Фатум

Гермиона закатала рукава, готовясь к работе, но тут же опустила их обратно, понимая, что никакая аккуратность не стоит замёрзших кистей рук. Она покосилась на двух слизеринок, под чьими мантиями угадывалась тонкая ткань блузок, и покачала головой, испытывая что-то между завистью и недоумением. Пока те облачались в кружева и чувствовали себя вполне комфортно, она сама замерзала даже в тёплом вязанном свитере, этикетка на котором обещала защиту от всех морозов и ветров. За исключением тех, что в теплице, очевидно. Гермиона закусила губу, удерживая себя от комментариев вслух. У седьмого курса произошли какие-то проблемы с расписанием, поэтому волшебники то и дело заходили в помещение, открывая дверь и обдавая гриффиндоцев и слизеринцев сквозняком. Когда Анджелина Джонсон и Кэти Белл появились на пороге, не убавив громкость голоса ни на децибел, Грейнджер обречённо закатила глаза. Она вновь бросила взгляд в сторону тех слизеринок в тонких блузках: девушки либо отточили актёрское мастерство до удивительно высокого уровня, либо, как и все змеи, имели свои секреты терморегуляции. — О, кажется, я нашла второй, — послышался голос профессора Стебль, склонившейся над каким-то старого вида сундуком. — Да, точно, это он. Гриффиндор, возьмите. Проследив за тем, как Невилл неуклюже обошёл стол и с благоговением на лице принял из рук профессора плод цапня, Гермиона выдохнула. Насколько ей было известно, Министерство сократило финансирование Хогвартса в этом году, поэтому необходимого для обучения инвентаря и материалов, в том числе требующихся для этой лабораторной работы цапней, иногда не хватало. В такие моменты покупка министром нового поместья, о котором писали все издания ещё в октябре, переставала казаться совпадением. Гермиона не хотела уличать кого-то в коррупции на основе лишь пары статей, но… Ничего удивительного, что такой человек не поверил словам Гарри. У Помоны остался один образец плода, передаваемый факультетами друг другу по очереди, и обнаружение второго обещало хоть как-то ускорить процесс, учитывая, что семикурсники выполняли ту же работу, а потому вклинивались в очередь. Глядя на Рона, скрестившего на груди руки и хмуро наблюдающего за происходящим, Грейнджер смягчилась: ожидание раздражало всех, а потому не имело смысла усугублять ситуацию выплёскиванием своего недовольства в пространство. Нужно сохранять терпение. Не то чтобы Гермиона сильно торопилась или её тянули неотложные дела, нет, просто нахождение со слизеринцами в одной небольшой теплице действовало на нервы. Малфой, вальяжно развалившийся на одном из немногочисленных стульев и теперь задумчиво крутивший между пальцев палочку, глядя куда-то перед собой, привлёк её внимание автоматически. Гермиона уже не видела смысла себя в этом упрекать. Он был частью её жизни, частью, по которой она, может, и не скучала, но чувствовала отсутствие, а потому было бы глупо делать вид, что ничего не произошло. Гриффиндорка допускала такую мысль, но… Метод себя не оправдал. Малфоя не хватало, как не хватает чего-то, без чего жить можно, но не хочется. Не интересно. Он был эмоциональным коктейлем. Вихрем ощущений, раздающихся салютами под рёбрами. Был стеной из холодного камня, оплетённого плющом, которая пугает тем, что за ней прячется, но почему-то всё равно внушает уверенность и обещает безопасность. Наверное, это было неправильно. Гермиона много читала о том, что опору нужно не искать в другом человеке, а строить в себе, и у неё получалось, но ровно до того момента, как реальность рассыпалась ей под ноги вместе со стёклами, выбитыми Волдемортом из министерских окон. Уверенность кончилась, для неё попросту не осталось места в Атриуме, наполненном криком только что потерявшего Сириуса Гарри. Незакрытые страхи оставляли внутри дыры, и с ними можно было хотя бы частично разобраться, поговорив с друзьями, но гриффиндорке казалось кощунством вешать свои тревоги на мальчишек, которым было едва ли проще, если не тяжелее. Она не могла так поступить, поэтому просто… Спряталась на несколько месяцев за Драко Малфоем, холодным слизеринским принцем, чей скверный характер выводил из себя так же эффективно, как и отгораживал от пугающей реальности. Мерлин, какие глупости!.. — Гермиона, твоя очередь, — чьи-то руки положили на стол перед ней зелёный плод, чем-то напоминающий грейпфрут. Грейнджер моргнула, собирая мысли в кучу. Для начала нужно охарактеризовать внешний вид цапня, свойства его кожуры и специфический запах, а потом перейти к семенам и… Пальцы с ярким маникюром сжались на плоде и буквально вырвали его из рук, унося куда-то. — Ничего личного, — раздался беззаботный голос Кэти Белл, — просто я тороплюсь. Гермиона нахмурилась. Пишущая свойства плода под аккомпанемент хохота Анджелины Кэти не выглядела ни на сикль как человек, которого действительно ждут неотложные дела. Очевидно, ей просто не захотелось ждать свою очередь. Годрик, и кто из нас на курс старше? — Достаточно было бы просто попросить, — прокомментировала Гермиона с укоризной. — Это было грубо. Однако