Сломленная / Broken

      Часть первая: Он проиграл.       29 апреля       В первый раз, когда Гермиона ушла от него, Драко и глазом не моргнул.       Во время этого короткого обмена мнениями его желудок сжался в комок, и он хотел, чтобы она ушла так быстро, как только позволят её ноги. И она это сделала. Грейнджер достала письмо, потянулась к его руке, раскрыла её без сопротивления, вложила конверт, развернулась на пятках и оставила его стоять на том же месте.       И нет, она не оглянулась.       Всё, что он мог сделать, это смотреть ей вслед. Он хотел получить второй шанс; шанс, который не оставит его чувствовать себя чужаком в собственной шкуре. Он хотел получить возможность отказаться от этого письма, которое всё ещё лежало в его руке спустя час с лишним после её ухода.       Завтра.       Грейнджер хотела поговорить с ним завтра.       Она хотела, чтобы они встретились у неё дома до захода солнца, и они могли поговорить.       Завтра.       Тема завтрашнего разговора не была для него загадкой, но он не был готов ответить ни на один из вопросов, которые обязательно должны были у неё возникнуть. Драко перечитал короткую записку, пытаясь прочесть между строк, но не нашёл ничего полезного. Её почерк многое рассказал ему о том, кем она была на самом деле: самодисциплинированной, скрупулёзной и умной. Ничего нового. Он еще раз перечитал записку. Её почерк был безупречен: каждая петля была симметричной, каждая линия прямой, над каждой «Т» была аккуратная палочка, каждое «и» было идеально выведено…       Он задавался вопросом, не был ли почерк Грейнджер слишком идеальным, слишком отработанным и слишком аккуратным.       Ах.       Это точно был не первый черновик. И даже не второй. Или третий.       Присмотревшись повнимательнее, Драко разглядел мелкие недостатки. Он видел напряжение в заглавной букве «Д» в своём имени и легкое колебание в слове «завтра». Грейнджер хотела, чтобы это письмо было идеальным, но более того, она хотела, чтобы он думал, что с ней всё в порядке. Казалось, Гермиона приложила все усилия, чтобы доказать, что её не задевает то, что он её игнорирует, но всё это лишь показало, что так оно и есть.       И Драко не знал, как к этому относиться. Это было нечто среднее между виной и оправданием, и оно не очень хорошо сочеталось с его совестью, которая, казалось, появлялась всегда, когда он затевал какую-нибудь борьбу. Или когда он делал что-то не так, особенно если дело касалось Грейнджер. Драко вернулся к мысли, что ему нужно навсегда изгнать эту проклятую болезнь.       Но позже.       Драко принял постепенную дружбу, которая расцвела при необычных обстоятельствах, позволил ей войти в свой внутренний круг с Пэнси и Блейзом и даже позволил себе чувствовать себя с ней настолько комфортно, насколько он мог позволить; но в последнее время он начал сомневаться в их дружбе. О, они были друзьями, но с ними было что-то не так. Их разговоры и время, проведённое наедине, были не очень дружелюбными. На самом деле, они всегда были напряжёнными, тихими и комфортно неуютными, если в этом вообще есть какой-то смысл.       Ночь на её пирсе была не перепалкой между двумя друзьями, а ссорой влюблённых.       От этой мысли по телу Драко пробежал непонятный холодок, и его плечи напряглись. Он оторвал взгляд от записки, сложил её вдвое и сунул в карман. Его первые шаги были медленными; мышцы его ног были напряжены от отсутствия движения. Он подошел к серванту, выбрал первую попавшуюся бутылку, нашёл стакан и машинально налил себе выпить. Ему нужно было что-то, чтобы успокоить нервы и заставить замолчать мысли, и Огневиски был лучшим вариантом.       Он фыркнул. Заставить замолчать его мысли? Успокоить его нервы? Чертовски маловероятно, но он был готов попробовать.       После первого стакана Огневиски Драко покачал головой из стороны в сторону. Напряжение в его шее и плечах было невероятным, но это не было чем-то новым. Оно было там уже несколько месяцев, но он не знал, почему. Он всегда ожидал, что что-то произойдет, хотя и не знал, что именно. Когда они оставались наедине, ему было трудно сохранять самообладание, трудно придерживаться своего личного сценария и трудно сохранять дистанцию.       Драко задался вопросом, всегда ли так было, и понял, что ответ на этот вопрос — твердое «да».       И посмотрите, к чему его это привело. Драко мог бы делать что угодно в этот момент, но он думал о грёбаной записке и кудрявой Грейнджер. Где он ошибся? Но на этот вопрос трудно ответить, потому что не было конкретной секунды, минуты, часа или дня, когда это произошло.       Драко налил себе ещё стакан.       Просто казалось, что он постепенно сбивался с пути.       В октябре прошлого года Драко дал ей совет о домашних эльфах Маркетт-Мэнора. В ноябре он отправился на крышу больницы Святого Мунго, чтобы проверить её, но в итоге он оставался там в течение нескольких часов в неловком молчании. В декабре Драко провёл мучительный час, просто наблюдая, как она смотрит на плачущие облака. В январе он перешёл черту и привез её к себе домой после ссоры с Поттером и Уизли и убедился, что о ней хорошо заботятся. В феврале он поступил совершенно против своей природы и обнимал её ещё долго после того, как стихли её рыдания. В марте Грейнджер поцеловала его в лоб и обняла, пока он приходил в себя после смерти отца.       Его третий огневиски обжигал, спускаясь вниз, но это было приятно.       Был конец апреля, и он ломал голову над всеми изменениями, которые она произвела и которые спровоцировала в нём. И Драко стало интересно, что с ним сделает завтрашний день.       До сих пор путешествие было медленным, постепенным и случайным — таким, к которому он не был готов, и не понимал, что вступил на него, пока не стало слишком поздно поворачивать назад. Драко не ожидал от себя таких чувств, но они всё равно возникли, терзая его — в последние несколько дней все сильнее. Они заставляли его думать, удивляться и смотреть на вещи яснее.       Драко был самым большим поклонником определенности. Он не был человеком, которому нравится играть на шансах. Да, он играл, когда был моложе, но в ночь, когда пал Волдеморт, он поклялся больше не ввязываться в случайные игры. Он сражался только в битвах, которые, как он знал, мог выиграть. Он не гнался за недостижимым, и поэтому не сильно рисковал.       Он закашлялся и налил себе ещё.       Эта жизнь закончилась.       Он неосознанно пошёл на риск, когда обратился к Грейнджер в августе прошлого года.       И его жизнь не была прежней.       Драко поморщился от своих зловещих мыслей. Вот же? Вот почему он игнорировал её. Она заставила его слишком много думать, слишком много беспокоиться, слишком много пить и слишком много чувствовать. Он потерял контроль над Гермионой и хотел его вернуть. Было не слишком поздно, не так ли? Он просто должен был избавиться от своих чувств к ней и… он посмотрел вниз на стол.       Правда всё ещё смотрела ему в лицо, насмехаясь над ним. Даже огневиски не помог размыть тонкую грань между фактом и вымыслом. Дело в том, что он неделями пытался убить свои чувства, и ничего не получалось. Становилось только хуже. Но Драко не был готов отказаться от выдумок и принять тот факт, что он проиграл войну против самого себя.       