Гарридрачное нечто

Поттеру совершенно не нравится Малфой. С самого начала шестого курса не нравится, с Лютного переулка, с «Горбина и Берка», где Малфой вел себя совсем как его папаша, будто уже взрослый, будто плевать он хотел на Хогвартс, будто у него есть какие-то дела, которые ни школы, ни учебы, ни Поттера не касаются. Он выглядит старше, намного старше себя прошлогоднего, старше Рона, старше самого Гарри… иногда он кажется старше Дамблдора, хотя это, конечно, глупость несусветная, а иногда до странности напоминает Сириуса, что еще более нелепо, потому что эти двое — как день и ночь. Гарри очень не нравится то, что сделал Малфой в поезде. Конечно — кому понравится Петрификус и удар ногой в лицо? …но дело не только в этом — разве Гарри не знал, на что идет, шпионя за слизеринцами? Просто он думал, ему казалось, он всегда считал, что Малфой на такое не способен. Напугать, сделать мелкую гадость, проследить, настучать — пожалуйста. А вот тогда в поезде Гарри показалось, будто в Малфое что-то треснуло и неправильно склеилось. «Репаро», что ли, было некачественное… Ненавистного, мелкого, прилизанного белобрысого разбили и слепили заново, да так угловато, нелепо, нескладно — как Снейпа, — что об острые грани можно сломать ребро, наткнувшись с размаху. И позже Малфой ему продолжает не нравиться — когда весь год шляется по школе, то и дело исчезает с карты и занимается чем-то непонятным и явно преступным, о чем Гарри жгуче хочется узнать, чтобы быть в курсе — в центре — целью — всех его дел, как это было всегда — с Норбертом, с напоминалкой, с дементорами на квиддичном поле… А теперь он не знает, и это незнание грызет его на пару с совестью, которая подсказывает, что пора бы бросить заниматься глупостями и сделать наконец то, о чем просит Дамблдор, но Гарри снова и снова обещает себе, что это — в последний раз. В последний раз он проследит за Малфоем, а потом все силы и время — только заданию Дамблдора… Малфой для разнообразия есть на карте — он как раз выходит из Хогвартса, и Гарри, на бегу застегивая мантию, бежит к главному входу, не успев додумать мысль. Запыхавшись, он догоняет врага почти у озера. — Эй, Малфой! Тот дергается от неожиданности. Опять задумался? Над чем? — Ты, Поттер? Малфой — он такой… серый, как осевший сугроб, и волосы как старая трава, перезимовавшая под снегом, давно неживая, и глаза промороженные, и выстывший голос; он остался в зиме, глубоко, вмерз в нее, как рыбы вмерзают в лед, откалываешь кусок — и солнце блестит холодно на острых гранях, а внутрь — не добраться… — Я все равно выясню, чем ты занима… — Как обычно, слово за слово, и вот уже слов не хватает, кто-то — наверняка Поттер — первым налетает на врага, отчаянно, зло, блестя глазами и сжимая зубы, как будто все еще первый курс, как будто все еще можно решить дело кулаками, как будто ни Волдеморта, ни Сириуса, ни Седрика, а все еще — первый полет… Они катаются по земле, давя черно-хрустальный, хрупкий, хрусткий мартовский снег. Светлые волосы попадают в весеннюю проталину, в первую грязь. Слишком поздно Малфой понимает, что цель Поттера — не ударить, а… Навалившись сверху, поймав наконец оба худых запястья, придавив их для верности всем телом — костяшки пальцев больно упираются в ребра обоим, — Поттер другой рукой зажимает Малфою рот, давит большим пальцем под подбородок, когда тот пытается кусаться, и повторяет что-то, что Малфою не сразу удается разобрать. — Малфой, да ты послушай! Послушай! Слышишь?! Устав вырываться и мотать головой, Драко замирает, уставившись в голубое — а ведь и вправду голубое! — небо. Тихо так, будто мир еще не успел родиться. Доносящиеся издалека, со стадиона, крики только подчеркивают тишину, в которой вдруг раздается отчетливый шорох сдвинувшегося с места прошлогоднего сухого листка. Молодая трава пробивает дорогу к свету.