твоя святая мнимость

Ночь загадочна, таит в себе столько невидимого при свете дня, что можно увидеть лишь сердцем, а не глазами. Спокойствие, к которому я стремлюсь всю жизнь, и организовывая почти затворническую жизнь, я мог обрести в самом совершенстве лишь после полночи. Как только наступало утро, пелена спадала, и слова сказанные еще несколько часов назад будто теряли смысл при свете дня. И по возвращению темноты снова обретал, как по волшебству, разделяя мир на две реальности, которые могли существовать вместе, сменяя друг друга, и не выжили бы по отдельности, как две силы, питающие друг друга. Его выписали из больницы спустя две недели. Нечего серьезно, как мне сказали врачи, ошибочно предполагая, что я часть семьи или хотя бы друг. Это был просто мой сосед, что не имел никакой возможности вернуться в свое жилище. Поэтому я не особо радостно предоставил ему койко место до выплаты страховки и окончания ремонтных работ. Понятия не имею, что люди делают в подобных ситуациях, я не особо вслушивался в его россказни, тем более пообещал только заваливаться спать, а работы вне дома ему всегда хватит. Но сейчас как раз то время, когда люди и должны спать, а не сидеть на кухне молча пить остывший чай. Я не люблю кофе, ему же выбирать не приходиться. Его состояние понемногу приходит в норму, но с работой придётся повременить. Ему нужен покой. Мне тоже. Он включил музыку с моего разрешения, на удивление не монотонные басы, а вполне человеческая, умиротворённая акустика, под такую можно и помолчать, что мы собственно и делаем, уже минут двадцать никто и слова не сказал, только шум посуды и наши шаги. Мы разделили их сегодня на нас двоих. Они не просто по отдельности как когда-то, когда из его квартиры доносились особенно изощрённые удары или крики. Что он там делал мне не было особо интересно, а сейчас он не в состоянии даже долго находится в стоячем положении. За то время, что мне довелось узнать его я понял, что у нас гораздо больше общего чем я предполагал. Мы оба любим курить одни и те же сигареты, ночь, Браяна Молко… Но в то же время будто совсем другой, ни грамма не схож с моими повадками закрываться в себе при малейшей опасности, что кто-то сотрясет мой рай, он будто сам был готов трясти сам мир, ради кого-то еще. А сейчас, даже его чашка опускается на поверхность стола синхронно с моей, он будто отзеркаливает меня самого, странно это и очень пугающе. Мне нужно пойти спать, вот сейчас развернуться и уйти к себе, а он пусть на диване поспит в прихожей. Пусть радуется и этому, поместиться. — Я не должен был так врываться, — начал он с расстановкой и длинными паузами, подбирал слова, я не смел его перерывать, — я чувствую себя неловко. Ты не особо любишь, когда к тебе врываются. Но мне больше не к кому было пойти в такое время. Странно, у него были постоянные посетители и потребители его собственных запасов холодильника. Почему же я? У меня то не было друзей, я не знал, как работает эта система развлечений и помощи. Почему пользоваться можно, а… — Ты сказал, что считаешь себя очень плохим человеком, я так не считаю. Ты мне помог, знаешь, может твоя жизнь для тебя и нечего не значит, но моя собственная жизнь дорога мне. Конечно, он так не считает, он же нечего не знает про меня. Начинает раздражать это, я не хотел объясняться ему, но кажется прийдеться сделать это уже в который раз, в последнее время никто не залезает под кожу так сильно как он и провоцирует на конфликт. Знает же, что начну огрызаться, знает же, что не отстану пока не доведу свою правоту: — Мне не нужны твои объяснения, прибереги их тому, кому не плевать, — кажется слышал, так говорили в каком-то крутом фильме, надеюсь звучало так же пафосно. — Хорошо. — Хорошо… Он опустил голову и смотрел на