Он почти смеялся над нелепостью этого, почти смеялся над тем, как смешно он себя ведет, но Драко ещё не был настолько пьян. Его терпеливость не позволяла ему наслаждаться блаженным неведением. Его проблемы оставались его проблемами, и они были так же очевидны, как и раньше.       Он проиграл.       Часть вторая: Вправление сломанных костей.       Солнце стояло высоко в голубом небе, когда Гермиона прибыла в малолюдный парк в Литтл-Уингинге. Было несколько облаков, но они не доказывали, что прогнозируемый дождь уже на подходе. Гермиона закашлялась от душевной боли, проходя мимо родителей, которые гуляли со своими детьми. Ее взгляд остановился на них, пока они наслаждались теплом, но не задержался надолго.       Прошло много времени с тех пор, как она была в парке, и ей стало интересно, почему Гарри захотел встретиться с ней именно здесь.       Гермиона вытащила письмо из кармана и еще раз просмотрела его содержимое.       Рон сунул его ей в руку после того, как она присоединилась к Уизли за ужином вчера вечером. Это был ужасно неловкий прием, с большим количеством пустых стульев, поскольку Билл и Флер с детьми навещали семью Флер во Франции, Джордж ужинал с родней, а Перси снова работал допоздна. Чарли, однако, был там, приехав на неделю. Он и Рон предложили ей место между ними, а бледный Гарри и напряженная Джинни сели напротив них.       Когда миссис Уизли спросила Гарри, не заболел ли он, он ответил сдержанное «Извините» и вышел из-за стола. Это было странно. Джинни вышла вслед за ним, но довольно быстро вернулась с натянутой улыбкой и сердитым взглядом. Когда Гарри вернулся, Гермиона заметила напряжение между ними и замешательство в глазах Джинни.       Она тоже была сбита с толку.       Разве они не должны были сейчас любить друг друга? Разве они не должны были пожениться? Она знала, что Гарри согласился помочь им в расследовании, но в тот день Поттера, казалось, отталкивало ее присутствие… а Джинни словно растерялась.       Излишне говорить, что остальная часть ужина была ужасной. Миссис Уизли бросала обнадеживающие взгляды на нее и Рона, Гарри оставался угрюмым и рассеянным, а Джинни молчала и злилась. Гермиона была готова уйти еще до того, как миссис Уизли успела бы убрать посуду со стола, но, слава богу, Чарли оказался рядом. Если бы он не был неким буфером от затяжных взглядов Рона, угрюмости Гарри, злости Джинни, тайных улыбок миссис Уизли и вопросов мистера Уизли, Гермиона уверена, что не дожила бы до десерта. Но она это сделала.       Едва ли.       Она все еще чувствовала себя чужой для них. Она все еще не чувствовала, что принадлежит себе, но она пыталась.       Пыталась.       И сегодня она тоже попытается. С Гарри. Или, по крайней мере, она попытается попробовать.       Гермиона не была уверена, откуда изначально появилась записка, но подозревала, что Гарри отдал ее Рону перед тем, как поспешно уйти после десерта без Джинни. Рон дал ей ее после того, как она вырвалась из крепких объятий миссис Уизли. Джинни наблюдала за этим процессом с крайним любопытством, но ничего не сказала. Передав Драко свое собственное письмо, Гермиона отправилась домой, чтобы в уединении прочитать письмо Гарри.       Она ожидала одного, а получила нечто другое. Это был приятный сюрприз. Гарри сказал, что им нужно поговорить наедине, и что он должен ей кое-что показать, что-то очень важное. Именно любопытство и глубокая потребность все уладить с ним привели ее в Литтл-Уингинг в назначенный час.       Гарри ждал ее.       Правда, до него было более сотни шагов, он стоял к ней спиной, а солнце почти ослепляло, но Гермиона знала, что это он сидит на двухместных качелях. В воздухе витал легкий ветерок, когда она сделала глубокий вдох, расправила плечи и начала идти к нему.       С каждым немного нерешительным шагом она наблюдала за ним.       Гермиона всегда будет знать Гарри. Он был такой большой частью ее жизни, такой важной частью того, кем она была и кем стала — как хорошей, так и плохой. Неважно, сколько дней, недель, месяцев или даже лет прошло с тех пор, как она видела его в последний раз, Гермиона всегда будет знать его. И неважно, как сильно они отдалились друг от друга, есть одна вещь, которая связывает их на всю жизнь.       Мэтью.       Его имя резонировало в ее голове, ребрах и животе, а затем эхом отдавалось в глубинах ее души.       Ей очень хотелось разозлиться на Гарри за ту ночь в ее доме. Ей очень хотелось злиться на себя за все ошибки, которые она совершила. Но она не могла злиться. Ни на него и ни на себя. Не совсем так. Если бы они не принимали неверных решений, если бы они не были так неопытны, и если бы они не были так несовершенны как люди в те две ночи, тогда у нее не было бы Мэтью.       Часть ее сознания говорила о том, что если бы у нее не было Мэтью, то она бы не знала, каково это — потерять частичку своей души. Другая часть ее сознания указывала на то, что именно потери смирили ее, сформировали, изменили и, наконец, помогли ей по достоинству оценить вещи и людей, которые у нее есть.       Гермиона всегда знала ответы на все вопросы, но последние несколько лет научили ее, что всегда есть место для роста и развития, даже для самой яркой ведьмы ее поколения. Она не была идеальной и могла многое не обдумать. Всю жизнь люди хвалили ее за самообладание и блестящие способности, но Гермиона понимала, что даже самые выдающиеся люди остаются людьми.       И она поняла, что по-настоящему гениальные люди — это те, кто никогда не сдавался, даже если они облажались, подвели людей и уперлись спиной в стену. Это были по-настоящему выдающиеся люди. Не Гермиона. Она сдалась. Ей пришлось опуститься на дно озера, прежде чем она обрела волю к жизни.       Ей пришлось достичь дна, прежде чем она нашла себя.       Но, возможно, она была слишком строга к себе, и, возможно, она была излишне рассудительна. Сдаваться не было признаком слабости или глупости. Возможно, это был признак ее человечности. Возможно, для Гермионы это был способ понять, насколько она реальна; способ помочь ей понять, что она не особенная и не отличается от других, независимо от того, что говорили люди.       Некоторые люди сдавались, а некоторые упорствовали.       Некоторые люди успешно справились, а другие — нет.       Такова жизнь; хорошее всегда переплетается с плохим и обеспечивает баланс.       И впервые она почувствовала равновесие.       Возможно, это было к лучшему, что она так сильно упала. Возможно, именно ее неудачи и акт сдачи создали условия, которые подтолкнули ее к этому этапу жизни.       Она была в двадцати с небольшим шагах от Гарри, когда он ударил ногой по грязи, подняв в воздух облако пыли, которое тут же унес ветер. Она была уже в десяти шагах от него, когда он напрягся и повернул голову.       Гарри понял, что она там.       