гриффиндорки её не услышали или же просто сделали вид. Не всякая ситуация требует твоей реакции. Девушка выдохнула, отходя к окну. Дождь, не прекращавшийся уже которые сутки, барабанил по стеклу теплицы, отвлекая от совета папы, прокручиваемого в голове. До начала календарной зимы оставалось меньше недели, и Гермиона как-то совершенно упустила этот факт из виду, не выделив время на планирование досуга на рождественских каникулах. Обычно она навещала родителей, но сейчас этот вариант казался ей наименее предпочтительным. Грейнджер скучала по семье, безусловно, но параноидальная мысль, что скоро начнётся война и ей придётся попрощаться с родителями, не отпускала, нашёптывая, что отпустить их будет гораздо проще, если уже сейчас сократить контакт. Это было ложью. Ловушкой мышления. Беспочвенной паранойей. Девушка повторяла это себе, но не могла отрицать, что причины думать о таком развитии событий действительно были. Мерлин, пожалуйста… — Концепция доброты не выдерживает испытание реальностью? — поинтересовался вкрадчивый голос за её спиной, и Гермиона вздрогнула, оборачиваясь. Малфой стоял так близко. Это был их первый разговор с того момента, как они проснулись в Выручай-комнате, чтобы уже несколько минут спустя события минувшего вечера стёрлись в шелуху под натиском метки, выжженной на коже парня. Кажется, той ночью тоже шёл дождь. Драко не выглядел виноватым или угрожающим, он не предпринимал попыток оправдаться или, наоборот, обвинить Гермиону в чём-то. Он просто стоял, пользуясь ажиотажем вокруг двух плодов цапня, и ожидал ответ. Знакомая смесь хвои, дождя и, кажется, утреннего тумана коснулась обоняния девушки, и под рёбрами заныло. Малфоя не хватало. Она и так это знала, даже практически принимала, но размышлять об отсутствии Драко в её буднях и говорить с ним, стоя буквально в полуметре, было не одно и то же. Особенно теперь, когда она знала, насколько близко он может быть. — Иди к чёрту, Малфой, — Гермиона отвернулась, не выдерживая. Драко был Пожирателем. Носил клеймо убийцы или же собирался это сделать. Он воплощал собой всё то, от чего стоило держаться подальше, а ещё целовался так, что подкашивались колени. Шепот из его уст звучал так же убийственно, как и Непростительные, и воспоминания о тёплом дыхании на коже медленно сводили Гермиону с ума. — Как грубо, — нарочно громко хмыкнул слизеринец, облокачиваясь плечом о тепличное стекло и знакомо склоняя голову. Чёлка упала ему на лицо, и Гермиона впилась ногтями в ладонь, запрещая себе двигать рукой в сторону парня хотя бы на миллиметр. Реплика Малфоя ожидаемо не осталась без внимания его однокурсников. — Я помню тебя куда более ласковой. И это был конец. Довольное улюлюканье донеслось со всех сторон, окружая Грейнджер и схлопываясь над её головой. Мерлин, он… Малфой действительно сказал это? Гермиона стояла, чувствуя, как бледнеет, и видела своё замершее отражение в зрачках напротив. Малфой смеялся — она видела это по искоркам в его глазах, в то время как ей самой хотелось раствориться, расщепиться на атомы и исчезнуть, чтобы не слышать смешки его дружков. Кончики пальцев похолодели, а сердце начало колотиться. Это катастрофа. В случившемся были виноваты оба, но последствия, очевидно, избрали своей жертвой именно Гермиону. Её трясло изнутри, пока Малфой наблюдал за ней и насмехался. Девушка глубоко вдохнула, собираясь. Она справится. Это всего лишь Малфой и его прихвостни. Всего лишь напоминание о ночи, когда она обнажила душу и тело, чтобы потом окунуться в грязь до самого подбородка. Ничего такого, с чем нельзя было бы разобраться. — Да-да, помню, — хохотнул Монтегю, обводя скользким взглядом её фигуру, — легендарная вечеринка. Вечеринка. Конечно. Гермиона выдохнула с плохо скрываемым облегчением. То, что все нашли в словах Малфоя отсылку к их танцу, было буквально благословением, потому что даже самые развязные движения под музыку меркли по сравнению с тем, что они делали несколько месяцев спустя. Этот ноябрь был концентратом безумия и неправильных решений, и Грейнджер как никогда ждала декабрь, чтобы перевернуть злосчастный календарный лист и позволить первому снегу спрятать последствия её ошибок. — Отвали от неё, придурок, — Рон появился как нельзя вовремя, сцепляя пальцы на локте подруги и уводя в сторону. — Как много ты не знаешь, Вислый, даже смешно, — наглость и вседозволенность в голосе Драко были привычными и неожиданно помогли Гермионе успокоиться. Она знала, как справляться с этими нотками в его тембре, в отличие от тех, что заставили вздрогнуть, когда парень бесшумно материализовался за её спиной. Грейнджер покачала головой в ответ на встревоженный взгляд Поттера и сосредоточилась на руках гриффиндорцев в попытке понять, у кого из них сейчас был цепень. Это никак не решало проблему и не помогало понять, что делать со знанием, что у Малфоя есть метка, но в текущих условиях так действительно было правильнее. Или проще. Грейнджер снова покачала головой, но на этот раз уже себе, отказываясь думать о слизеринце хоть в каком-то ключе.