свои руки, уголок рта дернулся вверх. Что веселого я сказал? А я готов на стену лезть, не зная, что мне делать дальше. Не знаю, что мне вообще нужно чувствовать и говорить, опять своим присутствием он сотрясает почву, на которой я стою. Держусь ногами и руками. Я сказал, что мне плевать на него, люди в таких ситуациях обижаются или хотя бы тускнеют, этот же задумчиво развернулся к окну, и думает что-то о своем не выглядит оскорбленным, выглядит… прекрасно, спокойно, затишье перед бурей, штормом, цунами. Волнами накроет. Да не выберешься же потом. И остается ждать, когда закончится, когда снова разрушится все, сметая на своем пути, а после оставив лишь пустоту и зачарованные, сломанные дома и деревья, сломанных людей, которые остались далеко позади в моей жизни. Меня пугает одна только мысль, что могу причинить ему вред. Я резко встал из-за стола и не сказав ни слова, оставил его в одиночестве, обдумывать что только что произошло. Утро встретило меня не самым радостным приветствием, он все еще был здесь. Когда же он уйдет? Когда я смогу снова дышать спокойно, наполняя свои внутренности кислородом, включая свою черную душонку, от которой меня тошнит каждое чертово утро. — Доброе утро! — кто и был рад всему этому, то явно только он, поздоровавшись он и не ждал что я отвечу, мое выражение лица дало понять, что утро у меня не из этих самых, не их добрых, и сны мне снились далеко не сладкие. — Ты давно встал? Я вот хотел пожелать тебе удачного дня на работе. Может покурим вместе, на нашем балконе? Нашем… как-то у тебя быстро все, малыш. — Не будь таким хмурым, и ты всегда такой неразговорчив? Или тебе не хватает ушей, что бы кто-то выслушал, ну так я в ближайшее время ничем не занят. — Слушай, я сказал, что ты можешь остаться, но не наседай своей неуместной любовью ко всему живому, она здесь ни к чему. — Обычный разговор, совсем не «наседающий», просто ты привык, что все вокруг ниже травы возле тебя ходят, вот и забыл, что люди иногда веселятся. — Я не просто так заставил людей ходить вокруг себя ниже травы, и где ты вообще веселье нашел? Ты не у себя дома, у тебя его почти что и нет — Так а разница тут не особо видна, мы все равно по утрам часто видимся. — Раз в два месяца для тебя часто? — Думал для твоего способа жизни как раз больше да, чем нет. Рад что ошибался, — Почему же? Записал меня уже в совсем пропащих нелюдимов — Честно? Ты пытался спрыгнуть с девятнадцатого этажа. Такое не забывается, — на этих словах он поник, смотрел прямо на меня, но взгляд был почти болезненным. Меня это внезапно взбесило сильнее, чем я рассчитывал, когда впускал его в квартиру. Да какое ему вообще есть ко мне дело, я ему просто сосед. Ну умер бы я тем утром, что ему? Нашел бы другого соседа или бы съехал, если бы жить было совсем невмоготу. В чем он обвиняет меня? Все люди умираю. Рано или поздно. — Не тебе решать, как жить и умирать другим. — еще немного и я точно сорвусь и наговорю ему всякого, нет, нельзя. — Не смей меня винить в моем выборе! — я почти выбежал из квартиры. — Но ты… Дальше я нечего не слышал, я просто убежал от проблем. В очередной раз, как и за все сотни раз до этого, в попытках сблизиться с кем-то. Я это понимал, но не смог вынести. Это слишком для меня. Не представляю, как остальные справляются со всем этим давлением. Разве им не больно, слушать людей и знать, что они тебя ненавидят? Вечером вернувшись домой, я застал его курящим на «нашем» балконе. Он смотрел вниз и думал, наверное, как бы я смог сделать выпад из такой высоты. Как я бы на это вообще нашел бы силы… Он не понимает. Все еще не понимает. Трагедия наций и общественности заключается в том, что в общей беде они находят понимание друг друга. В общей боли находят способы выживать, бороться и