Он совсем не был похож на того человека, который оставил ее в поместье, а скорее на того, кто был лучшим другом на протяжении столь значительной части ее жизни. Возможно, все закончится лучше, чем их последний разговор, но она не собиралась пускать осторожность на ветер. Она будет сохранять осторожный оптимизм, чтобы избежать разочарований. Это был единственный способ, который она знала, чтобы защитить себя.       После того, как Гермиона опытным путем подергала за цепь качели слева от Гарри, она села, убедившись, что вся конструкция не обрушится на них.       Они сидели так целую вечность, слушая скрип старой качели и тихие звуки играющих детей. Время от времени налетал порыв ветра, который заставлял Гермиону мысленно улыбаться, а Гарри зарывать свои кроссовки в грязь, но никаких слов не звучало.       Так было до тех пор, пока Гарри не сказал:       — Я уже начал думать, что ты не придешь.       — Я так и планировала, — честно ответила Гермиона, глядя на него.       Его глаза впились в ее на мгновение.       — Я рад, что ты пришла.       — Я знаю, что нам нужно поговорить. Я действительно устала от этой войны между нами.       Они молчали, пока Гарри не пробормотал:       — Я тоже, — Гермиона молча наблюдала за тем, как он все глубже погружает ботинок в грязь. Только она собиралась что-то сказать, как Гарри продолжил. — Я был полным придурком, не так ли? — он выглядел примерно так же ужасно, как и вчера на ужине. — Подожди, не отвечай на это. Мне это не нужно, потому что я знаю что я был полным и абсолютным придурком.       Инстинкт требовал сказать ему, что это не его вина, но она проигнорировала его.       Гермиона вздохнула.       — Я прощаю тебя.       — Но я даже не извинился за свое поведение в тот вечер. Я не должен был давить.       — Ты собирался извиниться?       — Да, конечно, но…       — Хорошо, тогда я прощаю тебя.       — Но почему? — Гарри выглядел так, словно был в растерянности.       Гермиона посмотрела на землю, прежде чем встретиться с его озадаченным взглядом.       — Я прощаю тебя, Гарри, потому что, как только я сокращу число из тридцати шести образцов цветов, которые все еще приклеены к моей стене, я покрашу все стены в своей гостиной. Это будет возрождение, и я не хочу начинать все сначала, не восстановив то, что разрушено между нами. Или хотя бы не начав этот процесс, — Гермиона играла с запиской в руках.       Гарри отвернулся от нее и уставился вдаль, а Гермиона задумалась, что он скажет ей в ответ.       Ей не пришлось долго ждать.       — Хорошо.       На ее лице появилась легкая улыбка.       Гарри поправил очки, которые начали сползать.       Некоторое время они сидели в тишине, прежде чем Гарри невзначай сказал:       — Ты хорошо выглядишь, — Гермиона, которой не нравились любые похвалы по поводу ее внешности, неловко заерзала на своих качелях. Гарри заметил ее дискомфорт и покраснел. — Я имею в виду, ты выглядишь намного лучше… чем тогда… когда… черт побери! — он снова замялся, как будто его внезапно настигло плохое воспоминание.       Да, их было немало, если судить по их общению, но сейчас не время зацикливаться.       — Оставь это. Я уже отпустила, или, по крайней мере, пытаюсь.       — Верно, — когда она больше ничего не сказала, он вздохнул. — Эта неловкость, я ее ненавижу, — голос Гарри был до боли честным. — А хочешь знать, что я еще ненавижу? Не иметь тебя в качестве друга. Я скучаю по этому. Мне кажется, я хочу нашей дружбы больше, чем… ну, ты знаешь.       И она знала, но ничего не говорила. На самом деле, она очень хотела, чтобы он жил дальше.Его чувства к ней всегда заставляли ее чувствовать себя неловко.       — Я все еще хочу, ты знаешь, — мягко сказал он ей, — Но ты против, и я готов перестать настаивать на этом. Я не хочу, но должен, поэтому больше не буду поднимать эту тему.       Это, конечно, было очень неожиданно. Она посмотрела на него, немного ошеломленная, прежде чем сказать:       — У нас никогда не было границ. Вот почему мы оказались там, где мы есть; почему между нами произошло то, что не должно было произойти, а чувства были неправильно истолкованы. Я сожалею об этом. Все между нами всегда было размыто до такой степени, что… — вздохнула Гермиона, не зная, что еще сказать. — Мы должны начать все сначала.       Он немного покраснел, прежде чем спросить:       — Как ты думаешь, мы можем вернуться к этому? К нашей дружбе?       — Я не знаю, — так же честно ответила Гермиона. Когда он нахмурился и опустил глаза, она продолжила. — Но со временем, я думаю, что ты, я и Рон сможем сидеть в одной комнате и разговаривать, не вспоминая о прошлом. Я думаю, что мы все можем снова стать друзьями, но, возможно, не теми лучшими друзьями.       — Ты так думаешь? — когда она кивнула, он задумчиво улыбнулся. — Это было бы здорово.       — Честно говоря, я не могу дождаться этого дня. Я знаю, что нам всем придется много работать, простить друг друга, похоронить обиды и проглотить свою гордость, чтобы достичь этой точки. Я знаю, что потребуется время, чтобы залечить наши раны и смыть следы крови, но я думаю, что мы сможем это сделать. Мы все должны только захотеть.       И большая часть ее была готова к этому. Это были ее первые друзья. Примирение с прошлым было жизненно важным для продвижения в будущее.       — Я хочу, и я знаю, что Рон хочет…       — И я тоже хочу.       Заявление Гарри повисло в пронизывающем воздухе, лишь слегка приглушенном детским гулом и скрипом качелей. Ей не хотелось нарушать тишину, но любопытство не могло оставаться безмолвным.       — Я должна спросить, Гарри… что привело ко всему этому? — когда он посмотрел на нее, она прочистила горло и уточнила свои слова. — Просто это кажется таким неожиданным.       Нежелание в его глазах было очевидным.       — Я думал о нашей ситуации уже несколько недель, и я пытался поговорить с тобой об этом, но я был трусом и не мог встретиться лицом к лицу. Но, похоже, я ошибался, причем во многом, и, скажем так, один интересный разговор заставил меня впервые прозреть.       — И что ты видишь?       — Я вижу, что есть много вещей, которых я не знаю, и еще больше того, чему мне нужно научиться. Я вижу, что есть много моментов, которые я предположил преждевременно. Я вижу, что, возможно, я не знаю людей вокруг меня так хорошо, как я думал. Я вижу, что, возможно, если бы я раскрыл глаза, я бы увидел все то, что ты пыталась мне сказать, все то, что ты старалась сказать. Я… — он прервался на мгновение и вздохнул, прежде чем стиснуть зубы и продолжить. — Я вижу, что Малфой не так уж и неправ, как я когда-то думал…       Лицо Гермионы исказилось в замешательстве.       — Драко?       — Малфой сказал мне повнимательнее присмотреться, и я прислушался. Я не знаю почему, но я это сделал. Мне не понравилось то, что я обнаружил.       — Гарри, в твоих словах мало смысла.       Волшебник разочарованно провел рукой по волосам и снова пнул землю.       — В январе он сказал мне, что мир не может быть только черно-белым. Он сказал, что я должен заткнуться и быть внимательней, но я этого не сделал. Точнее, не совсем. Потом он сказал, чтобы я уделял больше внимания Джинни. Приглядывал за ней. Прислушивался. Искал различные вещи в доме, — на мгновение он выглядел слегка расстроенным. — И я так и сделал. Я приглядывал. Слушал. Искал. И я… я нашел.       