Nocturnae vigiliae

      Данковский уходит, не допив кофе.       Ранним утром дверь прикрывает тихо, задумчиво звенит ключами, стоит на пороге и пялится в закрытую дверь. Вспоминает — а вдруг забыл что-то, и тогда возвращаться придется. Потом думает, черт с ним. Голову не забыл, и на том спасибо.       У него бессонница, и в подреберье скребёт непонятно, и хочется то ли в гроб, то ли на море. «Кровать у меня неудобная, подушка душная, одеяло кусачее» — отшучивается он на все вопросы и восклицания хватающихся за головы и сопереживающих, и все эти «Даниил, ваши синяки под глазами чернее космоса» считает за комплимент. Зависает перед зеркалом в уборной, вглядываясь в бледно-акварельные лиловый и тёмно-синий, и думает, что если бы он мог уснуть, то не просыпался бы никогда.       Он возвращается ранним вечером, и в портфеле, вместе с книгами и оставшимся с обеда яблоком, приносит с собой тишину. Запирает дверь за ними обоими и теряет ее по капле, доходя до гостиной: часть оставляет в прихожей, на полке для ключей, ещё немного — на коврике, в том месте, где шнурки ботинок соприкасаются с полом, большую часть отдает коту — тот разгрызает ее на крошки, разрубает на части пронзительным мявом и разметает по линолеуму пушистым хвостом. Данковский на это только усмехается тихо, смешок рикошетит от стен, цепляется за растения на подоконниках и с мягким звоном врезается в стекло, отзываясь гулом в ушах.       Гул успокаивается. Данковский опускается в кресло, вылавливает из-под него тонкими пальцами оставленную там вчера книгу и больше ни о чем не думает, кроме как об этой книге и о кончиках собственных пальцев, пробегающих по чернильной вязи букв. А его со всех сторон окружает вновь собравшая себя по крупицам тишина.       Когда она сворачивается клубочком у него в груди, Данковский отправляется спать. Убирает книгу под кресло, выпивает стакан воды и прикрывает окно. Задвигает шторы (чтобы через какой-нибудь час раздвинуть их снова, ведь чем ещё заниматься вместо сна, если не разглядывать звёзды) и кладет под голову вторую подушку, а руки — на живот. Как раз на то место, где скребёт и свербит, где тишина внутри перетекает в пустоту. И так лежит.       Думает, дышит, возводит глаза к потолку, зевает и шевелит пальцами на ногах. И лежит, лежит. Час, как ему кажется, за часом, пока не скрипнет тихо входная дверь.       В темноте и тишине слышно все — как мягкой поступью выходит в прихожую кот, как он ластится и мурлычет, потираясь о теплую (хвостатый предатель) широкую ладонь, как рядом с его, Данковского, комплектом ключей на полку опускается второй, выданный им же, ну просто на всякий случай. Как, соприкасаясь шнурками с его собственными, становятся на коврик чужие ботинки.       За всем этим — торопливая возня в ванной — два нажатия на дозатор для мыла, плеск воды и сухое шуршание полотенца, по-хозяйски уверенные шаги в сторону кухни (и хвостатый предатель следом), открывание дверцы холодильника, тяжёлый вздох (потому что в холодильнике уже с неделю как повесилась мышь) и звон молочных бутылок, становящихся в рядок в дверце, и на полку — что-то, стучащее пластиком. Потом — звяканье тарелок, шебуршание пакетика с кошачьей едой (кот снова, наверное, ластится, потому что слышится тихое: «Ну что, не кормлен, не глажен»), и под стук блюдца об пол — снова шаги, в сторону спальни.       Данковский прикрывает глаза, старается дышать ещё спокойнее и ещё тише, совсем задерживает дыхание, когда рядом с ним прогибается матрас, и забывает, как дышать, когда теплая тяжёлая рука обнимает его поперек талии, а кончик чужого носа утыкается в висок, обжигая его дыханием.       Когда это дыхание становится совсем спокойным и тихим, Данковский открывает глаза. Фонари уже погасли, он смотрит в потолок, не видит ничего, кроме черноты, ёрзает, пытаясь сбросить с себя чужую руку, шипит сквозь зубы: «Артемий, подвинься», но получает в ответ на это только тихое, сонное бормотание, под аккомпанемент которого его всего целиком сгребают в объятия, обвив для верности ногами.       «Задавить меня решил, не иначе», — ерепенится вроде и от души, потому что сильный и независимый и маленькой ложкой для всяких двухметровых увальней быть не нанимался и вообще, но потом и сам понимает, что это только для вида.       Понимает и благодарно утыкается носом в чужую шею, снова закрывает глаза и как можно осторожнее ведёт пальцами по груди.       Пальцы тут же перехватывают, целуют и прижимают к небритой щеке, следующий поцелуй отпечатывается на запястье, осторожный, мягкий, разливающийся по венам бальзамом прямо до свербящего подреберья.       Где-то в изножье устраивается кот.       Данковский наконец проваливается в долгожданный сон.