находить сильные стороны. Трагедия же одного человека всегда остается незримой для других. Как бы ты не пытался объяснить, все что тебе приходиться это самому справляться каждый день со своей собственной войной, на которую уходят только твои силы, а на борьбу других — их. И все эти люди, которые так кричат о обращении за помощью, о расстановке приоритетов, где здоровье всегда должно быть главнее, все они лицемеры, которые так и не поняли сути самого простого: сказать о том, что тебе нужна помощь, это часть твоей собственной борьбы, это ты уже на половине к само исцелению, и даже если люди вдруг подумают, что смогли помочь тебе, они никогда не смогут понять тебя в полной мере, только в той на сколько ты сам позволишь себе быть понятым. Интересно получается, такой парадокс: если бы я знал как себе помочь я бы помог. Я же не дурак, я же понимаю, что, если существует проблема, ее нужно решать. Но все эти люди постоянно мне твердят, что жизнь такая прекрасна и что если научиться, то можно увидеть в ней самое прекрасное, главное постараться это увидеть. Я не понимаю, почему они такие глупые? Почему они просто не увидят то, что вижу я? С чем справляюсь я каждый день, разве это так сложно? Разве это не очевидно? За все в нашем миру нужно платить, не правда ли? За каждым хорошем поступком, скрывается алчность, не самая очевидная, но вряд ли вы бы кому-то помогали будь вы на краю пропасти и вот-вот вы собрались прыгать. За каждой хорошей чертой характера, скрывается ужаснейший порок. Каждое слово можно при желании обратить в проклён, и каждую улыбку — в оскал. Даже мне прикажете жить в таком мире? Как вы вообще можете надеяться, что я буду хорошим человеком, если все что я делаю не зависит от меня, почему люди осуждают меня, но при этом информация до них долетает жалкими кустками истинны, разве я виноват в чьих-то личных трагедиях? Разве я виноват, что люди не умеют жить по-другому? Жить не ожидая, что я окажусь худшим человеком в их мире, не веря ни на толику, что я, возможно, тоже чувствую боль. Я не ожидаю от людей нечего, разве что они будут не такими жалкими при моем присутствии, что самобичевание, которым я поливаю себя каждый день, похлеще, чем они — осуждением каждого отличающего от себя человека, не будет столь явным и не выдаст всех моих секретов. Люди разве могут понять, что, стоя на бетонной переграде над улицей, табуретке, просунув голову в петлю или у самого края платформы, освещенным светом приближающегося поезда, что есть что-то гораздо страшнее смерти, есть что-то более невыносимее, полной пустоты, покоя. Это так эгоистично надеяться, что люди умирая, не подумали о своих близких и еще каких-то окружающих людей. Они бы смогли помочь? Они бы смогли сделать хоть что-то? Трагедия одного человека, это не трагедия нации, даже если мы стоим бок-о-бок с тем же наборов клеток, с теми же нейронными связями, мы можем быть идентичны в своих взглядах и понимать мир чуточку лучше всех остальных, но мы никогда не будем общие в понимании проблем друг друга. Если мы попытаемся приблизиться к истине, мы заведомо проиграем. Не стоит лезть туда куда не просят, это тебя съест. Это не даст никакой надежды, это станет не нашим проигрышем вместе, это станет моим и твоим поражением отдельно. «Ты не один», «с другими такое уже случалось», «а кому-то еще хуже», «я тебя не понимаю, объясни», «попытайся открыться людям». Какой бред скажешь мне ты? Я молча стоял и смотрел на него с пол минуты. Он не оборачивался, но он знал, что я был рядом. Может ему этого хватало? Но он не лез мне в душу, не выведывал омут, не смотрел на меня с осуждение. Он просто жил сам по себе и не пытался подстроиться. Думаю, я могу попытаться справиться. В конце концов не одному ему решать, как нужно жить.