***

Пенси добавила в чай вторую ложку сахара, и Драко нахмурился. Он не замечал за ней такой любви к сладкому ранее, но это, впрочем, мало что значило: он в принципе не слишком уделял внимание мелочам, если за годы общения не понял, что ей не нравится уже привычное ему обращение. Паркинсон явно не относилась к тому типу девушек, которые ставят крест на себе, своей личной жизни и внешнем виде после расставания, что позволяло предположить, что прежняя жизнь, бок о бок идущая с ограничением количества сахара, была результатом их отношений. Драко поморщился. Он всё ещё не мог назвать их общение «отношениями» в полном смысле этого слова, но тому, что они закончили, следовало дать название хотя бы внутри своей головы. Была ли эта несладкая жизнь слизеринки попыткой заслужить его любовь? Малфой не знал и не хотел знать. Он перевёл взгляд на кудрявую макушку, выделяющуюся среди обилия красно-золотых галстуков за столом в Большом зале. Грейнджер размазывала по тосту джем, болтая со своей извечной компанией, и, кажется, меньше всего на свете думала о калориях или производимом впечатлении. Это была мелочь, несущественная деталь, но она создавала такой яркий контраст, что он практически выжигал сетчатку. Грейнджер являла собой сосредоточение искренности, квинтессенцию живых эмоций, и это подкупало сильнее, чем хотелось бы предполагать и признавать. Но Драко признавал. У него было время, чтобы примириться с этим. Когда он подошёл к ней на Травологии, Драко не думал. Не пытался предугадать развитие диалога или подвести его к какой-то точке. Просто, в очередной раз поймав себя на нехватке пресловутой сладкой таблетки, предпочёл компании однокурсников пустой угол у тепличного стекла. Как бы Грейнджер ни рассчитывала поступить с информацией о метке, она не торопилась, а потому ситуация уже не казалась парню катастрофой. Будто раскрытие тайны, за которую Драко был готов убивать, не являлось проблемой, если речь шла о Грейнджер. Блейз проклял бы его за такую логику и был бы прав. Малфой перевёл взгляд на лучшего друга, болтающего с парнями, и прокрутил в голове их прошлый разговор. Забини считал будущую вылазку старшекурсников в Хогсмид идеальной возможностью подложить кому-то ожерелье, и Драко был с ним согласен. Когда он впервые озвучил идею использовать Империус на ком-то из студентов, мулат лишь поджал губы, обдумывая предложение без особого удовольствия, но в итоге признал, что в такой перспективе было зерно здравого смысла. В случае, если бы что-то пошло не так, наличие между жертвой и убийцей промежуточных звеньев дало бы время, за которое проблему можно решить. В целом, отстраняясь от неудачных сценариев, Драко считал план хорошим: массовое скопление людей, многие из которых будут подвыпившими и непозволительно расслабленными, располагало к тому, чтобы затеряться в толпе и остаться незамеченным. Идеальное убийство. Это было странно, но парень не чувствовал тревоги или подкрадывающейся вины, клацающей челюстями где-то рядом с горлом. Это точно была сделка с собственным сознанием, но понимание, что ожерелье будет передано чужими руками и он не увидит момент непосредственной смерти Дамблдора, будто снимало с Драко ответственность. Потому что он не смог бы спать, хотя бы единожды увидев росчерк зелёных искр в застекленевших глазах напротив. Вернее, смог бы, конечно, но отчётливо ощущал разницу. Малфой уткнулся в свою тарелку, концентрируясь на том, чтобы отгородиться от этих мыслей. Размышляя, способен ли он на убийство и правильным ли путём идёт вообще, он уже однажды практически свёл себя с ума, подвёл к точке невозврата, а потому секс с Грейнджер, подкинувший ворох новых проблем, в некотором смысле стал неожиданным спасением. Действием из крайней необходимости. Драко проходил это и не хотел повторения. Даже если девчонка зареклась говорить о произошедшем, она всё ещё была последней, с кем ему стоило делить постель. Последней, с кем бы он хотел это сделать.