Она просто сидела и слушала.       — Я никогда не думал, что найду. Я имею в виду, это Джинни. Она бы никогда… — он покачал головой. — Я думал, что она не способна на это. Я имею в виду она же… Джинни. Она не стала бы намеренно причинять мне боль или скрывать что-то от меня. Я знаю, что поступал неправильно, когда дело касалось ее, но это Джинни. Она всегда прощает и… ты согласна со мной, да?       Гермиона, застывшая на месте, отвернулась от него.       — Гарри… — она замолчала. Было так много вещей, которые она хотела ему сказать, но она не опустилась бы так низко. Однако она могла ответить на его вопрос. — Нет, не согласна.       Волшебник выглядел растерянным.       — Но вы двое… вы были друзьями в Хогвартсе. Лучшими друзьями.       Она странно посмотрела на него.       — Я не знаю, откуда у тебя такая мысль, но она не была моей лучшей подругой. Даже близко. Вы с Роном были.       Были. Гарри вздрогнул при этом слове, Гермиона осталась мысленно непреклонной.       В конце концов, это было правдой.       Тем не менее, она понимала, почему Гарри так задели ее слова. Были. Это слово, вероятно, было для него пощечиной.       — Гарри, я не собираюсь ничего приукрашивать, и я также не буду сидеть здесь и возвращать тебе статус моего лучшего друга. Да, мы собираемся наладить отношения, чтобы снова стать друзьями, но мы уже не те люди, какими были в одиннадцать лет. Мы даже не те, кем были в восемнадцать лет. И, знаешь, всё не исправится автоматически из-за того, что мы просто простили друг друга.       — Я знаю. Не пойми меня неправильно, я не жду, что все вернется на круги своя, но мне тяжело сидеть здесь и знать, что я виноват в том, что потерял своего лучшего друга.       — Ты не отвечаешь за меня. Отвечай за свои поступки, а не за мои. Не взваливай мое бремя на свою спину, Гарри. Поверь, ничем хорошим это не закончится. Боль, депрессия, бессонные ночи…       Гарри горько хмыкнул.       — Я знаю все об этом. Я мало спал после разговора с Малфоем и Роном, но нельзя сказать, что я хорошо спал и до этого дня.       Она открыла рот, чтобы рассказать ему обо всем, что сказал ее психотерапевт, но остановила себя. Одному Мерлину было известно, насколько плохими были ее спальные навыки в последнее время. Беспокойство за Парвати и Джинни заставило ее несколько часов смотреть на часы, а теперь и Малфой… она грустно вздохнула. Найти сон было нелегко.       И она больше не завтракала.       Гермиона содрогнулась при этой мысли.       Дело было не в том, что она скучала по компании. Из-за Пэнси и Лаванды она никогда не проводила много времени в одиночестве. Просто ей хотелось, чтобы они помолчали, даже если это было несколько натянуто. Напряжение между ней и Малфоем держало ее в тонусе, но в то же время позволяло ей размышлять не опасаясь слов. Это успокаивало. Больше, чем по тишине, Гермиона скучала по звону посуды, шуршанию последнего выпуска «Ежедневного пророка» и по тому, как он ворчливо благодарил ее каждое утро, когда она убиралась на его кухне. Она скучала по аромату черного кофе и горячего шоколада, витавшему в воздухе. И она скучала по внимательным взглядам и случайным комплиментам, которые неохотно срывались с уст…       Она поерзала на качелях и надежно спрятала эти мысли на задворках своего сознания. С этой проблемой она разберется позже, а прямо сейчас у нее был Гарри. И выглядел он не очень хорошо.       — Я не знаю, что сказать тебе о проблеме со сном, я сама до сих пор через это прохожу, но я могу посоветовать поговорить с кем-нибудь. С кем угодно. Это помогает. Поверь мне. Это правда так.       Он ничего не сказал в ответ, только кивнул.       Все было тихо. Напряжение между ними несколько ослабло, но не исчезло. У нее было ощущение, что он не закончил, что ему еще есть что рассказать, но она молчала. Лучше не торопить его и не заставлять делать то, чего он не хочет.       — Она лжет мне.       Гермиона была сбита с толку.       — Что?       — Джинни. Она лжет не только мне, но и людям обо мне. Она говорит, что мы собираемся пожениться, что мы выбрали кольца и… — он почесал свой шрам. — Я просто не понимаю. Зачем ей лгать?       Гермиона прочистила горло.       — Люди лгут по множеству разных причин.       Эти слова причинили боль, потому что когда-то и она была одной из таких лжецов.       — Малфой сказал также, — хмуро заметил он.       — Ну, знаешь, он прав, — Гермиона осторожно дернула себя за прядь волос. — Я знаю, что у вас двоих были проблемы, но на самом деле он не так уж плох… — как только слова сорвались с ее губ, она посмотрела на землю.       — Ты это говоришь как…       — Его друг, — вставила она. — Но я не поэтому говорю это, Гарри. Я говорю так, потому что это правда, — Гермиона почесала кожу на левом предплечье и добавила. — Он… другой.       — Может быть, для тебя, — фыркнул Гарри. — Но он по-прежнему относится ко всем остальным как к дерьму.       Она грустно ухмыльнулась. В настоящее время он обращался с ней так, как будто она ничем не отличается от других. Гермиона впилась ногтями в кожу, надеясь, что это произведёт хоть какой-то эффект. Она умирала от желания сменить тему.       — Люди лгут по разным причинам. Как думаешь, почему Джинни лжет?       Гарри на мгновение прикусил губу, прежде чем ответить:       — Как будто она пытается заставить всех думать, что мы идеальны, но это не так. Даже близко нет… — он снова замялся и провел рукой по волосам, чтобы пригладить их. Бесполезно. Порыв ветра сдул их обратно. — После того, как она узнала о Мэтью, я подумал, что мы сможем все уладить. Я думал, что мы сможем спасти наши отношения. Мы вместе уже более пяти лет, и нет, все было не идеально, но стабильно. Мы были стабильны.       — Это все, чего ты хочешь? Стабильности?       — Ты помнишь, каким хаосом все это было. Это был полный бардак. И как раз когда все начало успокаиваться, ты бесследно исчезла, и… — казалось, он с трудом подбирает слова, — Я просто хотел просыпаться каждое утро и знать, что я не потеряю кого-то еще. И, Джинни, она была рядом. Она всегда была там, она всегда была рядом, и она обещала, что все так и будет. Я не мог этого оставить. Это эгоистично с моей стороны?       — Я не в том положении, чтобы судить тебя.       Качели скрипнули, когда Гарри подвинулся на своем сиденье, чтобы устроиться поудобнее.       — Малфой был прав. Я не люблю ее. Черт возьми, я даже не знаю ее. Я подумал, что, возможно, когда я осознал это в феврале, я смогу начать узнавать ее. Я думал, что, возможно, теперь все будет по-другому, может быть все будет иначе… но я не уверен, что так случится, и еще меньше уверен, что хочу этого.       — Гарри… — тихо произнесла Гермиона.       — Я не могу… — он покачал головой.       — Что происходит?       