Слабость Королевы

                                  С каждым днём ей всë тяжелее ходить, дышать, держаться в бодром расположении духа. Она так устаëт от своего положения, что едва может сдерживать крик.        Белоснежка любит ребёнка, который живёт внутри неё. Белоснежка ненавидит ведьму, которая пытается отнять у неё шанс снова стать матерью и на этот раз всё сделать правильно.        Ей нравится быть беременной — она не привередлива к еде и даже благодарна за токсикоз и неудобство растущего живота, потому что это гораздо лучше, чем унывать от всепоглощающего горя подобно мачехе. Она получает огромное удовольствие от малейшего шевеления внутри, а на ресницах мгновенно засыхают слëзы счастья. Она разговаривает с ребёнком своим самым нежным голосом, рассказывая ему об отважном герое-отце и переменчивой бабушке (Реджине это слово, конечно, не понравится), и смазывает живот маслом от растяжек.        И в моменте ловит себя на том, что ей холодно, одиноко и страшно. Её слух улавливает что-то позади неё, в самой темноте, и она оглядывается в поисках спасения, которого нет. У неё сжимаются лёгкие, она не может дышать полной грудью, захлëбываясь страхом и отчаянием, пока воображение вырисовывает картинку будущего: едва малыш издаёт первый в жизни звук, Ведьма появляется в зелёном тумане и благодарит её за труды.        И так каждый раз.        Ей снятся сны, как Реджина крадёт у неё Эмму. Это случается ночью, освещëнной тысячью огней, в замке, забитом охраной, в комнате, где её муж готов защищать дочь ценой собственной жизни, — Реджина тянет губы в алом оскале; ей хватает взмаха руки, чтобы совместное будущее семьи рассеялось пылью.        Снежка просыпается посреди ночи от собственных криков, слыша успокаивающий голос Дэвида, который дрожит в темноте, и ей кажется, что её муж вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Она боится повернуться к нему лицом и увидеть горящие ненавистью глаза ведьмы. Вместо этого она прикладывает руки к животу, чтобы убедиться, что с ребёнком всё в порядке, но кошмар поражает её вновь — живота больше нет. Безумными глазами она смотрит на ладони, обагренные кровью, и, поднимая немигающий взгляд, видит Зелену в конусообразной шляпе и с младенцем на руках. Рыжая по-дьявольски хохочет ей в лицо и скрывается в сизом тумане своей магии.        Замученная, она снова просыпается — на этот раз по-настоящему. У неё цепенеют конечности от пережитого ужаса, и она давится рыданиями, когда Дэвид притягивает её к себе. Он без устали спрашивает, чем может помочь ей, но всё, что он может, — быть рядом. Он будет нужен ей, если на пути из счастья снова появится злая ведьма.        Эти продолжающиеся видения так часто изводят её — самый счастливый период в жизни превращается в ночной кошмар, который никак не прекратится. Белоснежка боится засыпать, боится оставаться в помещении одна, боится не чувствовать шевеление ребёнка дольше трёх минут — у неё сразу начинаются панические атаки, тихие и страшные. Она пытается вбить себе в голову, что это всё — ложь (она в порядке, малыш в порядке), однако она уже не тот человек, которому можно верить.        Как ни странно она верит Реджине и находит утешение в её компании. Женщина, лишившая её дочери на двадцать восемь долгих лет, — единственная, кто может спасти второго ребёнка Белоснежки. В её присутствии брюнетка чувствует себя спокойно, словно дома у камина и с чашкой чая, даже если в это самое время Реджина брызжется ядом или впадает в приступ хандры по Генри.        Но мачехи нет в её покоях, и Снежка не решается нарушать гармонию тёмной комнаты своим присутствием. Она идёт в библиотеку — поговорит с Белль о предстоящих родах, посмотрит, есть ли в наличии книги по беременности. Постарается отвлечься, пока паника не захлестнула её с головой и не утащила за собой в пучину хаоса.        Белль не задаёт лишних вопросов несмотря на то, что понимает: Принцесса сама не своя. Конечно, она замечала это и раньше — цветущая улыбка на ярких розовых губах в один миг превращается в растянутую букву «О», а блеск в глазах сменяется диким ужасом.        Белль никогда бы не поменялась местами с Белоснежкой. Поэтому она и оказывает ей всю возможную поддержку, при этом не цепляя струны души.        Словно если Мэри заговорит об этом, все её страхи обретут плоть.        — Ещё я в последнее время плохо сплю, — говорит беременная девушка, стараясь не вкладывать в свои слова более глубокий смысл. Её тон звучит легко и даже несколько равнодушно, и Белль делает вид, что верит ей, готовясь к вопросу. — Из каких трав можно приготовить успокаивающие чаи? Нервы в последнее время немного шалят, ну знаешь...        — Конечно, если захочешь поговорить об этом, — я здесь, — протягивает руку к приятельнице Белль, и Мэри крепко сжимает её. — Я сама использую мелиссу и мяту, но, если тебе хочется чего-то не такого банального, то можно попробовать лаванду, валериану, пустырник...        — Да, спасибо, — кивает Снежка. — Попрошу бабушку...        — О чём ты хочешь попросить бабушку, моя дорогая? — вместе с ней в библиотеку врывается прохладный воздух, её верный спутник. Кажется, где бы она ни появилась, всегда будет веять холодом.        Белль поворачивается к Королеве всего на секунду, чтобы взглянуть на неё с укором и льдистым прищуром. Сколько бы ни прошло времени, она не может забыть, как Реджина держала её взаперти в комнате с каменными стенами двадцать восемь лет. Она знает, знает, что её личность строится на всепрощении, но это сложно, когда дело касается этой женщины.        Белоснежка же, напротив, расплывается в улыбке, и это тоже то, чего Белль никогда не понять. Она смотрит в лицо женщине, которую преследовала тёмной тенью Королева с намерением испепелить тело и съесть на ужин сердце, и видит на нём что-то похожее на любовь. Мягкость глаз и нежность улыбки тепло касаются королевского стана, и Реджина чувствует, что за этим скрывается приглашение.        — Я искала тебя, — говорит Снежка. Видно, как она тянется к мачехе, но Реджина скупа на эмоции как всегда. Белль замечает, что она оценивающе разглядывает фигуру своей падчерицы и удерживает внимание там, где скрывается новая жизнь. — Я не знала, в каком ты настроении после завтрака... после стычки с... Робином...        — Не о чем беспокоиться. Мы выяснили отношения, — гордо расправила плечи Реджина, и одна прядь её густых волос выбилась из причёски и легла на плечо, красиво контрастируя с бледной поверхностью кожи.        Белоснежка усмехнулась, и её лицо озарилось от догадки.        — Бурное примирение, полагаю? Твои локоны собраны вразброс, будто ты собирала их после хорошей драки, — она закусила губу и подмигнула Белль, не уловив замешательства в глазах Её Величества. Замешательства, которое разглядела Белль.        — Забавно, — отреагировала Реджина, но ничто в ней не говорило о том, что она считает это смешным. — Всë, что приходит в твою светлую голову, дорогая, стоит разделить на десять. Так как там поживает наш малыш?        Белль больше не шуршит книгами, не отвлекается на старинные обложки и медленное горение свечи. Её взгляд остро цепляется за королевский корсет, чтобы проследить, как мачеха подкрадывается к Белоснежке в ожидании потрогать выступивший живот. Словно любящая бабушка обхаживает молодую дочь, но у этой картины было самое странное настроение... Что-то было не так.        — Наш малыш... Что на тебя нашло? — Мэри приятно внимание, и она делает шаг вперёд к Реджине, наблюдая, как та подходит ближе и нагибается к животу, едва сдерживаясь, чтобы не прикоснуться к нему резко. Она оттягивает момент, изучает ткань платья Мэри, и той кажется это очень трогательным. — О, Реджина... У меня не хватает слов, чтобы описать, как я благодарна тебе за твоё присутствие. В момент, когда я переживаю за ребёнка и боюсь за его судьбу, ты рядом, чтобы прикрыть мой тыл. Я чувствую, что только ты сможешь помочь мне в борьбе с Зеленой. Я не могу потерять и этого малыша...        Королеву, кажется, мало волнует речь беременной, на глазах у которой выступают слёзы благодарности. Её слух реагирует на имя зелёной злодейки, но недостаточно для того, чтобы поднять взгляд на падчерицу. Она не отрывает глаз от живота, и Белль следит за её восхищенным взглядом, который мало походит на добрый. Она хорошо знает эту женщину и то, что может скрываться за её улыбками. Белль кажется, что Зло снова в одной комнате с ними, и она считает правильным остановить момент, который происходит на её глазах.        — Я не позволю тебе потерять этого младенца, — легко говорит Миллс и ласково тянет руку к животу Белоснежки. Её алые губы готовы расплыться в первой искренней улыбке за пять минут, но её ладонь ложится на мягкую ткань платья Белль, и улыбка угасает в зародыше.        — Я слышала, что нельзя трогать ребёнка в чреве матери, — смело твердит Белль в лицо самой могущественной правительницы королевства из когда-либо живших. — И мне нужна консультация, Ваше Величество, в вопросе жизни или смерти Румпельштильцхена. Не окажете честь?        Всё её нутро дрожит от внезапного страха перед неизвестностью. Белоснежка сурово дышит ей в волосы, она чувствует это, но ей не кажется, что она сделала что-то предрассудительное. Ей кажется, что она спасла жизнь. Или, может, всё дело в её неприязни к Королеве? Вязкое чувство разливается во её венам, когда она смотрит в карие глаза женщины напротив.        — Что ж, как я могу отказать, когда ты буквально вынуждаешь меня это сделать? — сверкает холодной улыбкой Реджина и поправляет волосы.        На мгновение Белль кажется, что в тёмных глазах разливается зелёное пламя.

