Скованные одной цепью

      Раньше Петя обожал пятницы. Последний рабочий день, вечер которого можно потратить на дорогой алкоголь, дурь и баб, — в его случае еще и мужиков, — а все утро следующего дня на отходняк. Теперь, когда почти каждый день как пятница, все чувство веселья и куража выветривается, смазывается и угасает. Даже сейчас, закинувшись парой веселых таблеточек и вытанцовывая на танцполе, под лучами стробоскопов, почти вызывающих эпилептический припадок, он не чувствует почти ничего. Так, движение по инерции.       Кольцов опирается предплечьями о перила, глядя со второго этажа, где расположены зоны, скажем так, для более привилегированных гостей, вниз. Найти Хазина взглядом не так уж и трудно — он пьяно и громко смеется, сверкая золотой цепью в прорези рубашки, зажимается с какой-то девушкой, соприкаясь бедрами с ней так тесно, будто способен трахнуть ее через одежду. Петя зарывается носом в крашеные светлые волосы, что-то шепчет и поднимает глаза.       Макс усмехается, залпом опрокидывая в себя какой-то отвратный коктейль.       Хазин знает, что ничего хорошего это не значит. Поэтому и идет ва-банк: специально жмется теснее, руками едва ли не переходит границы приличного, целует, угощает всем, что есть в баре. Похуй.

***

      Нет, не похуй. Это Петя понял уже позже, сидя верхом на каком-то испуганном и почему-то возбужденном мужике. Твердое дуло глока прижималось к его затылку, и Хазин мысленно поблагодарил всех и вся, что эффект наркоты все еще держится.       Вообще, не на такое рассчитывал Петя. Ну, может быть, на жесткий секс, может, на пощечины и стертые колени, но... Не такое. Притащить какого-то неизвестного мужика и подложить под него — это даже для Максима как-то слишком.       — А че это мы остановились? — можно даже не оборачиваться, чтобы понять, что Кольцов усмехается.       Адреналин и наркота смешиваются в какой-то, блять, ядерный коктейль. Это и чистое упрямство, помноженное на природную выебистость, дают силы принять страх, переживать и выплюнуть. Хазин укладывает руки на плечи мужчины, — скорее даже молодого человека, — перед ним. Тот сглатывает шумно, кадык дергается и Петя склоняется, кусает, лижет и выгибается.       Хуй тебе, Макс. Оттакой.       Не дождешься ни попыток остановить, ни извинений. Ни-хе-ра.       Хазина все еще мажет. Лицо мужика какое-то... Нечеткое. Будто пятно потертое, заблюренное. Только глаза — глаза огромные, четкие, круглые и испуганные, но неживые. Петю тянет прикоснуться, ткнуть, выяснить из чего эти глаза. А впрочем — плевать. Плевать, пока мир вокруг окрашивается в ядовито зелено-розовый, непонятный и кислотный оттенок. Дышать становится трудно. Будто на грудь кто-то сапогом давит.       Что-то влажное растекается по лицу. Глаза человека под ним — две медные монеты.       Хазин проводит по лицу, смеется от облегчения, — что за чувство, откуда? — и пытается рассмотреть что там такое на собственной же ладони.       Красное, теплое и мокрое.       Рука сзади хватает за шкирку, встряхивает, приводит в чувство, когда бесцеремонно стягивает на пол. Вернее — бросает. Петя больно приземляется на задницу, трясет башкой и, наконец, понимает, что произошло.       У него на руках кровь. Во всех смыслах.       Хазин — причина, по которой относительно молодой человек лишился жизни; На его лице — брызги крови, растертые ладонью в какие-то ржавые разводы.       — Что ты так смотришь? — Максим усмехается, кивая в сторону мертвеца, — Знал его?       Хазин отрицательно машет головой.       — Конечно, — ласково урчит, присаживаясь рядом с Петей на корточки, — А девочку знал?       Петя не может ничего сказать. Хочет, но не может. То ли из-за наркоты, то ли из-за шока. Или всего вместе. Он только опять головой качает и с какой-то слепой надеждой и мольбой руку на колено Кольцова укладывает.       — И не узнаешь.       Вопрос так и не срывается с губ: что ты с ней сделал?       Что ты сделал со мной?       Когда его разрывает стволом, — ха-ха, пиздец забавно, — Петя даже сопротивляться не может. Только ногти ломать о паркет, надеясь отключиться побыстрее. Потому что это очень, — просто охуеть как, — больно. Кажется, он ревет и уже совсем не стесняется умолять прекратить. По внутренней стороне бедра мелкими каплями стекает... Хазин блюет прямо на дорогущий ковер, когда понимает, что это его, — его, блять, — кровь.       А Макс не жалеет — проталкивает по самую рукоять. Сначала металл ощущался холодным, но теперь согрелся до температуры тела. Легче от этого факта не становилось. Мушка царапала изнутри при каждом движении. Кажется, будто она цеплялась за гладкие стенки и вспарывала тонкую оболочку. Так больно. До ломоты, до острой рези, до ора и крика.       Хазин проваливается в блаженную темноту под слегка разочарованный вздох Кольцова позади.

