениям между ними уже был нанесен, все разорвано и уничтожено.       — Но я…       Она печально покачала головой. Она ничего не почувствовала во время того поцелуя, потому что больше ничего не испытывала к нему. Этот корабль уплыл. И как бы грустно это ни было, наверное, это было к лучшему. Просто она уже не была той девушкой, которая любила его. И она никогда больше не станет той девушкой.       — Я понимаю все, что ты говоришь, но я не позволю тебе сделать это. Я не заслуживаю этого. Не после того, как я причинила тебе такую боль. Я все испортила и не могу исправить то, что натворила, но и продолжать жить прошлым я не могу, — она сделала шаг назад, — Возможно, в другой жизни мы могли бы получить все, что хотим. Может быть, мы могли бы быть счастливы. Может быть, у нас бы все получилось, но не в этой.       Он выглядел невероятно обиженным.       — Гермиона…       — Ты заслуживаешь счастья, Рон. И я хочу его для тебя больше, чем для себя, — она говорила искренне, — Кейт делает тебя счастливым. Я вижу это. Твое лицо светилось, когда ты говорил о ней. Не позволяй мне стоять на пути к этому. Не позволяй мне мешать тебе быть счастливым.       — Но ты делаешь меня счастливым… когда-то делала.       — Ты смотришь на меня, Рон, но ты не знаешь какой я стала. Ты видишь прежнюю Гермиону, но я не она. Я серьезно говорила, что ты заслуживаешь лучшего, Рон. Ты правда заслуживаешь, но это не я. Поверь мне. Я работаю над тем, чтобы стать лучшей версией себя, но я не хороший человек. Я работаю над тем, чтобы исцелить себя, но я все еще сломлена. Я работаю над тем, чтобы простить себя, но…       — Я понимаю, что ты изменилась, но и я тоже. Может быть, со временем…       — Я не смогу дать тебе то, что ты хочешь. Я не смогу сделать тебя счастливым, потому что то, что я сделала, вытравлено в моей душе. А тебе это не нужно. Тебе не нужен мой багаж. Тебе нужно что-то честное и чистое, а я не являюсь ни тем, ни другим. Я… — Гермиона прервала себя, когда приливная волна ясности обрушилась на нее с такой силой, что она едва могла двигаться.       Рон шагнул ближе к ней.       — Ты пытаешься защитить мои чувства, но я не нуждаюсь в этом.       Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, когда она уставилась на него.       — Я не защищаю тебя. Я пытаюсь сказать тебе, что я не хочу этого…       — А чего ты хочешь, Гермиона? На самом деле?       Честность вытягивала из нее все силы.       Мир чуть накренился в сторону, и ее сердце неожиданно забилось. Вопрос набросился на нее, обрушившись как неумолимый ливень. Он бил по ней до тех пор, пока ей не захотелось упасть на колени. Гермиона слишком долго прозябала, и ответ становился тревожно ясным. Она боролась с ним, не желая признавать правду, но он стоял за дверью. Он ждал, пока она придет в себя. Он был там, у двери, и ждал ее.       И на грани срыва ответ стал ясен.       — Что тебе нужно? — снова спросил Рон.       — Мне нужно идти.