// акт второй

       Зелена ненавидит Белль.        Не больше, чем свою сестру, конечно, но достаточно, чтобы ощущать гнев, врезавшийся в её ребра. Она едва ли не хрустит зубами, отвечая на вопросы назойливой книжной моли, а та не даёт ей и минутки для расслабления, будто желая доконать её нервную систему.        У Ведьмы есть несколько идей, как исправить ситуацию. По-настоящему смешным ей кажется вариант превратить Белль в реальную библиотечную моль, которая будет счастлива умереть возле книг. Но варианты «вырвать язык и бросить в темницу» или более простое «свернуть шею» кажутся не менее приятными. Разве что Белоснежка тихо наблюдает за ними из кресла напротив, склонившись над какой-то заумной книгой по медицине. В конце концов Зелена не возражает: этой женщине действительно нужно выносить здорового младенца для её кровавых планов.        Разговоры о Тëмном заставляют рыжую нервничать. Ей не нравится, когда кто-то лезет в её дела, а Румпельштильцхен — глобальная часть её дел. Вмешательство со стороны блокирует её обещание быть милой леди со всеми под стать своей раздражающей сестрице.        Белль сыпет вопросами: «если Румпельштильцхен умер, то почему не возникло нового Тёмного? а если возник, то где он? как настроить магию на поиск человека, даже если он не хочет быть найденным? что, если Злая Ведьма добралась до него первая? как они могут воспользоваться кинжалом без Тёмного?»        «Она не тупица», — думает Зелена со вздохом, делая вид, что размышляет над новой темой. Она чувствует, что вызывает подозрения у девчонки, которая строит из себя самую умную, и ей было бы плевать, если бы в комнате они были вдвоём.        Порой вмешивается и Белоснежка. Если Зелена в образе своей сестры невнятно отвечает «не знаю» или «не понимаю, почему это важно» или настойчиво твердит, что они вполне справятся и без Тёмного, Снежка бросает чтение и смотрит прямо в упор. Её глаза полны подозрения.        — Реджина, с тобой всё хорошо? Ты знаешь, что это важно и почему, — и голос её суров как никогда.        Зелена не верит, что у брюнетки столько терпения в запасе. У неё остаётся мало шансов, чтобы не поджечь зелёным огнём всю чëртову библиотеку с обеими любопытными варварами.        Но внезапно вихрь влетает через двери; дерево бьётся о стену, и Зелена видит очаровательную улыбку Вора, с которым познакомилась сегодня утром. Он ловит её взгляд и слегка кивает, подавляя особенную улыбку с ямочками. «Делает вид, что не влюблён в меня по уши, хорошо»,— Зелена уже не разделяет себя от Королевы. Она готова даже слушать нудные беседы книжной моли, если Робин будет смотреть на неё со всей интенсивностью своих голубых глаз.        Вихрь, о котором говорилось ранее, почти сшибает её с ног, и Ведьма охает, отшатываясь на несколько шагов. Она с трудом удерживает равновесие и скользит недовольным взглядом по собственному платью — чёрному как ночь, горящим кристаллами. Среди кристаллов на неё шаловливо смотрит одна пара глаз.        — Джина! Я так скучал по тебе! Мы не виделись целую вечность! — голосит ребёнок так громко, что у Зелены закладывает уши. О, она не умеет обращаться с детьми, и ей кажется, что особой любви дети у неё тоже не вызывают, но, совладав с собой, она покорно улыбается мальчику.        — Роланд, вы виделись вчера, — со смехом говорит Вор, подходя к шумной парочке, и дарит Зелене тёплый взгляд. — Скорее даже, ночью. Верно, миледи?        — Верно, — соглашается она, не зная, как реагировать на кудрявое чудо, вцепившееся в её лодыжки через платье. — Привет, Роланд, я вспоминала о тебе весь день.        — Правда? — просиял мальчик. Он устал держаться за неё и сделал несколько шагов назад, чтобы увидеть её лицо.        — Конечно, это правда, — подтвердила Зелена, глядя на отца ребёнка. — Робин... Твой папа сказал, что сегодня у нас день игр... Всевозможных игр.        Она видит, как щёки Разбойника окрашиваются румянцем. Он жадно поедает её глазами, всматривается в лицо её сестры и, кажется, не видит лжи. Как же легко обвести вокруг пальца мужчину, если сильно захотеть, — думает Зелена. — Или если он тебя так сильно хочет.        — Вы двое можете начать прямо сейчас, — прочистив горло, предлагает Локсли, не отводя глаз от королевского стана. Зелена позаботилась о том, чтобы выглядеть на миллион; она буквально видит себя со стороны — тонкая, уверенная, тёмная красота вскружит голову любому.        — Двое? — она переспрашивает, выгибает бровь. Он шутит? Он не останется с ними? Кем он её видит, бесплатной няней? — Кажется, наш уговор не предполагал такого исхода, — она шепчет слова ему на ухо, пододвигаясь ближе, настолько, чтобы он хорошо её слышал, но недостаточно, чтобы воображал с три короба.        — Миледи, не хочу вас расстраивать, но у Дэвида есть подозрения, что ваша сестра могла пробраться в замок, — доверительно сообщает Робин и берёт её пальчики в свою грубую руку. Он мягко их сжимает, прежде чем поднести к губам и оставить лёгкий поцелуй, продолжая смотреть ей прямо в глаза. — Мне нужно проверить эту теорию. А пока я могу оставить вас под присмотром самого верного рыцаря Её Величества, — на этих словах его взор находит непослушную макушку сына, разглядывающего кристаллы на королевском одеянии.        Его слова выбивают воздух из лёгких Зелены. Она моргает — раз, ещё раз, и снова. Это повторяющееся движение, и чары словно развеиваются перед ней. Ей нужно быть осмотрительнее — даже такой глупец, как Прекрасный Принц, нашёл что-то странное и необычное, о чём уже успел сообщить. Что бы это ни было, это не входило в планы Ведьмы. Её обуревает злость, и она вновь смаргивает наваждение, чтобы оно без остатка растворилось в воздухе.        Она чувствует холод на запястье и быстро проверяет кожу — от основания ногтей расползается зелёная клякса, стремительно растущая ярость, врождëнная дикая зависть к тому, чего она может лишиться, не до конца наигравшись. Зелена, будто ошпаренная кипятком, одëргивает руку и прячет её за спиной, отгоняя от себя жалкие опасения.        Дышать. Дышать. Дышать.        — Реджина, всё в порядке? — он здесь, рядом, такой положительный герой с добрыми участливыми глазами. Ведьме становится тошно от того, насколько он хорош, но она будет играть до конца. — Если это касается твоей сестры, я обещаю, что и близко не подпущу её к тебе. Ни один волос не упадёт с этой красивой головы, — бормочет он себе под нос, чтобы не услышали лишние уши, и ей хочется хохотать что есть мочи, потому что она — обман, а его любимая заперта в темнице и даже не может выть о помощи как следует.        Робин ласков с ней — тянется к её щеке, оставляет на ней невинный поцелуй. Он любит её — еë, сестру. Зелена не может сдержать вздоха, рот наполняется горечью, и она ощущает всем своим сердцем вспышку в области груди. Ей не нужно заглядывать под платье, чтобы понимать, что зелёная клякса сейчас обвивает её грудь. Метки зависти — её чëртово проклятие.        — Как скоро ты вернёшься? — спрашивает женщина, поворачиваясь к Разбойнику спиной и глядя вниз, на шелковистые волосы его ребёнка. Её раздирает досада — сначала скучнейшая магическая консультация с Белль, теперь возня с сыном человека, который пока забирает у неё больше, чем даёт ей. Жизнь Реджины похожа на ад.        