***

Начало декабря ощущалось, как облегчение. Как груз, снятый с плеч, благодаря чему теперь можно выпрямится и глубоко вдохнуть. Гермиона отложила книгу на столик в их купе и подняла глаза на Гарри: парень дремал, уткнувшись лбом в плечо Джинни, невозмутимо делавшей вид, что не замечает этого. Грейнджер повернулась к окну, пряча улыбку, но та довольно скоро соскользнула с губ сама. Потому что Поттер никогда не входил в ряды тех, кто предпочитает дневной сон или страдает от убаюкивающего укачивания в транспорте. Он уснул, потому что окончательно вымотался. Устал сильнее, чем мог бы стерпеть, в очередной раз выбрав приключения вместо спокойного отдыха. Гарри регулярно ходил к Дамблдору, тренируясь и впитывая информацию о крестражах, и хотя он не слишком вдавался в подробности, рассказывая о занятиях, было очевидно, что он уставал. Гермиона прикрыла глаза, позволяя тревоге быть заглушенной стуком колёс. Один вечер. Она забудет обо всём хотя бы на один вечер. Гермиона верила, что эта зима станет белой полосой, позволит нравственно очиститься. Бесконечные размышления о грядущей войне и о том, как поступить с информацией о Малфое, медленно убивали её, высасывая силы и истончая кожу. Прокручивая в очередной раз момент, когда она дёрнула рукав слизеринца, открывая взгляду клеймо, Грейнджер решила, что так больше не может продолжаться. Ей нужен ответ. Хоть какое-то решение, чтобы снова смочь спать по ночам. Гермионе всегда нравилась стабильность. Упорядоченность. Система внутри и снаружи. Её психика не выдерживала затянувшееся состояние неопределённости, не справлялась с подвешенным положением. И это, наверное, не было правильным. Совершенно точно не было. Но выбирая между смирительной рубашкой в Мунго и новой кляксой но полотне совести, Гермиона не колебалась: у неё всё равно не было достаточного рычага давления, чтобы вынудить Малфоя показать метку Дамблдору, как не было и того, за что можно было бы зацепиться, ведя собственное расследование. Более того, она не хотела этого для Драко. Поэтому Грейнджер просто решила не предпринимать ничего. Оставить его секрет козырем в рукаве и позволить событиями идти своим чередом. Для Гермионы, всю жизнь стремящейся контролировать всё, что этому контролю в принципе поддаётся, это решение было практически подвигом. В шахматах это называлось бы цугцванг. Положение, когда любое действие не имеет смысла, потому что только усугубит ситуацию. Наверное, это было оправдание. Жалкое и хлипкое, такое, в какое не получается верить, даже задавшись конкретной целью, но Гермиона всё равно верила, потому что сил на борьбу с собой попросту не оставалось. Самообман был спасением. Сомнительным и далеко не самым здоровым, зато удерживающим на той грани, за которой ты падаешь на постель пластом и сутками смотришь в потолок, не имея энергии даже на зелёный росчерк рядом с виском. — Будешь? — Рон протянул ей шоколадную лягушку, и Гермиона с благодарной улыбкой оторвала лапку, тут же отправив её в рот. В этом был весь Рональд: его забота была молчаливой и часто неуклюжей, но мягкой и тёплой, как плед. Придвинувшись ближе, Грейнджер опустила голову ему на плечо, зеркаля пару напротив, и прикрыла глаза. Спать не хотелось, но думать не хотелось сильнее. Сквозь туман в голове она слышала перешёптывания друзей, их будничные разговоры и смешки, старательно заглушаемые приложенными к губам ладонями, чтобы не разбудить спящих. Снежные хлопья за окном были больше липкими, чем лёгкими и пушистыми, и навевали скорее тревогу о сохранности пальто, чем новогоднее настроение, но Гермионе всё равно нравилось. Будто здесь, в купе мерно покачивающегося поезда, она спряталась от того бардака, в который превратилась её жизнь, и наконец-то ощутила покой. Получила заслуженную передышку, хотя та больше напоминала бесполезный по сути своей приз зрительских симпатий, нежели настоящую награду, потому что Грейнджер не считала себя достойной таковой. Тёплая ладонь, неловко похлопавшая её по плечу, вернула в реальность, и Гермиона поймала себя на том, что всё-таки уснула. Она потянулась к лицу, чтобы протереть глаза, и остановилась буквально за секунду до того, как лицо Джинни исказилось в гримасе ужаса. Парни переглянулись, не понимая происходящей сцены, и Грейнджер выдохнула, объясняя: — Тушь. Размазать косметику по лицу за пару минут до прибытия в Хогсмид было бы если не катастрофой, то проблемой, как минимум, и Гермиона мысленно поблагодарила всех богов и волшебников за то, что её мозг, пусть и немного заспанный, был достаточно трезв, чтобы не сводить к нулю результат её утренних стараний. Прибытие на станцию, как и всегда, было ознаменовано знакомым гудком, и за дверьми купе послышалось копошение толпящихся старшекурсников. Их ворчание напомнило Грейнджер маггловские самолёты, где пассажиры тоже толпятся в очереди на выход, будто металлическая птица улетит с ними на борту. Неужели нельзя ознакомиться с процедурой заранее? Хогсмид встретил привычным шумом и толпами волшебников, разбредающихся среди разноцветных мигающих лампочек вывесок. Деревушка готовилась к Рождеству, в звоне колокольчиков на дверях угадывались праздничные мелодии, но Гермиона, прислушиваясь к себе, не чувствовала ничего подобного. Возможно, для того, чтобы проникнуться атмосферой скорого праздника, было ещё слишком рано, ведь декабрь только-только наступил.