Волшебник сделал паузу и перевел дыхание, прежде чем ответить:       — Я проснулся сегодня утром, перевернулся и не узнал женщину, с которой лежал в постели. Я знал, что это — Джинни, но за последние девять дней стало ясно, что я знаю о Прорицаниях больше, чем о своей девушке. Знаешь, я остался с ней, потому что она была рядом. Я остался с ней, потому что она — не ты. Я остался с ней, потому что знал, что она не сделает мне ничего плохого. А теперь… — он замолчал.       — Гарри, я не понимаю. Что привело ко всему этому?       — Чем больше я узнаю о ней, тем больше понимаю, что она не та женщина, за которую я ее принимал. Чем больше я узнаю, тем больше понимаю, о чем говорил Малфой. Чем больше я узнаю, тем меньше она мне нравится. Мерлин, я даже не уверен, что она мне нравится в данный момент. То, что она сделала…       — Что случилось? Что она сделала? — может быть, он собирался объяснить, почему выглядел таким подавленным во время ужина.       — Понимаешь, Малфой и Рон попросили меня начать шпионить за Джинни, и я согласился. Малфой выдвигал все эти обвинения, и часть меня хотела доказать, что он не прав… а другая часть хотела получить ответы.       — Что…       — Просто послушай, Гермиона.       Она кивнула.       — В первый день я не обнаружил ничего необычного. На второй день она пришла домой немного мрачная. Джинни сказала, что у нее был плохой день на работе…       — Продолжай, Гарри.       Волшебник посмотрел на нее на мгновение и вздохнул.       — На третий день я пришел домой немного раньше, чтобы осмотреться, и застал ее и Парвати разговаривающими в гостиной. Когда я позже спросил ее, о чем они говорили, она сказала, что у них был просто девичник и сменила тему. Больше вопросов я не задавал. На четвертый день она застала меня за просмотром ее расписания на месяц и совершенно взбесилась, когда я спросил, почему она так часто обедает с Парвати. Она кричала на меня за то, что я задаю так много вопросов и не доверяю ей. И тут меня осенило. Она лгала о чем-то. Я только спросил, почему она обедает, а она начала полномасштабную защиту. Это просто не сходилось.       Сердце Гермионы бешено колотилось, но она сохраняла самообладание.       — Нет… не может быть.       — После этого я начал действительно искать, но опять ничего не нашел. Но потом, — внезапно Гарри поднялся на ноги. С любопытством в карих глазах она наблюдала, как он начал копаться в карманах брюк. Он осторожно достал сложенный кусок старого пергамента и уставился на него взглядом, который она не могла разобрать. — Я нашел коробку у нее под кроватью. Раньше я даже не думал туда заглянуть. Я имею в виду, я переехал в её квартиру. Я никогда не думал… — он замер и перевел дыхание. — Я понял, как разрушить заклинания вокруг нее. Это было легко. Там было много фотографий и безделушек, которые она хранила со школы, но под всем этим я нашел вот это, — он повернулся и протянул Гермионе пергамент. — Посмотри.       Часть ее не хотела этого, но преобладающим чувством было любопытство. Поэтому, с дрожащими пальцами и бешено бьющимся сердцем, она развернула письмо раз, два и третий раз, прежде чем сосредоточиться на словах на странице. Она сразу узнала почерк. Гарри. Оно выглядело торопливым, как эссе по зельям, которые он писал в ночь перед сдачей. Её взгляд переместился на дату.       Это было на следующий день после ее отъезда. Она никогда этого не забудет. В тот день она получила письмо от Джинни.       Она взглянула на Гарри, который напряженно наблюдал за ней.       — Вот письмо, которое ты отправил.       Он грустно кивнул.       Гермиона свернула письмо. Она не могла это прочитать. Не тогда. Только не тогда, когда она не могла дышать. Не тогда, когда она была так… так… так зла. Но как только она вспыхнула, так сразу и утихла. Нет. Больше никаких «что если». Гермиона пообещала себе. Больше никогда.       — Ты собираешься его читать?       Честно признаться, она не могла. Ее сердце было переполнено таким количеством различных эмоций, что ей хотелось закричать.       — Я… я не могу, — брови Гарри нахмурились, но она быстро добавила. — Только не сейчас. Я… это очень много, знаешь ли. Многое нужно осмыслить, — она посмотрела вниз на письмо. Напряжение в ее голове было невероятным. — Я думаю, она работает с Парвати. Думаю, она помогает ей. Я не знаю, почему.       — Парвати самостоятельно нашла свидетельство о рождении Мэтью. Джинни не имеет к этому никакого отношения, — сказал ей Гарри. Мне кажется, что вся эта статья о том, что Малфой — отец Мэтью, — это способ Джинни защитить правду.       — С чего ты взял?       — Потому что она прислала Джинни письмо и спросила, знает ли она, что у тебя есть ребенок.       Часть третья: Правда.       Драко чувствовал себя так, словно шел на собственную казнь.       Он открыл свой камин и переместился в дом Грейнджер. Драко ожидал увидеть ее на диване, ожидающей его прихода, но столкнулся с другой картиной. Ее дом был пуст, если не считать раздраженного котенка. Драко нахмурился и осмотрелся.       Аполлон мяукнул. Драко сверкнул глазами. Аполлон снова мяукнул.       Когда он спросил, где Грейнджер, котенок полностью проигнорировал его и лизнул лапу. Поэтому он спросил еще раз, более строгим тоном. Аполлон безучастно посмотрел на него, прежде чем зевнуть. Неплохо. Драко наконец вздохнул, сбавил требовательный тон и спросил в третий раз. Котенок потратил немало драгоценного времени, прежде чем спрыгнуть с дивана и рысью помчаться к двери во внутренний дворик. Драко нахмурился, когда на глаза ему попалась странного вида стена с цветными образцами. Он направился к ней, на его лбу было начертано недоумение, когда в тишине раздалось возмущенное мяуканье. Он повернулся и направился к двери во внутренний дворик, и, немного прищурившись, заметил Грейнджер, сидящую на краю пирса.       Закат был в самом разгаре.       Пока он шел к ней, ужас нависал над его головой, как дождевая туча. Она обрушила на него потоки тревоги и страха. Не было никаких реальных причин бояться, но у него были все причины в мире, чтобы нервничать. Вчера вечером Драко пил и размышлял, метался и раздумывал, но так и не определился, что он ей скажет.       О, он подготовил целый список лжи, но все они казались плоскими, и совесть мучила его, требуя быть честным.       Да, ладно, хрен с ним.       Он мог представить себе выражение лица Грейнджер, если бы он сломался и сказал ей правду.       Драко содрогнулся от одной только мысли, ступив на пирс. Да, лучше держать правду при себе.       Ничто всегда было лучше, чем отказ, он был почти уверен в этом.       Поэтому он решил, что наденет свою самую грубую маску и будет носить ее на протяжении всего разговора. Он не дрогнет. Он не уступит. Он не сделает ничего, чего бы не хотел. Верно. Поэтому он расправил плечи и продолжил идти к ней.       Драко поразило, что Грейнджер ни разу не повернула головы. Он думал, что в какой-то момент она обязательно это сделает. В конце концов, он шел достаточно твердой походкой, надеясь, что это привлечет ее внимание, прежде чем он окажется у нее за спиной. Не повезло. И неважно, что ее защитные чары, вероятно, сообщили о его прибытии задолго до того, как он вышел, она всегда находила время взглянуть на него. В животе неприятно сжалось, когда он осознал, что она не смотрела на него в течение… Драко физически отмахнулся от этой мысли, как от назойливого комара.       