Роланд ловит её взгляд, поднимая голову, и радостно улыбается. Он тянет ей какую-то бумагу грязными руками, и она подавляет стон разочарования. Эта картинка — его искусство. Её портрет — ничего похожего на неё, за исключением обилия чёрного на белом листе. Красные губы сильно выделяются на фоне.        — О, как великолепно, — равнодушно обводит глазами линии Ведьма. Она слышит свой голос со стороны — не тон, а щебетание, подобное тому, что издаёт Белоснежка. — Это ты нарисовал? Выглядит так, словно какой-то великий художник!        — Нет, это я, — смеëтся ребёнок, а потом опускает голову к плечу. В его взгляде читается невысказанный вопрос. Но он задаёт другой. — Джина, мы будем сегодня играть?        Она давится словом «нет». Нельзя привлекать к себе внимание. Она скорее откусит себе руку по локоть, чем позволит этим людям раскрыть её замысел, — в этом они с сестрой абсолютно похожи.        — Будем, малыш, — нежно произносит женщина и оглядывается через плечо на Робина. — Так когда мне ждать тебя, красавчик?        У него тёплый взгляд, но что-то в нём сопротивляется — она не слепая, видит. Возможно, он нутром чувствует обман, но не может себе представить, что подобное может выкинуть хоть кто-то.        — Я вернусь, как только смогу, — обещает он и имеет ввиду каждое слово. Зелена знает, что он удавится раньше, чем позволит себе обидеть Реджину.        Она почти оскорблена. Она так сильно ревнует его к сестрице — зелёная клякса течёт по бëдрам влажным блеском.        Прежде чем уйти Вор подходит к сыну, чтобы оставить поцелуй у него в волосах. Зелена отходит на почтительное расстояние, чтобы дать им время наедине, хотя на самом деле не желает, чтобы начиналось её дежурство с ребёнком.        — Папа, я хочу играть с Джиной, — канючит Роланд, и это немного мило. Он морщит нос совсем как его погибшая мать.        — Ты будешь, — улыбается Локсли, останавливая взгляд на тонкой спине, объятой чёрным. — Королева уже ждёт не дождëтся, чтобы поучаствовать в твоих выдумках.        Лицо Роланда выглядит несчастным, когда он встречает взгляд отца.        — Это какая-то другая Джина, — вздыхает малыш, понимающий больше, чем любой взрослый в этой огромной комнате. — И с ней я играть не хочу.        Устами младенца...        — О чём ты говоришь, приятель? — успокаивающе треплет кудри мальчика отец. — У каждого из нас бывает разное настроение, но это не значит, что мы становимся другими людьми. Королева сегодня немного возбуждена отвлечена, и её мысли парят в другом месте. Твоё задание на сегодня — выяснить, чем она озабочена озадачена. Игра началась, сынок!       Робин чувствует в некотором роде освобождение, когда видит сияющее лицо Роланда, повëрнутое к нему, а затем внимательный взгляд в сторону Её Величества. Роланд в моменте превращается из неуверенного ребёнка в озорника, готового на всё ради славных приключений. Он был весь в отца — и любил ту же женщину.        Вот только речь отца ещё больше укрепляет веру маленького Разбойника в том, что перед ним вовсе не его подруга. Но это Игра. Игра, которую придумали папа и Джина, чтобы посмеяться над Роландом и проверить его дедуктивные способности (Роланд ещё даже слов таких не знает, но уже понимает, что измеряется этими умными фразами).        Под маской Королевы кто-то прячется.        Об этом все знают, но думают, что он не знает. Или хотят, чтобы он не знал.        Но он раскроет секрет.       Он найдёт настоящую Королеву.       