***

«Три Метлы» были полностью заполнены и, похоже, имели все шансы получить выручку вдвое больше обычной, судя по отсутствию свободных столиков. Гермиона прикрыла глаза, делая глоток сливочного пива, и приложила усилие, чтобы сосредоточиться на Гарри и Роне, а не на шумной малфоевской свите, расположившейся за столиком неподалеку. Трио отделяла от них лестница на второй этаж, и если с тем, чтобы скрыть из виду хотя бы некоторых слизеринцев, она еще могла помочь, то в вопросах шумоизоляции была полностью бесполезна. — Терпеть не могу тот столик у окна, — неожиданно признался Рон, кивнув туда, где сейчас сидели две дамы средних лет, потягивая что-то вроде «Кровавой Мэри». — Как вспомню, как Джинни и Дин Томас целовались за ним… — лицо гриффиндорца перекосила гримаса отвращения, и Гермиона засмеялась, едва не пролив на себя напиток. — Вот так и появляются детские травмы, — хмыкнул Гарри, но было видно, что эта тема не вызывала в нем желания ее обсуждать. Его симпатия к Джинни казалась теперь настолько очевидной, лежащей буквально на поверхности, что Гермиона не могла понять, как не замечала этого раньше. Когда он успел влюбиться? Вопрос пополнил копилку риторических, ведь девушка не могла ответить на него даже в отношении себя. Когда она успела влюбиться в Малфоя настолько, чтобы не просто обнажиться перед ним во всех смыслах, но и принять сам факт возникновения этих чувств? Почему этот процесс был фоновым и протекал неосознанно, а потом просто поставил её перед фактом и ткнул лицом в совершенную ошибку? — Мистер Поттер, мистер Уизли, мисс Грейнджер, — Гораций Слизнорт появился у их столика слишком незаметно, из-за чего его преувеличенно бодрый голос, раздавшийся за спиной гриффиндорки, заставил её вздрогнуть. — Добрый день, профессор, — раздалось ответное, почти синхронное приветствие. Гермиона чувствовала себя неловко, а из-за этого еще и глупо: они все были достаточно взрослыми и здравомыслящими людьми, чтобы случайно пересечься в баре, и в такой встрече не было ничего противозаконного или аморального, но вид подвыпившего профессора всё равно вызывал у девушки диссонанс. Будто тот не был обычным человеком, согревающимся зимним вечером выходного дня за бокалом глинтвейна, а воплощал собой все те идеализированные, почти святые образы преподавателей, которые нарисовало воображение Гермионы ещё в младшей школе. Мерлин, какая глупость! — Люблю это место, — Гораций сделал глоток пахнувшего корицей напитка и мечтательно улыбнулся. — Сколько я его помню, внутри ничего не меняется: всё так же тепло, шумно и хмельно, — он рассмеялся, и бокал глинтвейна в его руке опасно качнулся. — Да, здесь очень уютно, — подтвердил Гарри. Гермиона не могла с ним согласиться. Её понимание уюта было тесно связано с какао с зефиром, тёплым пледом и интересной книгой в гриффиндорской гостиной — достаточно клишированной, но оттого не менее согревающей душу картиной, или треском камина в родительском дома, когда за окном барабанит дождь, а мама запекает утку к ужину. Переполненный разномастной толпой бар имел мало чего общего с уютом, хотя Грейнджер и не могла отрицать, что и здесь был свой шарм. Находиться в толпе, но при этом знать, что ей нет до тебя дела, ведь каждый увлечён своей беседой, порой было достаточно занимательно. — Кстати, раз уж мы говорим о приятном догусе: я решил возродить старую традицию и начать снова собирать «Клуб Слизней», — вновь заговорил Слизнорт. — В былые времена со мной собирались за ужином самые талантливые и перспективные студенты Хогвартса, ярчайшие его лица. Мистер Поттер, не желаете ли присоединиться? Я планирую собрать гостей на следующей неделе. Мисс Грейнджер, вас это тоже касается. — Сочту за честь, — кивнула Гермиона, кашлянув. Такого предложения и развития диалога в целом она ожидала меньше всего. — С удовольствием приду, — кивнул Поттер, в глазах которого тут же вспыхнул энтузиазм. Членство в «Клубе Слизней» было большим шагом на пути к установлению достаточного доверия, чтобы Гораций решил поделиться воспоминаниями. Рон обиженно фыркнул: — Как жаль, что я не смогу присоединиться, подготовка к матчу отбирает всё моё время. Слизнорт вежливо улыбнулся, но никак не прокомментировал сказанное, что только сделало его отношение ещё более очевидным. Это был Слизерин как он есть. Гермиона сжала ножку бокала, стараясь не развивать мысль. — Что ж, не стану больше отнимать ваше время, — Гораций кивнул. — Хорошего вечера. Он в пафосном жесте сделал движение рукой, салютуя на прощание глинтвейном, и тот все же пролился. Грейнджер не успела среагировать и уже секунду спустя удивлённо наблюдала за тем, как тёплый напиток впитывается в тёмно-синюю джинсовую ткань на её ногах. — Ох, Гермиона, простите, ради Мерлина, — тут же спохватился Слизнорт, продолжая размахивать бокалом. — Вы не обожглись? Грейнджер прислушалась к себе. Она