Он не мог видеть, на что она смотрит, но что бы это ни было, это настолько ее увлекло, что когда он во второй раз шагнул особенно сильно, она даже не заметила. Она даже не вздрогнула. Драко наблюдал за ее плечами в ожидании реакции, но ее не было. Он подавил свое раздражение на нее и на себя, когда остановился позади девушки.       Тем не менее, Грейнджер не двигалась.       Драко сложил руки на груди. Он вообще не хотел там находиться. Драко наблюдал, как ее рука почесала затылок. Удивительно, что ее рука не затерялась в джунглях, которыми являлись ее волосы.       Он потер шею.       Возможно, все было не так уж плохо. Конечно, ее локоны были немного растрепанными и неряшливыми, но этого следовало ожидать, учитывая то, сколько времени Грейнджер, вероятно, провела на улице. Он поставил на то, что прошло не менее трех часов, но нахмурился, поняв, что вряд ли ему удастся узнать реальную продолжительность времени.       Драко вспомнил о своей задаче.       Никакой бессмысленной болтовни. Просто ответить на ее вопросы и уйти так быстро, как только сможет.       Та же рука собрала оставшиеся волосы и перекинула их через правое плечо. Не то чтобы это принесло много пользы. Казалось, они вернулись на место, как совершенно новая пружина. Ему было смешно, но он скрывал это за своей каменной маской.       Было не по сезону тепло, и в то время как он придерживался слегка повседневной версии своего обычного наряда, Грейнджер оделась в соответствии с погодой — рубашка с короткими рукавами и маггловские джинсовые шорты. Она склонилась вперед так, что задняя часть ее бледно-розовой рубашки немного приподнялась, показывая лишь намек на бледную кожу на пояснице. Драко был удивлен своей реакцией, от которой его щеки слегка порозовели. Пытаясь отогнать эту мысль, он прочистил горло.       Гермиона повернула голову и искренне удивилась, увидев его там.       — О, я не слышала, как ты пришел. Я думала, ты ждешь внутри. Прости, — извинилась она, но так и не встретилась с ним взглядом.       Он сразу заметил четыре вещи: ее разрумянившиеся щеки, налитые кровью глаза, хриплый голос и влажность на лице. Она плакала. Совсем недавно. Драко начал было спрашивать, в чем дело, но остановил себя. Этот шаг не соответствовал его прямому плану. Вместо этого он смотрел на воду. Его взгляд не возвращался к ней, пока она не встала на ноги. Она аккуратно складывала кусок старого пергамента. Драко ничего не мог с собой поделать. Ему было любопытно.       — Что это?       Грейнджер посмотрела на него, прежде чем снова вытереть глаза.       — Это письмо, которое я никогда не получала.       — Поттер нашёл его?       Дело не в том, что Драко не мог поверить, что Поттер действительно нашел что-то, о чем он только предполагал, а в том, что он прислушался к нему настолько, что стал искать. Возможно, наивность наконец-то прошла, возможно, разбились розовые очки, и, возможно, Шрамоголовый был не таким уж гиблым местом, как ему казалось раньше.       Она мрачно кивнула.       — В закрытой коробке под кроватью. Хочешь посмотреть? — она протянула ему пергамент.       — Нет, — натянуто ответил Драко.       Гермиона положила письмо в карман и несколько минут смотрела мимо него.       Молчание оставило его в патетическом напряжении. Драко шесть раз переместил свой вес и старался не думать о том, что бледность ее кожи сделала веснушки на ее спине более выраженными.       Твою мать.       Солнце опускалось к горизонту. Становилось прохладно.       — Почему мы здесь, Драко? — внезапно спросила Грейнджер.       На мгновение он был застигнут врасплох.       — Мы стоим здесь, потому что ты это запланировала, — хрипло ответил он.       Она покачала головой.       — Нет, я не это имела в виду. Я подразумевала, почему мы здесь… — она сделала ударение на последнем слове, — В смысле, на данном этапе наших отношений.       И снова он был застигнут врасплох. Отношения? Он внутренне покраснел. Он думал о том, чтобы купить ей словарь, потому что то, что у них было, нельзя было назвать отношениями.       Или, может быть, так оно и было.       Дружба — это всего лишь разновидность отношений, верно?       Тем не менее, он не понимал, о чем, черт возьми, она говорит. Вместо того чтобы стоять и тупо смотреть на нее, Драко ответил:       — Я не уверен, что понял.       Гермиона поджала губы, прежде чем пояснить.       — Почему мы можем стоять в метре друг от друга и не смотреть друг на друга?       — Я смотрю на тебя сейчас.       Она перенесла вес с левой ноги на правую.       — Дело не в этом, Драко.       — Тогда к чему ты клонишь, Гермиона? — резко спросил он.       — Я хочу сказать, что что-то не так… между нами. Мы были друзьями до того званого обеда, а потом…       Он не смотрел на нее, когда проговорил:       — Все в порядке.       — Конечно, так и есть, поэтому ты сейчас не смотришь на меня, — быстро заметила она.       Когда он встретился с ней взглядом, Грейнджер искала ответ в его глазах, как будто тот был скрыт за его радужкой все это время, но ей так и не дали возможности найти. Драко, который был готов к ее пронизывающему взгляду, постарался выглядеть как можно более безразличным, прежде чем действительно посмотреть на нее. Он был удивлен, что она так открыта для него. Печаль в них была ему понятна, но он предположил, что это из-за письма Поттера.       Через несколько мгновений их поединка взглядами Гермиона отвела глаза в сторону.       — Теперь я знаю, что что-то не так.       — О, и как это? — съязвил он, закатив глаза.       — Ты снова надел свою маску.       Драко побледнел, но не потерял решимости.       — Все в порядке, — утверждал он, потому что это было все, что он мог сделать, чтобы не задать ей вопрос, который был у него на уме.       Ее голос повысился на ступеньку.       — Хватит мне врать. Что-то не так с тобой… с нами, — она покачала головой, и ей показалось, что это слово прозвучало странно из ее уст. — С нашей дружбой.       Он уже устал повторять одно и то же предложение снова и снова. Почему она не может просто оставить все как есть? Почему она всегда вмешивается? Драко полагал, что Грейнджер мало чем отличается от него. В конце концов, из-за его вмешательства он и оказался в таком затруднительном положении.       — Хорошо, раз тебе нечего сказать по этой теме, поговорим на другую. Почему ты избегаешь меня?       Он почувствовал еще один резкий спазм в желудке, когда облако ужаса над его головой начало грохотать.       — Я…       Он даже не мог солгать. Не об этом. Драко избегал ее. Он не просто недооценил ее осведомленность, он недооценил степень ее заботы. Если бы не она, Грейнджер даже не стала бы поднимать эту тему.       — Ты что? — ее голос звучал немного сердито. — Не говори, что ты не избегаешь меня, Драко. Ты заблокировал свой камин. Если это не…       С Драко было достаточно. Он был виновен по всем статьям.       — Тебе не нужно напоминать мне обо всем, что я сделал.       