***

      — Ты сделал что? — Игорь почти рычит, тихо и от того еще более угрожающе.       — Ему полезно, — Макс улыбается, прекрасно зная, что брат ничего ему не сделает, пока сам Кольцов не позволит. Это работает в обе стороны.       Но Максим позволяет. Не потому что вину чувствует, — хоть и признает, что перегнул, — а для того, чтобы Игорь успокоился.

***

      — Тихо-тихо, ляг.       Кто над ним, Максим или Игорь? Пете сейчас не до того. Ему бы как-то с болью во всем теле и одном конкретном месте справиться. Хазин скулит, скривившись, и отпихивает руки.       — Сам справлюсь.       Неподалеку раздался смешок, тут же утонувший в покашливании. Значит, над ним Игорь, потому что в этой ситуации ржать способен только такой мудила, как Кольцов.

***

      После этого Петя неделю к своей драгоценной заднице никого не подпускает. Вообще никого. Правда, и заигрывать с ревностью Кольцова тоже перестает. Понимает: если еще раз повторится — ставки повысятся. У Макса подход такой — косячишь и получаешь за это, не понял и еще раз косякнул, значит, надо придумать наказание жестче. Игорь не впрягается, он наблюдает.       Несмотря на то, что выебал глоком его Кольцов, Петя и Игорю поблажек не делал. Потому что и так зажрались, морды охуевшие.       Гром же спокойно «извинялся» за двоих — ртом, руками и языком, когда Хазина перестало от любого прикосновения корежить. Макс пока не пытался на него залезть, просто предпочитал быть почти нежным и в своей манере заботливым.       Они уже достаточно давно вместе, чтобы привыкнуть к тому, какие нездоровые, болезненные и неправильные у них отношения. Но ничего другого никто из них и не знал, по сути, и не принимал, поэтому, — если уж копнуться в себе и попытаться быть честным, — они довольны. Каждый по-своему.       — Петь, — Максим отвлекается от ноута, — Хазин, блять...       — Я тебе не блядь, — а вот сам Петя от телефона даже не думает взгляд отрывать.       Кольцов усмехается, все же отрывая задницу от кресла.       — Ну, Пе-е-ть, — Кольцов укладывается прямо сверху, всей своей тяжелой и теплой тушей, накрывает и не двинуться.       — Чего тебе? — вздохнув, все же откладывает телефон на столешницу, чтобы зарыться пальцами в кудри мягкие. Все равно ведь не отстанет.       — Я тебе там скинул фотку, видел? — шею широким мазком лижет, щекочет после дыханием, заставляя глаза прикрыть и вдохнуть резко.       — Да, — уже тише, хрипловато так.       — Пизда, — Кольцов смеется, уронив голову на плечо Пети, — Надо этого мудилу вытащить. Сможешь?       — Не мой клиент, — ноги раздвигает, чтобы самому легче лежать было.       — Но ты узнаешь чей, — рука на бедро укладывается, тепло и крепко сжимает, вот как надо, чтобы касание прям в паху отдавалось.       — Я попробую, — сам за патлы тянет, целует горячо и мокро, чуть оцарапываясь колючей щетиной.       Кольцов мелкими поцелуями к груди спускается, прикусывает и тянет за соски, пока Хазин тяжело дышать не начнет, проводит дорожку языком по впалому животу, — когда только так похудеть успел, даже странно, — чуть прикусывает кожу, вызывая громкий вздох. Пальцами под резинку домашних спортивок тянется, знает же, что белья под ними нет.       — Куда? — Хазин резко из неги выплывает, как только пальцы максимовы проводят меж ягодиц, просто поглаживая.       — Не затянулось еще?       — Даже, блять, не думай, — и кудри в кулаке сжимает, взгляд Кольцова ловит: нечитаемый, немного хмурый и серьезный. Такой у него бывает только тогда, когда тот решение принимает. И на самом деле Петю даже пробирает, кажется, будто сердце пару ударов пропускает. Хазин, конечно, не показывает это, просто напрягается всем телом и надеется на благоразумие Макса.       — Ладно-ладно, — бурчит Кольцов, оттаивая. А вместе с ним и Петя облегченно выдыхает.       