Девятый класс

Апатия? Лень. Хандра? Равнодушие. Страдание? Скука. Или это одно и то же? Виктор совершенно не понимал не только свои эмоции, но не мог осознать даже то, что происходит вокруг него. Не мог понять, кто он. Преданный, как казалось, родным человеком парень, от которого отвернулась родня, или же он «вещь», которую использовали ради забавы, мол: «Посмотрите на его худой зад! А ножки то какие!!! Ну ты, Вик, конечно, та ещё штучка». Любые попытки Сергея вытянуть хотя бы слово о самочувствии старшего заканчивались провалом или невнятным мычанием. Ночами было много слёз. Вся обида на тупоголового себя выплёскивалась через глаза. Кровь и адреналин так сильно били по голове, что на третий день голодовки и бессонных ночей у Романенко младшего поднялась небольшая температура. Сергей всё третье января бился с метающимся по его постели в агонии Романенко младшим. Вид у парня был скверный. Глаза, покрасневшие от вечных слёз и недосыпа, - которые сейчас он держал закрытыми, – опухли. Воскресенский был готов с уверенностью сказать, что они уменьшились в два раза. Густые волосы были уже не первой свежести, как в роковую ночь с тридцать первого декабря на первое января. На бледной коже ярко сиял румянец от температуры и блестела каждая капелька пота, скатывающаяся по узкому лбу. Виктор выглядел очень жалко. Парень будто всем своим видом кричал о том, как ему плохо, чем сильно пугал своего лучшего друга. Ранним утром, около 4 часов, температура Виктора, который на протяжении всего того ада, который происходил с его телом, был в сознании, упала. Больше не слышались его грудинные вскрики, больше похожие на животные, его хриплые мольбы, которые было очень сложно разобрать. Только сам Вика, наверное, знал, о чём он там молил своего товарища. Сейчас абсолютно измотавшийся брюнет безвольно, словно тряпичная кукла, лежал на кровати Воскресенского и смотрел то ли в открытое окно и восхищался ночным зимним небом; то ли на спину своего преданного друга, который стоял и курил на балконе, укутавшись в куртку; то ли просто глядел в пустоту, осмысливая события последних дней. Виктор, по началу испугавшись своего голоса, решил обратиться к другу: - С-серёг, - гласило его кроткое обращение. Но даже его издать было очень трудно. Горло саднило из-за трёхчасового ора. Но блондин не услышал зов товарища, спокойно и ни о чём не подозревая сделав ещё одну затяжку. Виктор оставил попытки докричаться до закурившего от нервов Воскресенского и просто перевернулся на другой бок. Руки тряслись, хотя холодно ему в одежде Серёги, из которой тот вырос, уж точно не было. Но дрожь унять не получилось, как и поток мыслей об отце, о Никите, о старшем брате, о своей репутации в школе. За спиной хлопнула дверь балкона. Сергей докурил сигарету и зашёл в комнату. - Очухался? - Наверное. Прости меня, пожалуйста. От меня один геморрой на жопе, - Виктор говорил очень тихо, сдавленно, спиной к своему собеседнику. Затылком он чувствовал, как после его слов Воскресенский напрягся и нахмурился. Затем присел на кровать, всё ещё сверля голову Романенко расстроенным и немного взбешённым взглядом. - Ты мне это говоришь уже который раз за все эти три дня. Мне кажется, ты уже выучил мой ответ. - «Главное, чтобы ты был в порядке», - процитировал своего дуга Виктор и, прилагая большие усилия, сел в кровати. Хоть голос измученного парня и звучал подавленно, смысл его слов был не таким депрессивным, как прошлым вечером. – Мне, подчёркиваю, нужно поспать и поесть. А ещё мне нужно взглянуть страху в глаза и вернуться домой. Что бы меня там не ожидало, я просто обязан это принять. Повисла тишина, во время которой у Сергея пересохло во рту. Виктор спешит… словно он хочет нанести себе ещё один удар, который станет уже не коронным, а похоронным. Сергей перелез через кровать и сел рядом с другом. Виктор сразу отвернулся. Он не хотел, чтобы его опухшее и красное лицо продолжали разглядывать. Даже Серый. Последнему такая перспектива была не по душе, поэтому, не сомневаясь, парень взял товарища за пылающую щёку и повернул на себя. - Ты дебил. Зачем? Тебе и так плохо… Зачем ты хочешь сделать себе ещё больнее? – у Сергея чуть ли не слёзы на глаза наворачивались от обиды за друга. Если бы была такая возможность, он бы с радостью разделил с ним всю эту боль, все переживания… лишь бы Вика не страдал. Брюнет помотал