не чувствовала ни боли из-за повреждения кожи, ни положенного возмущения или негодования. Только какую-то огромную, всепоглощающую усталость. Будто здесь, в переполненном волшебниками баре, она наконец в полной мере осознала, насколько измучила саму себя бесконечными размышлениями о том, как поступить правильнее. У неё не осталось сил. На фоне слышались чей-то смех и причитания профессора, Рон спрашивал у неё что-то, а за стоящем в углу столиком звучала смутно знакомая рождественская мелодия, но всё, чего хотелось девушке, это поставить момент на паузу и молча выйти из кадра. Просто перестать быть участником событий. Даже не наблюдать. — Извините, я отлучусь на минуту, — она поднялась из-за стола, не беспокоясь о противно скрипнувшем о пол стуле, и в полной прострации направилась к лестнице. Это было так глупо. Всего лишь пролитый на одежду напиток. Элементарного заклинания было бы вполне достаточно, чтобы избавиться от следов. Но для Гермионы это был триггер, спусковой механизм, позволяющий понять, что за последнее время она чувствовала одновременно так много всего, что теперь не испытывала ничего. Кому-то, безусловно, было сложнее. Кто-то сейчас умирал от неизлечимой болезни, где-то голодали дети, и в сравнении с ними Гермионе, пожалуй, не на что было жаловаться… Но всё, чего ей сейчас хотелось, это закрыться в кабинке женской уборной и не выходить оттуда ближайшую вечность, гипнотизируя испещрённую кривоватыми надписями дверцу с хлипким шпингалетом. Дойдя до нужной комнаты, Грейнджер нажала на ручку, но та не поддалась. Девушка повторила действие, но уже с большим усилием, однако не возымела успеха. Это было странно. Знакомая настороженность, подпитываемая тревогой, сменила прежнюю парализующую апатию. Очевидно, комнату заперли изнутри, что было странно: одно дело, закрыться в кабинке, но сделать недоступным для посторонних всё помещение целиком… — Алохомора! — гриффиндорка взмахнула палочкой, и замок повернулся на один оборот, чего оказалось недостаточно, чтобы войти. Кто бы ни запер дверь, он очень ценит приватность. Она постучала. — Эй, всё в порядке? Внутри послышался шум, и буквально спустя пару минут замок снова щёлкнул. Дверь открылась, и Кэти Белл уставилась на Гермиону с выражением отстранённого раздражения: — Незачем было так ломиться. И прежде, чем Грейнджер успела возмутиться такой наглости и одновременно удивиться застёгнутой до самого горла куртке, та вышла, чуть задев её плечом. Гермиона обернулась и, хмурясь, проследила за Белл, пока та не скрылась за поворотом к лестнице. — Впервые я согласен с кем-то с Гриффиндора, — голос Драко, прозвучавший в повисшей тишине слишком неожиданно, заставил её вздрогнуть. Кажется, кому-то пора лечить нервы. — Действительно, Грейнджер, незачем ломиться. Женский туалет в «Трёх Метлах» был последним местом, где Гермиона ожидала увидеть Малфоя, а потому она уставилась на него так, будто тот вполне мог оказаться галлюцинацией. Секунду спустя она собралась. — Незачем зажиматься в общественных туалетах, Малфой, — парировала Гермиона, чувствуя укол где-то внутри. Не то чтобы это было вновинку, но видеть Драко с кем-то оказалось… По меньшей мере, неприятно. — Хотя твой выбор места вполне ожидаем. — Конечно, Грейнджер, ведь ты-то предпочитаешь трахаться под крышей любимой школы, — Драко ухмыльнулся так же холодно, как и во все предыдущие годы, и мороз от его тона осел где-то в гландах девушки. Впору было бы подавиться. Гермиона не знала, что на это ответить. Она проскользила взглядом по иссиня-чёрному худи, в котором парень однажды учил её трансгрессировать, торчащей из кармана палочке и привычно уложенным вбок волосам, когда… Едва ли она могла рассуждать о таких вещах, имея столь маленький опыт, но Драко не выглядел, как человек, только что занимавшийся любовью. Лёгкий румянец на щеках, припухшие губы, помятая одежда и пляшущие по радужке черти — ничего из того, что запомнила Грейнджер из их близости, не наблюдалось сейчас. Тогда… что здесь вообще происходило? — Что с твоими джинсами? — Драко нахмурился, уставившись на ее ногу. Гермиона подняла на него взгляд, и прежняя усталось нахнылуна снова. Будто её психика имела всего два режима, а потому переключалась между тревожностью и апатией. Замкнутый круг, когда ты ничего не можешь делать, потому что тебе страшно, но в то же время тебе страшно, потому что ты ничего не делаешь. — Ничего из того, что бы тебя касалось, — Гермиона обошла Малфоя стороной и направилась к раковине, чтобы оттереть пятно. Сквозь отражение в зеркале чувствовался чужой взгляд. Кажется, у них уже была подобная ситуация, когда Гермиона застала Малфоя с Паркинсон в одной из школьных уборных. Тогда он тоже мгновенно переключился на ядовитые плевки, забыв про свою девушку, — или не девушку, или чёрт знает, кем он считает всех, с кем спит — и выгнал слизеринку