Вот теперь можно и за кудри потянуть, ниже направить. Чтобы в рот взял сразу на всю длину почти, чтобы щеки втягивал, чтобы слюна блестела на подбородке и губах, вокруг члена растянутых, чтобы кончиком языка на щель уретры надавливал до острого разряда удовольствия, прошивающего, кажется, до самого позвоночника.       Его все же уговаривают на живот перевернуться, встать на колени и ноги пошире расставить. Потому что этому «я аккуратно, языком, сам же скулишь, когда Игорь так делает» и «хорошо будет, обещаю, никаких пальцев, закончишь, когда захочешь» просто невозможно противостоять. Особенно с мыслью заставить челюсть Макса сказать «ауфидерзейн, сука» после таких приколов.       Кольцов и правда сдерживает обещание — лижет языком, широкими мазками мясистой части, проталкивает сначала самый кончик, прислушивается к ощущениям и, — когда бедра дергаются в попытке насадиться, — проникает так глубоко, как может.       Для Пети каждый такой раз как первый. Стыдно и очень горячо. На щеках и шее румянец нездоровый. С головки тяжелыми каплями стекает смазка. Бедра вздернуты вверх. Внутри слишком мало, но все еще достаточно хорошо. От осознания, что это язык, — что не побрезговали, — становится слишком хорошо. Просто дух вышибает от той интимности и степени доверия.       — ... вот гондоны, — Игорь заходит так резко, что Макс с Петей синхронно головы поднимают, — Да не вы, — Гром осматривает их внимательно, даже как-то с нежностью почти.       Кольцов дергает бедра Хазина на себя, и тот снова голову роняет на руки свои, захлебываясь стоном. Игорь даже не знает, стоит ли влезать, — и к кому лезть первым, поскольку жопа у Пети пострадала и он пока не собирается ей делиться, а Макс явно будет выебываться при Пете, — но Хазин решает эту проблему. Он тянет Игоря за ремень к себе, сам расстегивает и снимает штаны с бельем, на руку сплевывает, обхватывает так хорошо, так правильно и плотно, что много времени и не нужно, чтобы у Игоря встал как надо.       Они трахают Петю с двух сторон: Игорь насаживает ртом, а Макс раскрывает языком, сжимая яйца. Кольцов попытался было протолкнуть все-таки палец, но после всхлипывающего «нет-нет-нет, не надо, не хочу» сжалился. А может Гром осуждающе, — как умеет, — глянул исподлобья. Уже не столь важно. Не тогда, когда в голове лишь звенящая пустота и желание кончить.

***

      — Тебе не кажется, что он похудел? — пока Хазин роется в своем рабочем ноуте, шерстя документы, законы и отдельную папочку с компроматом на некоторых людей, Кольцов спокойно пьет чай в гостиной, глядя в широкий экран плазмы. Сам фильм его не особо интересовал, просто на фоне хотелось чего-то. Максим плохо переносил тишину.       Игорь поворачивается к рабочему кабинету, в котором теперь обитал Петя. Ну, а что? У Игоря на работе все бумаги, Макс не хранит лишней инфы нигде, у него свои какие-то приколы. Так что теперь кабинет их общей квартиры — чисто территория Хазина.       — И руки потряхивает, — Игорь поворачивается к брату, — Я бы даже сказал, что с координацией бывают проблемы, он вчера все косяки чуть не сшиб, пока добирался до кровати.       — Взгляд мутный, даже когда не трахаемся. Чувствую, что фокусируется с трудом.       — Значит, пора.       — Что «пора»?       Гром с каким-то уж слишком отчетливым возмущением поворачивается к Кольцову, который встречает его с акульей улыбкой.       — Знаю. То, о чем мы говорили, — Макс отпивает чай и откладывает кружку, — Это получится, только если он сам захочет, ты же знаешь.       — А он хочет?       — Вот это я и собираюсь выяснить завтра. А пока, — Максим толкает в плечо брата, заставляя подвинуться, — Давай переключим, это какая-то хуйня, — зевнув, он укладывается башкой на колени Игоря.