головой, сбрасывая со своего лица чужую руку, но затем пробормотал: - Ну, хуже чем этот позор уже не будет. Всё равно я не сделаю ничего с собой. Я же трус. Виктор нагло врал. Он смотрел в доверяющие ему глаза, видел в них поддержку, но врал. Опять… Это были слова, которые он не хотел говорить. Но он опять соврал, опять разочаровался сам в себе и, наверное, опять подорвал доверие Сергея. Своим враньём он убедил Сергея не отменить, а просто отсрочить его разговор с отцом на конец каникул. Но ложь на этом не закончилась. Заперевшись на следующий день в ванной, он врал, что просто моется, хотя на самом деле в это время по его бёдрам стекала алая жидкость, пачкая ванну. Чувство вины было слишком большим. Жгучая боль от порезов издевательски приятно расходилаьс по всему телу, доставляя облегчение. Напрядение спадало. С каждым повреждением мысои становились яснее, а мир казался проще. Виктор осознавал что делает и знал, когда остановиться, но постепенно, порехы становились всё глубже и через несколько дней уже все бёдра были покрыты ими. Когда-то, после встречи с, как оказалось, ненастоящей матерью, - о том, что Аркадий Александрович врёт своему сыну, выдавая свою подругу за бывшую жену, Виктор узнал лишь через семь лет после первой встречи с "мамой" - отчаяние также поглотило одиннадцатилетнего Романенко и в моменте он сам не понял, как разбил головой стекло в ванной и в истерике наносил себе порезы. В то время в голове мальчика была туча эмоций, с которыми он не мог справиться, и эта боль позволила мальчику остыть быстрее и постепенно зарубить этот инцидент канцелярским ножом на своём запястье. В этот раз эмоций было меньше, а точнее всего одна. Вина. Но это чувство съедало Виктора так сильно, что он только и думал о том, как бы поюыстрее дождаться, пока Сергей уйдёт или уснёт, чтобы поскорее порезать своё тело. Пока Романенко резался, он просил прощения у отца, которого разочаровал, у семьи Воскресенских, которым всегда приносил одни проблемы. Но больше всего хотелось извиниться перед Сергеем. Он врал ему много раз. Будто та информация про обед, ведь Виктор часто голодал в пятом классе в кавестве забостовок от отца, который обидел его своим враньём, или про моральное состояние – всё, что говорил Виктор было ложью. Он боялся, что его единственный друг в России в нём разочаруется, боялся быть отвергнутым и им тоже… Дни пробегали незаметно. В желудке еды было по минимуму: бутерброд, залитый горячим чаем, пара пельменей, да батончик. Сна практически не было. Мозг время от времени вырубался на пару часов от дикого истощения и Виктор спал, не видя снов. В общем, физически Романенко был истощён. И это ещё мягко сказано. Но парень всё равно был готов хоть сию минуту прийти к своему отцу и выслушать порцию гомофобного говна. Ну, по крайней мере, Виктор был в этом уверен до того момента, как разговор состоялся. Аркадий Александрович не кричал, не метал в своего младшего сына стулья, не плевал в его лицо, не бил его. Хотя лучше бы он это делал… Мужчина в возрасте, на протяжении целого часа, холодным тоном и голосом, в котором чувствовалась сталь, осуждал своего сына. Он равнодушно произносил оскорбления: пидорас, шлюха, гомик, мразь, конченый идиот, больной ублюдок, неблагодарная сволочь. Но последней каплей для Виктора стало оскорбление Алисы – его мамы. - Ты, как и твоя мамаша, не имеете понятий о чести и позорите меня. Ну правильно, ты же сын своей матери, хоть и никогда её не видел. - Отец, - обратился к родителю осипшим и тихим голосом Виктор. - Я тебя слушаю. Вздохнув, плачущий Романенко младший поднял на отца полные слёз глаз. В этот момент Аркадий Александрович будто очнулся от своего гнева, рвано выдыхая. Эти глаза до сих пор напоминают ему о бывшей жене. Раздражает... Парень сглотнул, продолжая: - Я тебя ненавижу. Всеми фибрами души. Ты мне неприятен. Запомни – с этого момента, сколько бы ты ни пытался, что бы ты не делал, ты никогда не станешь для меня вновь тем любящим отцом, которым ты был месяц назад. Я больше не подам тебе руки, если ты упадёшь, никогда не выслушаю твой родительский совет... ведь ты для меня хуже мусора. Ты можешь сколько угодно оскорблять меня. Да хоть в детский дом сдай. Но не смей говорить что либо про мою мать. Да я никогда её не видел, да я не знаю, какой она была. Но именно она породила меня на свет. Именно в её