вон. Кажется, это была осень. Осень, вырванная из позапрошлой жизни, где она ещё не знала, как правильно и грешно могут ощущаться чужие губы, не разбирала по кадрам моменты, где они покрывали поцелуями её тело. Теперь же календарь отсчитывал декабрь, Гермиона надеялась, что на Рождество ей подарят амнезию, место Паркинсон в объятиях Малфоя заняла, очевидно, Кэти Белл, а самой Грейнджер казалось, что рано или поздно слизеринец выставит за дверь уже её. Гермиона тёрла мокрыми ладонями джинсы, надеясь, что плотная ткань не пропиталась напитком слишком сильно. Драко наблюдал за ней, наверняка сдерживая комментарий о том, что настоящий волшебник давно бы воспользовался палочкой, но всё же молчал. Грейнджер по третьему кругу досчитала до десяти, пытаясь абстрагироваться от ощущаемого кожей взгляда и сосредоточиться на механическом действии, и приняла как данность, что есть вещи, которые изменить нельзя. — Ты что-то хотел? — она обернулась, оперевшись поясницей о раковину. Драко вытащил древко из кармана и взмахнул им раньше, чем Гермиона успела среагировать, а потому сухое тепло там, где только что была мокрая ткань джинсов, ощутила раньше, чем страх. Сколько раз она удивлялась скорости его реакции и сколько раз он показывал, что способен на большее? Если бы Драко захотел, этот росчерк палочкой в воздухе стал бы последним, что Гермиона увидела в своей жизни, потому что у нее совершенно не осталось сил, чтобы обороняться. Но Драко не хотел. Пока что. Он смотрел на неё странно. Устало и, кажется, с толикой тоски, хотя последнее Гермионе вполне могло показаться. Драко сложил руки в карманы, как делал везде и всегда, и наверняка считал, что полностью себя контролирует, но чуть сгорбленные плечи говорили больше, чем предпочел бы рассказать он сам. Он не произносил ни слова, просто стоял и смотрел, и Грейнджер вдруг захотелось разрыдаться. Так банально и глупо, совершенно по-девчачьи. Стоять посреди пустой уборной паба и плакать навзрыд, глядя в потухшие глаза напротив, чтобы мгновение спустя найти себя в объятьях того самого человека. Если бы был хотя бы шанс, что тот самый человек не оттолкнёт её, даже не позволив приблизиться. — Как продвигается твой план моего разоблачения? — он хмыкнул и, да, чуть склонил голову, конечно же. Все эти мелочи, чёрт, как же их не хватало. Теперь слёз было мало — хотелось кричать. — Ни за что не поверю, что ты не попытаешься восстановить справедливость и всех спасти. Гермиона подавила улыбку, уставившись куда-то в стык кафельных плиток на полу. У неё не осталось сил. Всё, что в ней было, все ресурсы, которые она так старательно копила, воскрешая себя из руин после каждого потрясения, попросту рассыпались прямо у неё в руках. Она устала. Смертельно устала врать себе, что всё ещё может быть хорошо, потому что это невозможно в реалиях, где ещё не окончивших школу волшебников записывают в убийцы для будущей войны. Устала слепо надеяться, что к моменту, когда придется вычеркнуть себя из памяти родителей и отправить их на другой континент, она будет готова, потому что к таким вещам нельзя подготовиться в принципе. Устала видеть в кошмарах смерти тех, кому передаёт тосты за завтраком. Устала врать друзьям и самой себе, устала переделывать и перекраивать себя и свои эмоции, чтобы их стало хоть немного проще принять. Устала запрещать себе что-то чувствовать к человеку, к которому тянется всем своим существом. Устала подавлять эти чувства и бесконечно винить себя. Устала, устала, устала. Хотелось кричать. Кричать до разбитых зеркал и полопавшихся перепонок, кричать до сорванного голоса и саднящего горла, кричать до тех пор, пока вся эта боль, целые тонны желеобразной вязкой субстанции, которой в её теле стало так много, что она уже мешала дышать, не покроют собою стены, чтобы наконец позволить ей сделать вдох. Хотелось ударить Малфоя за то, кто он такой. За то, что она готова была довериться ему и принять свои чувства, но метка на его коже не оставила от надежд ничего и превратила её в предательницу, чья вина увеличивается с каждым днём молчания. Хотелось сделать так много всего, что было практически больно. Поэтому Гермиона просто покачала головой. — Я не буду извиняться, Грейнджер, — Малфой посмотрел на неё серьёзно, так, будто хотел, чтобы она действительно услышала. — Не буду говорить, что поступил бы иначе, имей я такую возможность. Но мне действительно жаль. И ушёл. Оставил её наедине со всем сказанным, позволив сквозняку от хлопнувшей двери поцарапать плечи. Гермиона не могла облечь в слова, что именно Малфой не стал бы менять и о чём сожалел, но интуитивно, где-то очень-очень глубоко, практически на границе с бессознательным, всё понимала. И понимание, что сказанное было правдой, разбило её окончательно. Сцепив пальцы на белоснежной раковине, Гермиона прикрыла глаза, делая глубокий вдох. И, наконец, разрыдалась.