//

             Глаза — тёмное вино — в ужасе распахиваются. Взгляд касается каменных стен с влажным налëтом. Гудящая тишина режет слух, и её хриплое дыхание — единственное, чему она может верить.        Она жива.        После всех её мучений и самоистязаний приятно это осознавать, ведь во снах она каждый раз умирала. Её разум рисует картины из разных веков, приправленных невозможными обстоятельствами.        Белоснежка кормит её, связанную, ароматным яблоком, пропитанным ядом, и приговаривает: «этот кусочек за отца, а этот за меня». И снова, и снова, и снова.        Эмма нервно буравит взглядом и тычет в неё пушкой, пока Реджина сидит за столом мэра с поднятыми руками; у Эммы на выдохе «ты больше не увидишь Генри»; затем она стреляет меж бровей.        Руби выслеживает её в лесу, обращённая в волка, на самом деле, волчица играется с ней, словно с мышью. Реджина истекает кровью от укусов, нанесëнных ранее, и прежде, чем откусить ей голову, Руби выдаёт: «ты влезла не в своё дело».        Вор — Робин — ждёт её в таверне с улыбкой и бокалом пива, и она, готовая упасть в его объятия, закрывает за собой дверь прежде, чем он достаёт лук со стрелами и целится в неё: «ты, чудовище, думала, что я полюблю тебя?».        Ей кажется, что наяву воздух тоже пахнет смертью. Она не знает, сколько времени прошло, но голова раскалывается от боли, а кровь, стекающая ранее по лбу и переносице, застыла ярким пятном. Реджина не может это увидеть, но может почувствовать. Грязная — это слово приходит ей на ум, и она смачивает пальцы слюной, чтобы оттереть слой запëкшейся крови.        За этим занятием её и застаёт дражайшая сестра.        — Тебе не скучно так жить? — вопрошает она, шагая то в одном направлении, то резко разворачиваясь в другую сторону. — Начинаю думать, что ты — единственный интересный собеседник в этом убогом царстве.        — Скажи же, — хмычет Реджина, соглашаясь. — Я им сотню раз об этом говорила.        — Я меньше суток в твоей шкуре, а это уже кажется невыносимым. Иногда я теряю самообладание.        «Меньше суток. Хорошо».        — Если ты наигралась, отпусти меня, и я подготовлю ответный ход. Разве интересно бороться с тем, кто не может дать отпор? — осторожно давит Королева, подходя ближе к железным прутьям. Сестра держится поодаль — она уже научена тому, что брюнетка может кинуться на неё как нерадивая собака.        — Ты ведь действительно не ценишь то, что имеешь, Реджина, — усмехается Зелёная Ведьма, ощущая новый приступ беспробудной зависти. — У тебя есть семья, люди, которые любят тебя и заботятся о твоём состоянии. Люди, которые знают тебя. Они знают твои повадки и что ты можешь сказать, а что никогда не скажешь; они знают, как работает твой мозг; они понимают, на какие чувства ты способна. Сейчас все они полны подозрений, и я вижу это в их глазах. Я стараюсь усыплять их бдительность деталями, которые успела подсмотреть у тебя, но этого недостаточно. Они могут относиться к тебе по-разному, но они чувствуют тебя, а я...        — Ты зелёная, — мягко говорит брюнетка и кивает рыжей, — мол, посмотри на себя.        На нежной коже расцветают зелёные цветы, разрастаются с каждым сказанным словом, пропитанным сморщенной холодной завистью.        — А ты бестактная поганая выскочка! — шипит в ответ Зелена и шлëпает себя по рукам, словно это должно избавить её испытываемого чувства. Она выглядит так жалко, что на её фоне Реджина считает себя победительницей. Но она была в клетке.        — Да, и ты знала бы это, если бы отложила свои глупые планы мести и заняла место в семье, — она прикусывает язык. Конечно, она не была серьёзна, но ей хотелось немедленно выбраться из этого ужасного подвала. Спëртым воздухом уже невозможно было дышать.        — Что ты говоришь? — часто моргает Ведьма. Она уже не скрывает свой истинный вид. Устала прятаться за королевским лицом.        — Я живу среди героев, Зелена, а эти люди отличаются добрыми намерениями и чистыми сердцами, — выдыхает Реджина, не веря, что ведёт переговоры с террористкой. Другого выхода нет. — Например, Белоснежка. Эта женщина может простить тебе всё что угодно. Я жгла деревни и искала её по всему королевству, чтобы заполучить её сердце, и потратила на это годы, а сейчас мы можем беседовать за чашкой чая наедине, и она меня не боится. Я не знаю, как это работает, но я знаю, что ты ещё не сделала ничего предрассудительного. Тебя ещё даже не за что прощать. Ты сможешь обрести всё, что искала всю жизнь.        — А ты?        — Я?        — Ты — моя сестра. Ты — моя семья. Единственная, что у меня есть.        — Ты... что-то делала с Вором?        — Что?        — Ты меня слышала, Зелена.        Сестра смотрит на неё как на привидение. Закусывает губу как ребёнок и дуется, глядя себе под ноги. Реджина почти теряет терпение; она на грани — ей хочется заорать в лицо рыжей и ткнуть её лицом в землю — тем самым лицом, которым она обманывала всех вокруг.        — Он даже не понял, что ты — это не ты. Наверное, ты для него красивая картинка, он может смотреть на тебя до конца жизни, — завистливо давится словами Ведьма, а затем её лицо озаряется. — Кстати, о картинках. Принесла тебе маленький подарок от разбойничьего сына.        «Какая я милосердная», — думает о себе Зелена, передавая сестрице рисунок Роланда. Ей самой даже дела нет до детских художеств, но Реджину пробивает на слёзы; они катятся по щекам крупными каплями, и она зажимает себе рот ладонью, чтобы не подавиться рыданиями.        — Ты не права, Реджина. Я видела, как ты улыбаешься, и это не приносило мне никакой радости, но сейчас моё сердце наполняется теплом, потому что ты так несчастна. Загнанный в угол зверь. Мне приятно. Да, я хочу семью, и я отберу её у тебя. Я заберу себе Вора, уже этой ночью он будет греть мою постель. Я наберусь магических сил, отрежу тебе язык, посажу тебя на метлу и выставлю тебя Злой Ведьмой Запада, а потом одержу над тобой победу. Ты умрёшь одним прекрасным днём самой грязной смертью, а меня провозгласят заслуживающей всех почестей героиней. И мой народ больше никогда не будет бояться злодеев. Как тебе такой план?        Как ни странно её голос приводит брюнетку в чувства, и она вытирает слёзы тыльной стороной запястья. Она нежно прислоняет мальчишеский рисунок к своей груди и безэмоционально смотрит прямо в глаза злой сестре.        — Продолжай.        — Тебе этого мало? — довольно хмычет Зелена, но, очевидно, побаивается перемен в поведении Её Величества. — Я не хочу, чтобы ты пропустила хотя бы мгновение. Я не допущу этого недоразумения, моя дорогая. Сегодня ночью ты сможешь лицезреть, как исполнится твоя мечта — оседлать этого Льва. Ох, он выглядит как мечта, согласись? Поверь мне, я сделаю всё, чтобы доставить ему удовольствие. Возможно, через девять месяцев я подарю ему дочь. Он же всегда хотел воспитывать девочку, ты знаешь? Я так чувствую. Девочка родится рыжей и веснушчатой, и никто не поймëт, почему она похожа на свою тëтю со стороны матери, но это будет нашим с тобой секретом, правда? Кстати, двое могут хранить секрет, если один из них мëртв. Не волнуйся, к тому времени ты будешь уже давно мертва.        — Ты — совершенное зло, — выплëвывает Реджина, и её губы дрожат. Зелена улыбается: она клянётся, что, если бы сестра обладала особенностью покрываться зелёными пятнами, прямо сейчас она была бы вся усыпана зелёнкой с головы до пят. — У тебя ничего не выйдет. Ты сама сказала о том, что они знают меня. Возможно, им потребуется время, но они поймут, что ты их обманываешь. Ты не сможешь вечно скрываться, жить в чужом теле. Зелена, ты еле выносишь себя. Я понимаю тебя. Я помогу тебе справиться с ненавистью. Ты снимешь с себя эти оковы...        — Пока в оковах я наблюдаю только тебя, — невинно замечает Зелена. — Что ж, мне некогда с тобой болтать. У меня ещё миллион дел, и мне нужно готовиться к вечеру. Ну, знаешь... Сегодня намечается кое-что особенное. Я наколдую тебе зеркало, чтобы ты ничего не пропустила.        — В тебе нет ничего святого, — яростно кричит ей вслед Реджина, бросаясь на прутья. Это отчаянный шаг, и она знает, что ничего не добьётся, но не может удержаться. Если сестра останется с ней, то не уйдёт туда, куда ей не следовало ходить.        — На себя посмотри, — смеётся Ведьма уже её собственным смехом, и Реджина видит, как рыжие волосы сменяются высокой чёрной причëской. — Ах да.        Напротив королевской клетки сгущается зелёный дым, и Реджина осторожно отодвигается в целях безопасности. Магия рассеивается — и она уже смотрит сама на себя.        Зеркало.        На бледном лице впалые щёки и большие глаза. В глазах нет ничего.        Только пустота.