твоя святая мнимость

Я снова встретил его через несколько недель. Не то что бы это была официальная встреча, я в панике вбежал в его квартиру, было не заперто, мне повезло, ему, наверное, меньше. Дым кубарем вывалился на меня, прикрывшись воротом куртки, я пошел искать и звать владельца, но никто не откликнулся, но я нашел его лежавшего посреди комнаты распластавшись, как кукла, совершенно безжизненный. Я понял, что к чему не сразу, но то, что огонь съел почти все его скромное жилище, было сложно не заметить. Пожарные и врачи приехали не сразу, установив все факты происходящего у меня, работники служб продолжили сновать по двору завлекая прохожих зевак поглазеть. На моих плечах я обнаружил полотенце, я должно испытывал шок, ничего не слышал, только постоянно что-то гудело. Кто-то кричал? В тот момент я столкнулся бок о бок со смертью, она была так близка, ближе, чем тогда, месяц назад на крыше этого самого здания от куда только перестал полыхать огонь и только дым захламил все пространство. Почему я не умер тогда? Разве было что-то важнее смерти? Почему все эти люди так пекутся за чью-то жизнь? Потому что каждый из них стоит больших денег, и компенсации семьям в случае чего должны будут выплачены, и зарплата всех этих людей тоже зависит от качества их работы. Я до конца надеялся, что в мире есть что-то еще кроме выгоды, люди не могут, смирившись жить, ради потребительства и мотивации в виде денежного вознаграждения. Ноги болят, и картинка перед глазами не плывет даже, а очень сменяется. Я увидел машину скорой помощи, я должен узнать в порядке ли тот человек, которого я спас, хотя я не задумывался над тем, что делаю, когда набирал номер на мобильнике, все что крутилось у меня в голове «мне нужна помощь, ему нужна помощь», просто подсознательно знал, что так будет нужно, что в этот момент нужно спасти его, а не лечь там рядышком уже угасающим жизнью телом. Все всегда не так как я себе представляю. Все мои фантазии оборачиваются не в мою пользу. Больно бьют по затылку своей абсурдной простотой и приземлённостью. Если мы такие маленькие во всей вселенной, почему нас просто не раздавило за все эти года чьим-то огромным башмаком, который по счастливой случайности оказался заперт в нашей реальности? Почему та боль, которую мы испытываем имеет такой масштаб? Даже если это война одного человека? Даже если ее не видно. Почему? Наверное, боль – это действительно самый огромный мотиватор, чтобы жить дальше. Если бы не она, то комфорт бы просто погубил все живое. Как эти люди вокруг меня, им жизненно необходимо делать свою работу иначе они умрут, никто не хочет умирать. Это самое больше бремя для людей: не иметь выбора испытывать боль или нет, мы только можем выбирать то, от кого эту боль получать. Как я оказался возле «скорой» сам того не понял, но люди участливо поняли мое бубнение и помогли сесть в машину. Мальчик, которого я спас мирно спал, заперт трубками и укрыт белесыми больничными простынями. Пусто, подумал я, снова не знаю, что чествую и придумав себе, что я не чествую вовсе нечего, подобно дисперсии света, где множество ярких и переливистых цветов сбивается в один и получается отстраненно белый, так же и со мной. Некоторое время спустя я оказался возле регистрационной стой, мне сказали, что я смогу зайти к нему через какое- то время. Я тихо сидел почти не двигался и размерено и глубоко дыша, боясь, что, если в мои легкие попадет слишком мало кислорода и собьется дыхание это вызовет необратимые процессы и вызовет панику, я не хотел переживать ни за кого. Я не хотел переживать за него, и даже наведывать, но я просто сидел в коридоре, приняв какие-то седативные, судя по тому, но мне не хотелось спать. Я бы уснул, но я не смог распрощаться с мыслью о том, что каких-то пару минут, можно прожить столько, сколько не удавалось за годы. Я вошел к нему в палату с каменным выражением лица, так и не разобрался в итоге, какое оно у меня должно быть. Он смотрел в окно и обернутся ко мне на шум. Я смотрел на него. Мы долго молчали первое время, но его шероховатый голос прорезал тишину: — Ты меня спас, спасибо — Придурок, будешь оставлять всякое дерьмо на открытом огне, больше не приду. — Как же мне еще тебя затащить на кофе, — вышло как-то грустно, я скривился от того, что он так и не добился желаемого ответа от меня, а я понимал, что он никогда не сможет получить то, к чему он стремится. У меня попросту этого нет, люди мне попросту надоедают и выматывать, и я могу уйти ни сказав ни слова. Но сейчас я стою в этой палате, не