брага

обычно минхао предпочитает миссионерскую. ему спокойнее смотреть в лицо цзюньхуэя, получать поцелуи и обхватывать чужую талию ногами, сильнее прижимая к себе. он вцепляется в цзюньхуэя почти что мертвой хваткой, чтобы в следующую секунду обмякнуть в безволии и на несколько мгновений позволить себе отстраниться от реальности. так это обычно происходит. у цзюньхуэя одно предпочтение — чтобы минхао было хорошо. поэтому он делает то, что делает. целует крепче, держит надежнее, двигается сильнее, заботится, чтобы не было больно, любит. когда на минхао не остается больше одежды, цзюньхуэй знает, что ошибаться нельзя, даже если очень хочется, так что он молчит бóльшую часть времени. обычно. сегодня все идет не так. он не может представить, как ему справиться с очередным порывом сказать что-то лишнее. на кончике языка вместе с солоноватым привкусом чужой кожи вертится тихое-тихое. забитое. покорное. безнадежное. минхао подтягивает цзюньхуэя к себе за волосы на затылке, отрывая от подрагивающего живота, и недолго смотрит в глаза, прежде чем успокаивающе поцеловать в губы. минхао гладит его плечи с жадным нажимом, под теплыми пальцами застывшие камнем мыщцы расслабляются; губы минхао проезжаются по лбу цзюньхуэя. — расслабься, а-хуэй, — цзюньхуэй не видит, увлеченный чужой шеей, но слышит в голосе минхао усмешку, — я не кусаюсь. — лжец, — цзюньхуэй выдыхает в его ухо, прикусывая мочку, — еще как кусаешься. минхао лишь слегка пожимает плечами, ничуть не стыдясь. он в принципе никогда не стыдился ни своего темперамента, ни аппетитов, ему и не позволяли — всегда был тот, перед кем не было никаких неловкостей. он никогда не чувствовал себя ни обделенным, ни нежеланным, ни использованным. у него, по большому счету, даже появлялось ощущение, будто ему отдают гораздо больше, чем берут, хоть обмен и был равноценным: откровенность за откровенность, доверие за доверие. когда большие ладони медленно оглаживают бедра, разводя их в стороны, минхао сбивается с мысли. цзюньхуэй большой; тяжесть его тела приятно ощущается над собой. ощущение монолитной надежности от того, что минхао будто бы накрывают щитом, пускает легкую дрожь до самых кончиков пальцев. цзюньхуэю эта дрожь передается: он утыкается лбом в ключицы минхао и глубоко вдыхает запах его кожи. провоцирует еще одну дрожь и целый табун мурашек по спине до самого затылка. — ты невозможный, — глухо произносит цзюньхуэй. минхао гладит его по волосам. — перестань меня смущать, а-хуэй. получает легкий хмык и еще более легкое касание на внутренних сторонах бедер. — не могу, — цзюньхуэй поднимает голову и абсолютно честным взглядом смотрит в чужие глаза, — я только начал. дальше — отчаяннее. даже самые привычные прикосновения чувствуются острее. все поцелуи, касания рук, губ и языка ощущаются так, будто минхао впихивают какой-то драгоценный подарок и говорят: «на, держи и не разбей». а минхао принимает, не может не. принимает и с большой благодарностью прижимает к себе, прямо как цзюньхуэя сейчас (как будто сам цзюньхуэй уже не подарок с небес). можно ли считать себя вором, когда тебе отдают что-то даром? обычно минхао предпочитает, чтобы цзюньхуэй находился прямо перед ним, это ощущается правильно. хорошо. успокаивающе. но что-то во взгляде цзюньхуэя заставляет минхао ожидать. напряжение в его мышцах, теплые руки на животе, прикосновения горячего языка настолько низко, что минхао почти готов признать — смутить его у цзюньхуэя получилось. к тому времени, когда цзюньхуэй заканчивает с подготовкой и аккуратно входит, минхао уже не может мыслить стройно. логические цепочки в голове обрываются на первом же звене, тонкий стон обрывается тихим шипением — дискомфорта не избежать при любом раскладе, но его можно сгладить, и цзюньхуэй сглаживает, как может и где может. минхао прекращает шипеть как по щелчку и замирает, стоит цзюньхуэю прикоснуться к его члену. задерживает дыхание, будто оглушенный. цзюньхуэй ловит его взгляд и вопросительно хмурит брови. на едва осознанный кивок крепче сжимает пальцы и с силой проводит ладонью по члену, делая первый маленький толчок. минхао не сводит взгляда со складки меж его бровей, пока цзюньхуэй сосредоточенно смотрит на то, что творят его собственные руки. тянется вперед и большим пальцем разгляживает