Гермиона сделала шаг назад, отшатнувшись от правды его слов.       — Я этого не заслужила.       — Я знаю, — и он действительно понимал это.       — Мы должны быть друзьями.       И впервые с тех пор, как он причислил ее к таковым, Драко обнаружил, что ненавидит это слово. Друг. Он нахмурился, но ничего не сказал ей. Это слово вызвало в нем нечто, чего он не мог понять. Это была незнакомая форма разочарования, и он не мог остановить её нарастание. Она началась в подошвах его стоп и быстро поднялась к лодыжкам.       — Я это понимаю, — сказал он немного мрачно.       — Тогда будь честен со мной.       — Нет, — резко оборвал он ее. Об этом не могло быть и речи.       Грейнджер, казалось, была немного озадачена его резким ответом.       — Нет? Что? Нет, ты не будешь честен со мной?       — Именно.       Она сильно сжала переносицу. Драко заметил, что ее недовольство им резко возросло.       — Ты такая сволочь, — ее голос был низким и сиплым. — Ты думаешь, что можешь делать все, что захочешь, а люди будут просто прогибаться и принимать это. Ты думаешь, что можешь относиться к людям как хочешь, и они всегда будут рядом, — ее голос неуклонно повышался. — И, хотя я уверена, что это может сработать с Пэнси и Блейзом, но точно не со мной!       — Почему, собственно, ты на меня кричишь? — спросил он, скрестив руки на груди.       — Почему я кричу… — она издала звук, который был смесью между ворчанием и стоном. — Ты не можешь так со мной обращаться. Ты не можешь быть моим другом в один день и полностью вычеркнуть меня из своей жизни в другой. Дружба так не работает.       К этому моменту инородное чувство в его лодыжках поднялось до колен.       — Если тебе не нравится мое поведение, ты можешь уйти.       — Именно эту мысль я и пытаюсь донести. Я не хочу уходить! Я хочу понять! Я хочу попытаться исправить это, но я не смогу ничего изменить, если ты не расскажешь мне, что случилось.       — Я ничего не должен делать! — крикнул он, как только чужеродное чувство забралось в область желудка.       Грейнджер, казалось, была поражена тоном его голоса, и хуже того, она выглядела совершенно разбитой. Она крепко обхватила свою талию, словно обнимая саму себя.       — Ты не можешь заставить меня делать то, чего я не хочу, Грейнджер. Это так не работает.       — Я думаю… Мне кажется, я начинаю понимать. На самом деле, я начинаю многое видеть, — мягко сказала она ему. — Я начинаю убеждаться, что тебе наплевать на нашу дружбу. Я начинаю понимать, что я тебе безразлична.       — Теперь ты вкладываешь слова в мои уста.       — Слова? — яростно ответила она. — Ты не сказал ничего стоящего, Драко! Только ложь, оправдания и бессмысленность, которую, как мне кажется, ты даже не понимаешь, зато понимаю я, — сердито сказала Гермиона. — Мне не нужно вкладывать слова в твои уста. Твои действия за последние несколько недель говорят об этом довольно громко и ясно.       Он мало что мог сказать… в общем-то, это было неправдой. Он знал, что он мог бы сказать ей, чтобы положить конец всему, но, опять же, это был не вариант.       — Прости, что потратила твое драгоценное время, — с горечью сказала она. — Этого больше не повторится. Я пойду.       Драко застыл с пустым взглядом на лице и смотрел, как она начала спускаться по пирсу. Облегчение разливалось по его венам, но это странное чувство ползло по его телу. Он хотел ущипнуть и потянуть за покалывающую кожу, но не смог. Он хотел открыть рот, но, опять же, не смог. Руки Драко сжались, когда она повернулась к нему спиной. Часть его кричала от победы; кричала от того, что он выдержал этот разговор, ничего не испортив… кроме их дружбы. Он нахмурился от этих правдивых слов. Вторая его часть тоже кричала, но по другой причине.       Она кричала, что он самый большой дурак, когда-либо ходивший по Земле.       Она сделала шаг в сторону, потом другой, и как раз когда он подумал, что она войдет в привычный ритм, Гермиона остановилась. Его дыхание, казалось, замедлилось, когда она обернулась. Это инородное чувство стремительно перемещалось в его грудь. Казалось, что он выдыхает холодный воздух.       — Не забудь заблокировать свой камин, когда будешь уходить, а я обязательно заблокирую свой, — ее глаза на мгновение стали пустыми, а затем она встряхнулась. Она встретила его пустой взгляд с открытыми и честными глазами, которые наполнились слезами. — Я была не права, когда попросила тебя прийти сюда. Я ошиблась.       Драко был еще больше ошеломлен и продолжал молчать. Он не мог дышать. Этот тон. Ее слова. Ее глаза. Боль в них. Эмоции, которые, как он предполагал, были связаны с письмом Поттера… они были связаны с ним.       И от этого ему стало еще холоднее внутри.       Это не входило в его планы. Конечно, иногда он был немного бессердечным, но он не был настолько жестоким. Он держался в стороне и не думал о ней. Это правда. Он был не из тех, кто намеренно причиняет боль тому, о ком заботился и за кого постоянно боролся. Это кажется контрпродуктивным и бессмысленным в данной ситуации. И что бы она ни предполагала, ему было не все равно.       Но его больше заботила защита самого себя.       И теперь, похоже, защищая себя, он совершил вопиющую ошибку.       Она была открыта и честна с ним. Она доверяла ему, но более того, Грейнджер верила в то, что он не причинит ей вреда. Его тошнило, даже когда он заговорил:       — Грейнджер, я…       Его слабая попытка извиниться была прервана ее мрачным тоном.       — Тебе больше ничего не нужно говорить, Малфой, — Гермиона смотрела в землю. — Я понимаю. Я не собираюсь лгать, это больно, потому что мы вместе прошли через много дерьма, и тебе не нужно больше ничего объяснять…       — Я вообще ничего не объяснял!       Глаза Гермионы сузились, заставляя слезу скатиться по ее щеке.       — Так сделай это.       Драко открыл рот, но захлопнул его, снова подавившись.       Он не знал, с чего начать.       После нескольких минут молчания она горько усмехнулась и кивнула головой.       — Я так и думала.       И это сделало свое дело. Как она и думала? Этих четырех гребаных слов — ее отвержения — было достаточно, чтобы запустить это чужеродное чувство прямо в его мозг. Оно поселилось в его центре эмоционального контроля, заглушив все рациональные мысли. Он был вулканом на грани взрыва. И он взорвался.       — Как ты и думала? Ну, сюрприз, Грейнджер, ты думала неправильно! Я пытался извиниться! Если бы ты подождала, ты бы услышала, как я пытаюсь объяснить, но нет! Ты не ждала! Ты просто…       — Я ждала! — кричала она ему. — Мы здесь уже больше тридцати минут, и я все жду, когда ты что-нибудь скажешь, но ты не говоришь! Ты просто стоял и смотрел на меня, как будто ты…       — Я молчал, потому что не мог ничего сказать!       — Здесь никто не приставляет палочку к твоей голове! Здесь нет ничего, что ты мог бы использовать в качестве оправдания, кроме самого себя! У тебя был выбор! Ты его сделал! Ты ничего не сказал, потому что не хотел!       — Ты права! Я этого не сделал!       — Почему?!       — Почему тебя это волнует, Грейнджер? — крикнул он.       — Потому что… потому что я тоже эгоистка! Потому что я не хочу, чтобы ты отбросил меня, как будто я ничего не значу! Потому что я имею значение, черт возьми! Я важна! И ты важен для меня! Мы прошли через слишком многое, чтобы снова стать чужими! Я твой друг…       — Прекрати произносить это слово!       — Почему?       — Потому что каждый раз, когда ты это говоришь, я чувствую, как будто что-то бьет меня между глаз! Мне надоело это слышать, и мне надоело, что ты это говоришь! Я не хочу быть твоим другом!       Тишина была оглушительной.       Их выкрикиваемые слова парили в воздухе между ними, и ему было так же плохо, как и ей. Эмоции на этом пирсе были настолько тяжелыми, что грозили раздавить их обоих. Реакция Гермионы и осознание Драко того, что он сказал, произошли одновременно. Она начала отступать от него, выглядя так, словно ее без предупреждения ударили электрошокером. А Драко мог только наблюдать. Он чувствовал, как будто что-то застряло у него в горле, душило его. По ее щекам потекли соленые слезы, и Драко никогда не чувствовал себя более потерянным, чем в этот момент.       Это было правдой. Те слова, что он кричал ей. Они были правдой.       И в этот момент Драко понял, что ему гораздо хуже, чем он предполагал.       Он не хотел быть ее другом. Он хотел… Мысль была прервана Гермионой, которая повернулась к нему спиной, выглядя абсолютно побежденной. Почему она была так расстроена? Он был тем, на кого снизошло это ужасающее откровение. Не… о, черт.       Вот дерьмо.       Он потер затылок. Черт возьми, он действительно все испортил. Он вздохнул про себя. Как он мог допустить, чтобы ситуация вышла из-под контроля? У Драко был план, пусть и плохой, но все же план. Теперь он должен что-то сказать… что угодно. Первые слова, пришедшие ему на ум, совершенно не подходили к ситуации, поэтому он выбрал вторые, которые были более честными, чем ему хотелось бы.       — Я не это имел в виду. Не в том смысле, что…       Грейнджер развернулась и гневно ткнула в него пальцем.       — Не говори мне ни слова.       Ее свирепый тон и яростный взгляд на мгновение лишили Драко дара речи, но когда он взял себя в руки, его голос не сильно отличался от ее.       — Ты хотела, чтобы я заговорил, и я так и сделал. И теперь ты хочешь, чтобы я заткнулся. Мне кажется, что я не единственный, кто не знает, чего хочет.       — О, поздравляю, ты заговорил!       — Я сказал тебе правду. Это то, чего ты хотела. Но…       — Но ничего! — воскликнула Гермиона. — Не стой там и не делай вид, будто ты оказал мне огромную услугу, рассказав, — она опустила голову и пробормотала скорее себе, чем ему. — Я и забыла, как это больно.       — Если бы ты только позволила мне…       — Что? Вонзить нож глубже?       — Ты неправильно истолковала мои слова, — выпалил он. Драко чуть не хлопнул себя ладонью по лбу. Очевидно, связь между его мозгом и ртом сегодня была неисправна, и говорить ему противопоказано. Он говорил абсолютно все, что не хотел говорить.       Грейнджер выглядела совершенно ошеломленной.       — Что?       Драко стиснул зубы, чувствуя себя так, словно его приперли к стене. Любой шаг станет для него последним.       — Я не это имел в виду, — неохотно пробормотал он.       — Тогда что ты имел в виду?       Ему хотелось рассмеяться — или сделать что-нибудь, что сняло бы напряжение в плечах и вывело бы его из угла, в котором он оказался. Гермиона смотрела на него растерянными глазами, а ему хотелось только одного — прыгнуть в озеро.       — Я…       Ему нужно было время, но нет, она была там, ждала и ожидала от него ответа — ответа, который он не был уверен, что сможет дать.       После нескольких минут молчания Грейнджер покачала головой.       — Знаешь что? Все в порядке. Я устала ссориться с тобой, и я устала…       Драко прервал ее довольно грубо.       — Устала? — как бы он ни был зол, это слово прозвучало почти резким шепотом. — Думаешь, ты устала? Нет никого более уставшего, чем я, давай проясним это, Грейнджер, — не успел он опомниться, как оказался прямо перед ней. — Я никогда не думал о чем-то так много, как об этом. Я неделями мучился, избегал, взвешивал варианты, спорил, пил и не спал. Я сделал все, что мог придумать, но это ни к чему не привело.       — О чем ты говоришь?       — Об этом! — крикнул он. — О тебе!       Грейнджер была потрясена.       — Обо мне?       — Да, о тебе! Я не знаю, когда это случилось, где это случилось, или как это случилось, но это случилось, и… перестань смотреть на меня так! — Гермиона в шоке сделала шаг назад. — Ты хотела правды. Ты заставила меня прийти сюда и сказать тебе её, так что вот она. Я уверен, что ты уже знаешь, потому что этот болтливый придурок рассказал тебе об этом. Но, для протокола, ты мне небезразлична, Грейнджер. Ты мне чертовски дорога.       Она смотрела на него такими широко раскрытыми глазами, такими бледными, каких он никогда не видел.       — У меня есть чувства к тебе, Гермиона, — резко сказал он ей. — Я ищу тебя в каждой комнате, в которую захожу, и каждый мой поступок совершается с мыслью о тебе. Я игнорировал тебя, чтобы заставить это исчезнуть, но я не могу. Я просто, блять, не могу! Я не горжусь этим, и мне неприятно, что я практически кричу на тебя, но я больше не могу этого выносить. Я не могу… Я не могу… — Драко практически хватал ртом воздух.       Он не мог объяснить свои чувства. Это была смесь облегчения и ужаса с примесью вины за то, что он вывалил все свое разочарование на ее плечи. Казалось, она спокойно выдерживала этот дополнительный груз, но ее голова была опущена, так что он не мог рассмотреть ее лица.       Наверное, это было к лучшему.       А затем он услышал, как она всхлипнула.       — Спорим, ты чувствуешь себя намного лучше, а, Драко? — ее голос звучал странно и сдавленно. Она подняла голову, и ее глаза были холодными и темными. Настала его очередь выглядеть шокированным. — Ты полная и абсолютная задница, Малфой. Чего ты от меня ожидал? Обморока? Поддержки?       Нет, ничего подобного он не ожидал.       Он предполагал, что ее глаза расширятся от ужаса, и, возможно, что она убежит.       О, кого он обманывал? У Драко не было никаких реальных ожиданий, потому что он не планировал даже говорить ей об этом. И вот теперь он столкнулся с разъяренной ведьмой.       — Раз уж моя реакция не похожа на ту, которую ты ждал, как бы ты хотел, чтобы я отреагировала? Ты бы хотел, чтобы я радовалась тому, что сделало тебя таким несчастным? Я тебе «чертовски дорога»? Так ты сказал? Это гребаный… — она чуть не подавилась сухим и горьким смехом, отступая от него. — К черту это.       Она развернулась на пятках и пошла прочь.       Грейнджер уже второй раз уходила от него. Драко моргнул, причем дважды, и поджал губы, чтобы попросить ее остановиться. Это было мгновение, когда он хотел исправить то, что сказал; мгновение, когда он хотел попросить прощения, не за то, что он сказал, а за то, как он это сказал.       Но мгновение было именно таким.       Мгновенным.       И это мгновение, как и Гермиона, уже ушло.