***

      Хазин сначала злится. Какого это хуя? Ну, да, принимает. Не Макс его, конечно, подсадил, — хотя как посмотреть, товар-то его, еще и эксклюзив, — но и он сыграл в этом свою роль, поэтому нехуй тут из себя Мать Терезу строить. Затем все же раздумывает. Может, все-таки стоит? Он ведь сам уже замечать начал, что хуже становится: кроме дозы почти ничего и не удовлетворяет. Мир постепенно теряет краски и становится только вопросом времени либо увеличение количества, либо окончательная потеря интереса ко всему, что не наркота.       — Я согласен, — дней пять ушло на то, чтобы решиться, и еще два, чтобы озвучить свое решение.

***

      А вообще-то... Ну, подох и подох бы, сторчался и че теперь? Кому дело-то будет? Братья себе новую подстилку найдут, отец сделает вид, что очень сильно огорчен, мать порыдает да успокоится — все равно спокойнее, когда не мучаешься неизвестностью, а точно знаешь, где твой сын.       Петя зло рукой дергает. Сдирает и без того окровавленную кожу. Металлическая цепь лязгает по трубе батареи, а кажется, будто прямо по мозгам. Хазин не знает точно, сколько он здесь сидит. Пару дней, наверное, а по ощущениям как месяц.       — Вот уебки, — шипит под нос, методично вдалбливаясь лбом в стену.       Чтобы до боли, чтобы до звона в ушах, чтобы голова уже, наконец, треснула, как спелый арбуз, и череп разлетелся на сотни кусков, обнажая мягкий студенистый мозг.       Хазин так устал. Его ломает и это не просто выражение. Чисто физически больно. Хочется получить хоть немного, совсем чуть-чуть. И похуй, что нужно будет для этого.       Убить? Запросто.       Отсосать? Всегда пожалуйста.       Отсосать кому-то, кроме братьев? Да хоть целой роте.       Что угодно, лишь бы получить дозу.       Что угодно, лишь бы умереть.       Разницы никакой.       А мир такой, оказывается, сука, громкий. Слышатся разговоры за стеной. Странно, раньше соседей не было слышно. Рядом ощущается чье-то присутствие, но Хазин оглядывается — никого. Он мокрый от пота, волосы липнут к коже, и даже несмотря на то, что в душ его водят регулярно — все равно кажется себе грязным. Будто грязь, — пот, кровь, пыль и что-то темное, как сажа, — покрывает кожу толстой коркой. Не отмыться.       Петя пальцами изодранными о стены в руки свои вцепляется, в ноги, лицо. Чешет до боли, до царапин, до постоянной припухлости и раздражения. Так, чтобы потом можно было зубами из-под ногтей частички эпителия, — или как там эта хуйня называется, — достать.       — Да, блять, выпустите уже! — орет, срывая голос до хрипа, от бессилия в стену бьет пару раз, костяшки сдирая, плачет так... Отчаянно, с такой детской обидой, словно не понимая, за что с ним так, почему обижают, что он такого сделал и как это исправить.       — Не ори, пожалуйста, — голос Максима звучит так близко, будто Кольцов прям над ухом это сказал, но Петя, развернувшись, понимает, что он далеко за пределами досягаемости. Возможно, вообще в другом измерении.       — Макс, — шепчет с надеждой, губы облизывает, — Слушай, помоги, а? Ну, дай немного. Последний патрон, так сказать, — и сам смеется, истерично так, утирая недавние слезы с щек, — Сколько тебе нужно? У меня есть деньги, ты знаешь.       Кольцов каким-то образом материализуется прямо вот-вот, близко, у лица буквально. Или это все глюк и нет здесь никакого Максима? Может, Петя уже давно сторчался и сейчас лежит где-нибудь под мостом, пуская слюни и пену изо рта?       — Макс, — хватается пальцами за бедра, тычется лбом в живот, — Или тебе отсосать, м? Ну, как ты любишь. Чтобы с заглотом, подавиться, заплакать. Дай, дай, пожалуйста, Максим. Хочешь, еби, только дай таблеток...       