хочу уходить. Он интерпретировал мое молчание по-своему, и понизил и так тихий тон, - ты можешь идти, со мной все нормально. Будет. — Пока, — я не хочу давать ему надежду, я не хочу, чтобы он даже предполагал, что со мной можно сосуществовать мирно. Он уже отвернулся к окну, и я думал, что он не собирался мне отвечать, но: — Только не смей выпрыгивать из окна своей палаты. Я был почти в коридоре, но пришлось развернуться и ответить, почему он всегда цепляется, или это я всегда замечаю? — Мы на втором этаже, придурок. И мне ее не дали — Так ты тут из-за меня, можно умереть от счастья? О нет, я же в больнице. — Опять мне мозги треплешь. — Ты первый начал. Я усмехнулся, скорее всего я знаю, как именно я треплю ему мозг, очень давно, судя по всему, и очень сильно. Представляет, как я ему надрачиваю каждую ночь, а он своими бледными ручонками хватается за мои светлые пряди, он ниже и меньше меня в целом, и харизмой не отличается по сравнению со мной, поэтому труда не складывает представить, как и куда заводят его мысли. И не скажет же на прямую, то приглашение на кофе месяц назад было чуть ли не единственным, что могло пролить свет на ситуацию, но я знал, и он знал, что я знаю. — Ты чего там ржешь? — Нечего, наши квартиры соседние, а вонь там стоит столбом, неизвестно впустят ли меня, так что по твоей вине я бездомный. — И что ты в итоге предлагаешь? Будем как две лучшие подружке плести сплетни про дядю Колю и бабку из сорок третей? Или придумаем как сделать хэдмэй-браслеты на удачу из больничных пластырей и трубок из капельницы. — У тебя на все такой вкус изощрённый или ты только трепаться умеешь? Глаза у него загорелись каким-то больноватым светом. Ему было хорошо, и знает же как затянуть в разговор, я же не ушел. Маленький придурок. Мы несколько часов, как на странность, обсуждали вещи, которые обычно не затрагивали во время наших коротких перекуров по ночам на общем балконе, или по утрам в лифте. Мне нравилась это спокойствие и отстраненность в его взгляде, его не привлекало нечего кроме самого себя, мне нравилось то, как он хорошо скрывает даже самую мелкую информацию о себе, но я при этом разведывал все, я знал про него все, как раз только потому что это был запретный плод. Зачем? Разве это не часть игры в реальную жизнь? Тем более мне некому было рассказать о его любимом зеленом цвете, который он пытался употребить буквально везде: темного оттенка уродская галстук-бабочка, бирюзовый рюкзак с книгами, глаза. Мне нравилось, как тихо я жил в своей однушке, но иногда он шумел с его алкоголиками друзьями, которых он отрыл неведомо где. И я приходил просить не так сильно напевать его любимые песни. Ему очень нравился пост-панк, это я тоже знал. Нет, разбираться мне не нравилось, я не люблю доставлять кому-то дискомфорт, и после нескольких часов беспрерывных попыток уснуть я убедил себя, что лучше будет все-таки зайти. Я до сих пор помню, как на радостях он открыл двери и улыбался от уха до уха, черная челка спадала на глаза и его бледный безжизненный оттенок кожи налился розоватостью. Он пообещал мне, что будет тише, он, кажется, еще что-то говорил, но я поспешно ушел прочь, видя, что ему неловко. Не люблю неловкости и конфликты, не люблю людей в целом. Но перебранку, что мы устроили этой ночью в больнице не была неловкой она была естественной, мне вообще показалось что его сложно обидеть, что бы я не сказал, какую бы вещь о личном не затронул, он воспринимал как вызов. Даже не удивлялся откуда я мог знать, что по выходным он едет домой в свой поселок городского типа сажать разновидности морковок и помидорок. — Ты бы не выдержал и пяти минут, убежав с криками о помощи, потому что жук сел бы тебе нос. — А мне вообще нравиться комфорт, знаешь ли, чем безрассудство и глупое растрачивание своих сил на то что есть в любом супермаркете. — Глухота столичная, — у него с обзывательствами явно не сложилось. — Деревенщина! Забавный. Весь из себя такой добрый, учиться в университете и планирует светлое будущее, помогает организовывать гуманитарную помощь нуждающимся, и участвует в жизни нашего дома, собирая средства на ремонт. Благородство на лицо, ему бы еще меч да коня и не отличишь от рыцарей из картин эпохи ренессанса. У него, кажется, висит в прихожей что-то подобное. Надо будет проверить как-то, если не сгорело. Даже если и сгорело, все равно. Я уснул в палате, был включен ночник, отдававший желтый свет. За окном темно. Я не помню, когда в последний раз было так хорошо и спокойно на неудобном кресте в холодном помещении.