чреве я рос. Я до сих пор помню как она укладывала меня маленького спать. И этими мгновениями я дорожу сильнее время. А прямо сейчас ты оскорбил их. Это непростительно! Виктор развернулся на пятках, уходя в свою комнату. Парень быстро скинул в рюкзак пару вещей и устремился к двери. - Виктор! – подорвался остановить своего сына Аркадий Александрович. Сталь в его голосе надломилась, но этого Виктор уже не расслышал. Все звуки, кроме бешенного боя собственного сердца заглохли. - Пошёл на хуй, чёрт ебаный. Дверь за Романенко младшим захлопнулась. Слёзы затуманили взгляд, из-за чего восьмиклассник пару раз навернулся с лестницы, один раз заезжая щекой в стену. На молочной коже осталась ссадина, которая начала щипать из-за омывающей её солёной влаги. Виктор, наконец, выбежал из подъезда, рядом с которым его верно ждал Сергей. Без слов Воскресенский понял, что к чему. Он сгрёб в охапку дрожащего друга, позволяя тому зарыться в чужую шею. В голове Виктора была лишь одна мысль: «Я хочу умереть». Её и скандировал парень своему другу на ухо, то сжимая, то разжимая бока Сергея через чёрный пуховик. В ответ парень не получил стандартных утешающих слов или подробного анализа суицидальных наклонностей. Воскресенский лишь крепче прижал к себе бедолагу, сжимал чужие плечи, гладил по голове. Иногда, особенно если ты не гениальный оратор, слова могут оказаться лишними. И как же хорошо, что некоторые люди это понимают… Приехали оба парня домой после полуночи: гуляли по ночному городу, курили одну сигарету на двоих, один плакал, второй успокаивал. По приезде у Виктора появилась смелость. Он, в продолжение истерики, решил рассказать всё о том, что он творил эти выходные, как он обманывал. Но теперь, когда у него остался один только друг детства, все переживания лились сами, и Романенко не контролировал то, что говорит. Брюнет думал, что его не поймут. Так и случилось. Сергей в шоке рассматривал ноги своего друга, проводя пальцами по перебинтованным и заклеенным бедрам и затянувшимся шрамам на кистях, которые до этого были обделены вниманием. Виктор уже предсказал слова своего друга: «Ты с ума сошёл? Ты больной… Тебе в кайф себя пиздить? Ты… убирайся, конченый». Но после повисшей между товарищами паузы, которую нарушали лишь всхлипывания Романенко, Сергей встал и вышел из комнаты. Это… удивило. Вскоре парень вернулся с аптечкой и стаканом воды. Выудив из светлого чемоданчика бинты, пластыри и какие-то таблетки, парень опустился на пол, на колени, и стал перевязывать чужие истерзанные ноги. Он молча работал, явно обдумывая слова которые хочет сказать. Но первым тишину нарушил пациент: - Ты не считаешь меня ненормальным? Сергей покачал головой. Он глубоко вздохнул, окончательно собираясь с мыслями. - Я… мне очень стыдно, что я не смог уберечь тебя от этого. Мне нужно было увидеть то, как тебе плохо. Я… прости меня. - Что ж у тебя за привычка – извиняться? – Виктор криво усмехнулся, дёргая ногой. Когда Сергей добрался до самого глубокого пореза, из которого до сих пор сочилась кровь. Даже не смотря на лицо своего друга, Романенко понимал, что тот обеспокоенно хмурится. - Зашивать не нужно, слава богу… - выдохнул тот, а затем вернулся к теме, которую они обсуждали. – То же самое могу и о тебе сказать. Я сейчас буду говорить серьёзно. Закончив с самым глубоким последним порезом, Сергей поднялся с пола и подал другу кружку с водой и таблетку обезболивающего. Подождав, когда друг закончит принимать лекарство, Воскресенский как с цепи сорвался, заваливая Виктора на кровать в своих объятиях. - Больше никогда и ничего от меня не скрывай, Вик. Теперь я официально последний близкий тебе человек. Вроде уже пересохшие глаза защипало от солёной влаги, которая стала скапливаться на уголках.

В настоящее время

Александра с увлечением слушала длиннющий и эмоциональный рассказ подруги. Шок становился всё больше и больше. Сейчас Вика, хоть и кажется довольно инфантильным, выглядит как обычный подросток, но кто бы мог подумать, что всего год назад происходил такой ужас… - Вот… Потом Вика ещё несколько раз резался (даже мне приходилось вырывать у него из рук канцелярский нож). Но со временем он смог отпустить как свою неуверенность, так и ненависть к отцу. Они всё ещё плохо общаются. Но я надеюсь, что они вскоре помирятся… - подытожила Алёнка. – Ну как? - Ахуеть… - Вот и я о том же.