***

— Блять, Гойл! — прошипел Драко, когда шагающий нетрезвым шагом Грегори в очередной раз наступил ему на ногу. Империус, наложенный на Бэлл, требовал сосредоточенности и пожирал его энергию, даже не давясь, и фокус, который и так было достаточно сложно удерживать на должном уровне, рассыпался на глазах, когда Гойл пытался облокотиться на окружающих. Разговор с Грейнджер был ошибкой. Огромным и непростительным провалом, потому что оставил после себя туман в голове, а не кристальную ясность рассудка, и разум Бэлл, как только контроль ослаб, стал лучше подчиняться хозяйке, и та решила вернуться в замок совершенно не той дорогой, которую предполагал Драко изначально. — Тео, помоги, — позвал Блейз, придерживающий Гойла за плечо, и Нотт, внявший просьбе, помог привести однокурсника в состояние относительного равновесия. Их компания вышла из бутика на холме, где намеревалась присмотреть что-то в подарок, но не преуспела из-за Грегори, так и наровящего смахнуть что-то с прилавка. Впрочем, будь даже Гойл трезв, выбор презента оставался последним, что требовало внимания Малфоя. Лучшим подарком для Нарциссы будет, если он вернётся на каникулы живым, а потом переживёт ещё и дополнительное задание Волдеморта, а Люциус… Даже если бы Драко принёс ему весь земной шар, отец лишь недовольно поджал бы губы, потому что зависшая в космосе голубая планета ничего не стоила, пока не была равноценна голове Дамблдора на подносе и возможности выделиться выполненным заданием. Драко сморщился, чувствуя, как начинает болеть голова. Кэти оказалась упорнее, чем можно было бы предположить на первый взгляд. Её сознание отчаянно боролось за возможность вернуть контроль над собственным телом, а потому удерживать Империус на стремительно увеличивающемся расстоянии становилось всё сложнее. Наверное, стоило выбрать кого-то слабее. Или младше. Но Драко выбрал её. Сделал это неосознанно, не подвергая идею критике или анализу: единственной короткой вспышки обиды, промелькнувшей в глазах Грейнджер, когда Кэти выхватила плод цепня у неё из рук на уроке, оказалось достаточно, чтобы принять решение. Вот так просто. Испорченного настроения Гермионы хватило, чтобы вынести приговор. Если бы Бэлл знала, чем поплатится за нетерпение и хамство, наверняка дождалась бы своей очереди и даже пропустила вперёд других. Скорее всего, так и было бы. Но о таком исходе уже никто никогда не узнает. О том, что стояло за этим очевидным актом заступничества, Драко решил не думать. Плевать. В каком-то смысле, ему это было даже выгодно: неожиданно подвернувшийся критерий помог сузить круг поиска жертвы до одного человека. Это было правильно — искать в каждом поступке эгоистическое начало и обязательно его находить. В конце концов, он же не Гренд… Грейнджер, идущая в нескольких метрах от Кэти и, судя по всему, пытающаяся её догнать? Блять! Малфой сосредоточился, пытаясь понять, куда можно спрятать сверток с проклятым ожерельем, пока до него не добралась та, кому сейчас как никогда сильно стоило держаться подальше. У грёбаной Бэлл даже не было с собой сумки! С возвышенности Драко видел, как Грейнджер приближадась, и физически чувствовал, как мозг пытается одновременно сужаться до чужого сознания и расширяться до мира вокруг, что бы найти решение. Спрятать глубже в карман куртки? Отвлечь непогодой? Бросить Аваду в Поттера? Голова раскалывалась. — Слушай, Гойл, а ты не хочешь… Раздался истошный женский вопль. — Парни, какого чёрта? — Твою мать… Видимо, раздражающих факторов стало слишком много. Или дело было в хроническом недосыпе. Может, процесс проклятия ожерелья окончательно его истощил, а уже ставшая привычной мигрень попросту добила? Не имело значения. Бэлл вышла из-под контроля и, видимо, схватилась за ожерелье, коснувшись той его части, с которой соскочила ткань свёртка, и теперь истошно кричала, зависнув в воздухе в паре метров над землей. С расстояния было не различить, но Драко легко мог представить безумие, боль и ужас, гримасой исказившие её лицо и оставшиеся на нём маской. Её тело резко упало вниз, выделяясь на снегу ярким пятном куртки и тёмных растрёпанных волос. Где-то на фоне матерились слизеринцы, одновременно удерживающие пьяного Грегори и пытающиеся понять, что произошло, а Драко так и стоял на холме, глядя в пустоту и игнорируя развязавшийся шарф. Грейнджер, кажущаяся с высоты совсем маленькой, суетилась и уже втолковывала что-то прибежавшим на шум профессорам. Всё происходящее медленно расплывалось перед глазами. Очевидно, план совершить убийство чужими руками и не увидеть последствий провалился. Драко прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, позволяя морозному воздуху покрыть ледяной коркой пространство в голове. Он допустил ошибку. Снова. Желание дожить хотя бы до Рождества стремительно катилось к нулю.