Кажется, его гладят по голове и уходят. Потому что в следующий раз, когда он открывает глаза — никого нет.       Выть хочется.       И Хазин воет. До истерики, до сухих спазмов, пока не затихает, свернувшись в позу эмбриона.       Ему снится сон. Сон, в котором он счастлив. Кажется, у него есть девушка. Он ее помнит.       Нина.       Пшеничные волосы, милая улыбка, поддержка всегда и при любых обстоятельствах. Она целует его так нежно, гладит по рукам, берет его ладонь и кладет себе на живот. Она беременна. Петя так счастлив. Ему страшно, да, но где-то внутри — он понимает, что это чувство нечто большее, чем привязанность.       Кадр сменяется, как в старом проекторе, еще до времен смартфонов, когда нужно было менять карточки.       Он зажат в четырех руках. Мужских. Крупнее, чем у него. Но никакого страха нет. Это приятно. Поцелуи ленивые, о него трутся колючими щетинами, заставляя поежиться от щекотки и попытаться уйти от прикосновения с тихим смешком. Ему никуда не нужно. Все, кто его ждет, уже рядом. Тепло тела впереди исчезает, а с кухни квартиры, — их квартиры, — доносится запах кофе и колбасы, которую скорее всего кинули в яичницу.       Ему никуда больше не надо.       Его никто не ждет.       И он свободен.       Петя просыпается от того, что блюет на пол.       Хорошо, что хоть не на матрас. Шмыгает носом, утирает губы. Хочется ссать, в душ, поесть, потрахаться, а потом вскрыться.       Кап. Кап.       Пить хочется. Где-то капает вода. Петя рвется в сторону звука и тут же вскрикивает от боли — запястье выворачивают наручники. Не сраные из секс-шопа, а настоящие. Проскакивает мысль сломать себе сустав, — а что, он в фильмах видел, — и свалить.       Кап. Кап. Кап.       Хазин губы облизывает сухие и рыщет взглядом. Откуда звук? Где течет? Так хочется пить...       — Ты как, в порядке? — звук доносится как сквозь толщу воды.       В порядке? Охуеть вопросик, Игорь. А ты как — на страже закона: за все хорошее, против всего плохого и совсем не прикрываешь своего брата-дилера? Нет, — Петя башкой мотает, разбрызгивая пот с волос, — нихуя не в порядке.       К губам приставляют горлышко бутылки — и Хазин пьет так, будто стукнул своим посохом и убрал море, чтобы египтяне прошли в его земли по сухому, а про сорок лет хождения по пустыне как-то совсем позабыл, пока вокруг бились и дышали толщи воды. Вздыхает море — вздыхает и Хазин.       — Игорь, — льнет к руке, гладящей щеку. Улыбается мягко, пока Гром руки его обтирает раствором дезинфицирующим, подставляет запястья окровавленные под бинты белые.       — Игорь, отпусти меня, мне плохо, — губами к виску прижимается чужому, следом и лбом по оставленному поцелую мажет, голову склоняя покорно.       — Не могу, Петь, — и такая тоска в голосе Грома чувствуется, такая горечь, что никакой сладостью поцелуев или собственной осознанности не перебить.       Так плохо становится. Петя чувствует, — знает, — что он виноват в этом. И ему так не хочется это чувствовать. Совсем.       Поэтому он шипит зло тут же, отталкивает молчаливого и сосредоточенного Игоря, кидается диким зверем на него, — только профессиональная подготовка, пожалуй, помогла майору, — и вырывается до последнего, пока цепь снова не елозит прямо по мозгам, вгрызается в них, как терновыми иглами.       Плакаться Кольцову о том, как хреново ему тут, пока его кормят, насильно впихивая ложку и заставляя глотать — не получается по объективным причинам. Максим челку его отросшую назад пальцами заправляет. И хочется как обычно шикнуть, чтобы лапы свои убрал и укладку не портил, но нет сил.       