нахмуренные брови; цзюньхуэй будто сдувается. тяжело выдыхает. — что бы тебя не тревожило, — минхао чувствует, что во рту у него пересохло из-за волнения, — не обязательно переживать это в одиночку. цзюньхуэй ловит его руку и вжимается долгим поцелуем в середину ладони, прикрыв глаза. а потом подхватывает минхао под поясницей и переворачивает на живот. — вот так, значит, — комментирует минхао обескураженно, но с готовностью приподнимается, когда ему подкладывают подушку под бедра. так — непривычно. но цзюньхуэй успокаивающе гладит спину минхао и наклоняется над ним, снова накрывая собой. зарывается носом в загривок, как любит. снова аккуратно входит, опираясь локтями по обеим сторонам от головы. даже слегка мурчит, касаясь грудью чужой спины. ощущение защищенности снова возвращается; минхао почти готов попросить его лечь. получается только прижаться щекой к неприлично дорогой простыни и наконец-то простонать в полный голос. осоловелым взглядом минхао наблюдает, как набухают вены на чужом предплечье. чмокает одну из них, слегка ведя бедрами и прося больше. цзюньхуэй не ставит на скорость. вместо этого двигается глубже. ритмичнее. минхао чувствует каждый толчок всем нутром; он даже слегка скользит на постели. он вцепляется пальцами в простыни, чтобы хоть как-то удержаться на месте. цзюньхуэй кладет свои ладони поверх чужих, переплетает их пальцы и придавливает минхао к постели собою так крепко, что у минхао отнимаются ноги. сладостная тяжесть наливается разгоряченным комком где-то внизу живота; минхао цзюньхуэем буквально окутан. со всех сторон. и от переизбытка чувств, начиная благодарностью и восхищением, заканчивая любовью и обожанием, минхао почти что срывает голос, с силой вжимаясь лицом в простынь. — хао. минхао приходится напрячь слух, чтобы расслышать. а потом приходит осознание. — а-хуэй? — минхао выгибает шею, чтобы взглянуть в чужое лицо, но цзюньхуэй шумно дышит в его затылок и творит настоящие чудеса, каждой новой фрикцией заставляя минхао забыть то, что его только что беспокоило. ему хочется вцепиться зубами в простыню. затем цзюньхуэй повторяет его имя, вслух, прямо на ухо, и минхао выгибается в бессилии, выбираясь из чужих объятий с глухим рыком. отбрасывает подушку в сторону, падает на спину и захватывает талию цзюньхуэя ногами, обнимая его за шею так крепко, что цзюньхуэй едва может подняться на руках без того, чтобы утащить за собой минхао. цзюньхуэй подхватывает его за поясницу, а потом наваливается всем телом и впивается губами в чужой приоткрытый рот. минхао думает, что его, наверное, не оторвать от цзюньхуэя даже под угрозой смерти. он бы умер прямо на месте, если бы альтернативой было расжать их объятия. не после того, как цзюньхуэй подарил ему всю ласку, которая только в нем есть. не после того, как сладостно отозвалось в груди короткое «хао» на чужом выдохе. минхао потрясенно стонет в поцелуй, и цзюньхуэй таким же стоном отзывается; минхао никогда не сможет от него оторваться. ни уйти, ни сбежать. никто в этой комнате ему не позволит, а главное — он сам. цзюньхуэй сбивается. и с ритма, и с дыхания. минхао немногим лучше, учитывая его готовность кончить даже не прикасаясь к члену. цзюньхуэй все это чувствует: и чужое изнеможение, и напряжение внизу живота, и обоюдную дрожь. он, наверное, никогда никого так не чувствовал и почувствовать не сможет, как минхао — угадывает, когда тот кончит, вплоть до секунды. чтобы за секунду до этого взять его лицо в свои руки и произнести, глядя в чужие растерянные глаза: — я люблю тебя. минхао кончает с характерным шоком, написанном на лице. его руки обмякают, проходятся по плечам цзюньхуэя и неуверенно ложатся на его предплечья. цзюньхуэй кончает следом, со сжатой челюстью и тенью сожаления, мелькнувшей во взгляде. в голове минхао шестеренки работают с бешеной скоростью. — не смей жалеть о том, что сказал, — вырывается у него быстрее, чем мозг успевает обработать хоть что-либо, — даже не думай об этом. цзюньхуэй устало садится перед ним, нагой и поникший, и приваливается щекой к коленке минхао в излюбленной манере. оставляет на ней поцелуй, а затем отстраняется. — ничего не могу с собой поделать, — горечью его улыбки можно испортить бочку меда. почти как китайский алкоголь на вкус, если, конечно, осмелиться попробовать.