Почему у него нет сил?       Пете кажется, что он умер. Он не видит смены дня и ночи. Свет резал глаза, так что пришлось занавесить окно жалюзи.       Он живет по распорядку — и это единственное пока, что не дает окончательно ебануться. Душ, завтрак, вода, снова еда, затем прогулка, — сколько раз во время нее он пытался сбежать? — ужин, душ и попытки заснуть. Обычно с ним всегда кто-то из братьев. Интересно, они его поделили на четные и нечетные числа?       Хазин чувствует раздражительность Кольцова рядом с ним в таком состоянии.       — Че, сука, нравиться тебе перестал, да? Или смотреть противно на то, в чем сам виноват? — желчно, с оскалом гиены, не боясь получить по морде, — Уже не хочется натягивать на каждом углу? Ну, ты не молчи, блять, — ржет так откровенно зло и безумно почти, а потом скулит жалобно, — Если не нужен, так выбрось, дядь.       Кольцов и вправду злится. На себя. Нет, угрызения совести его не мучают. Злится на то, на что вообще может злиться в этой ситуации.       На то, что не все равно.       На то, что не тянет поиграть в «помани и отбери» пакетиком с таблетками.       На то, что не похуй.       Поэтому Макс зло выдыхает, садится рядом и позволяет Пете голову на колени свои уложить. Гладит по волосам, плечам трясущимся.       А Игорь все сносит спокойно. Стойко. Как бы Петя не орал, не оскорблял и не ревел. Молчаливый страж, ебаный рот.       Петю так злит, что они с ним возятся. Что делают вид, будто им не похуй. И уже через пару секунд — сердце щемит от благодарности. Так приятно, что хоть кто-то о нем заботится.       В какой-то момент лезть на стены, сбивая пальцы в кровь, уже не хочется. Ну, по крайней мере, не так сильно. Знобит чуть меньше, аппетит не вернулся, но хотя бы не хочется выплюнуть ебучую кашу в морду того, кто кормит. Хазин впервые начинает замечать не только свои проблемы.       Макс больше не улыбается. Раньше скалился по любому поводу, вкидывал тупые шутки, вечно веселый, даже кожу с кого-то снимая. Теперь тихий, молчаливый, сосредоточенный. В душ отводит, помогает встать под воду, делает теплее при первой просьбе. Непривычно. Осунулся, черты лица заострились, щетина отросла больше обычной. Похудел.       — Слышь, — Петя утыкается носом ему в плечо, бормочет тихо, — Ты-то хоть жри, а то ветром сдует.       Игорь, кажется, стал более нервным. Реагирует на каждый звук, на каждое слово, на каждый вздох. Темные тени залегли под его глазами. Хазин руку на лицо его укладывает, когда тот подносит ко рту очередную безвкусную жижу, проглатывает, — за маму, за папу, за Макса, за Игорька, а за тебя, Петя, уже бесполезно, — и гладит большим пальцем скулу.       — Ты хоть спишь?       У Грома от вопроса взгляд такой растерянный делается, такой открытый и уязвимый, кажется, одно косое слово — и краснота глаз станет влажной.       Когда в комнате появляются оба, — и Игорь, и Максим, — Хазин понимает, что первый этап пройден. Макс открывает наручники, накрывает запястье своей ладонью, пока Игорь обнимает Петю за плечи.       — Готов вернуться? — Кольцов обнимает его всего, льнет всем тело, обнимая за талию, тычется носом в волосы, которые до этого недавно сам же и мыл.       Игорь по спине гладит. Размеренно и тепло.       Пожалуй, они никогда не скажут, сколько пачек сигарет было скурено за это время, сколько чашек кофе выпито, сколько ночей затонуло в алкоголе, сколько вечеров было проведено в попытках успокоить и не дать пойти и выпустить, прижать к себе, сказать, что все закончилось.       — Да, — Петя носом шмыгает, понимая, что уже почти и не хочется веществ, только этих придурков двоих, — Да, я готов.