Стань моей памятью

— Антон, - мягкий голос преодолевает и нагло прорывается через пелену сна, но одеяло такое тёплое, а глаза так не хочется открывать, что парень забывает о этой детали, потревожившей его пребывание в царстве ночи. В этом небытие так уютно, что желания покидать его нет совсем. Но вот только этот голос становится настойчивей. И что ему надо? — А у меня тут твой дневник, - слегка насмешливая интонация, но несмотря на то, что баритон очень знакомый — сложно определить его владельца. Где-то я его слышал... Но мысли о обладателе таинственного голоса вытесняет другая мысль. Стоп. Дневник?! Антон резко подрывается, садясь на кровати, хорошенько так пугая Арсения Сергеевича, который смотрит на парня широко распахнутыми глазами. Собственно, это был его голос. Шастун даже удивился — как он мог не распознать этот знакомый тембр, бархатные нотки и интонацию, которая присуща лишь ему? Наверное, такой рефлекс на слово «дневник» есть у каждого, кто учился в школе. Ведь, когда ты получил двойку — что бывало со всеми — это слово из уст мамы — или ещё чего хуже отца, к которому в комплекте идёт ремень, прям бонус — то сердце уже не на месте и хочется просто исчезнуть. — Доброе утро, - Попов уже отошёл от шока и теперь широко улыбался, показывая белоснежные зубы и клыки, глядя на всё ещё сонного и оторванного от реальности Антона. Тот в ответ лишь таращится на врача с открытым ртом и пытается понять кто он, где он, и что он вообще такое. Пока осознание даётся сложно. — Ага, доброе, - на автомате произносит Антон, но когда мозг всё же начитает мыслительный процесс, то парень хмурится, наконец закрывая рот. Он наконец обводит взглядом силуэт врача, сидящего у него на краю кровати. Арсений Сергеевич в это время всё так же со своей фирменной улыбкой наблюдает за своим пациентом, который сейчас похож на кота — растрёпанный, красный след на щеке от подушки, сухие ото сна губы и слегка прикрытые глаза, которые ещё не привыкли к яркому дневному свету. В руках врача находится обычный тёмно-алый, похож на цвет засохшей крови, блокнот. Парень делает вывод, что это и есть тот самый дневник, который откроет ему множество аспектов забытых годов. — По твоему взгляду я понял, что ты уже догадался об этом, - он поднял руку с дневником. — Как тут не понять? Ты же сразу о нём заговорил, когда я ещё нежился во сне, - Антон зевнул и потёр рукой щеку. — И то верно, - склонил голову Попов, опуская блокнот себе на колени. — Ты так резко поднялся, что я даже испугался. Почему же? - брови мужчины сдвинулись, а в глазах промелькнул интерес. Антон закатил глаза и издал странный звук, похожий на фырк. — Знаешь, детская травма от слова дневник, - он непроизвольно поморщился. Арсений же не слишком понял о чём именно говорит парень, поэтому решил уточнить, но тот продолжил раньше, чем врач открыл рот. — Учился плохо в школе, - легко ответил Антон, объясняя и пожал плечами. На лице Арсения Сергеевича вновь появилась улыбка и он понимающе кивнул головой. — Ладно, - Попов сложил ладони друг с другом, слегка потирая ими. — Я пойду, а ты ознакамливайся со своим прошлым. Врач переместил блокнот с колен на кровать, а сам поднялся. — Удачи, надеюсь, это поможет тебе, - ослепил улыбкой. — Спасибо, - Антон также улыбнулся. Врач вышел, оставив парня одного. Шастун смотрел на дневник и не решался взять тот в руки. Казалось, что это не обычная вещь, а что-то неземное, даже опасное. Будто сундук с самыми страшными тайнами этого мира, где есть разгадка Бермудского треугольника, секрет Башни Дьявола, местонахождение сокровищ в Чавинде, возникновение памятников Моаи, тайна Лох-несского чудовища и других вселенских таинственных вещей. На самом деле, это был всего лишь блокнот с записями о обычных днях такого же обычного человека, но Антон всегда любил гиперболизировать всё. Его даже называли Королевой Драмы. Но то, что это был обычный дневник, всё же не отменяло того факта, что он хранил в себе неизвестность. Шастуну было действительно страшно открывать его. Кто знает, о чём он там узнает. Вдруг в записях будет то, что парень хотел бы забыть, а тут такой шанс выпал — не вспоминать. Но здравый смысл побеждал необъяснимую боязнь неизвестности, поэтому глубоко вдохнув, он протянул руку к вещи, что спокойно лежала на кровати. Когда пальцы коснулись обложки, по телу, кажется, прошла дрожь, начало которая брала с того места, где он соприкоснулся с вещью. Ещё несколько глубоких вдохов и таких же выдохов и блокнот лежал на согнутых в коленях ногах Антона. Он открыл первую страницу. Ничего необычного, всего лишь информация о владельце. «Собственность Шастуна А. А.» - гласила надпись, выведена не слишком аккуратным почерком. Ещё со школы Антону всегда говорили о том, что он пишет, как курица лапой, и даже провозглашали удачу в медицинском. Судя по дате — первая запись была сделана за месяц до знакомства с Ирой. То есть, четыре года назад. «Дорогой дневник. Нет, реально дорогой, будто из золота. За набор из обложки и листов бумаги почти 200 рублей. Ну вообще. Так, ладно, я отвлёкся. Честно, не знаю почему решил вновь вести дневник, как какая-то восьмиклассница. Но почему-то мне кажется, что это поможет, правда не знаю в чём именно. Так, ну тут я должен немного рассказать о себе, но это моё дело, поэтому не хочу этого делать. Надеюсь, что не заброшу ведение этого дневника.» И всё же забросил. Последующая дата — через месяц. «Вот честно, не знаю стал ли я романтиком, но, кажется, да. Увидел эти глаза, цвета карамели и всё. Даже о виски забыл. Представляешь, дневник — и да, здравствуй — я перепутал уборные и завалился в женскую. Казалось бы, должен был сразу же выйти, но я увидел её. Никогда не верил в любовь с первого взгляда, да и писать красиво не умею, но это... она прекрасна. Она не начала кричать о том, что парень делает в дамской комнате, а лишь улыбнулась. Кажется, что даже если бы я встретил её где-то в толпе, мимолётом, то всё равно бы влюбился. Даже если бы забыл когда-нибудь, что по сути нереально — ведь она незабываемо прекрасна — то всё так же с первого взгляда вновь влюбился бы». Антон подумал, что в его записях есть какая-то ирония. И нет, он ошибся. Когда забыл — не влюбился вновь. Видимо, предсказания — не его. К удивлению и некоторому стыду вперемежку со смехом, множество записей было именно о Ире. Действительно, как подросток... «Она такая невероятная. И весёлая, с которой в баре можно потусить, и такая нежная и уютная, когда дома с пучком, без макияжа за столом с чашкой чая сидит. Как же я люблю эту девушку. Моё счастье состоит из трёх букв. Ира. «И», как продолжение чего-то прекрасного, «Р», как рычание независимого тигра, который не даст себя в обиду, хотя и является милым и пушистым животным, «А» — ангел...» — Эх, Шастик, ты потерял голову от этой девушки, - хмыкнул Антон, перелистывая страницы дневника. — Так почему же это не повторилось... - добавил он уже едва слышно. «Друзья говорят — влюблённый идиот, а я и не отрицаю. Для своего маленького лисёнка я готов на всё. Ира очень ранимая, я никогда не сделаю ей больно, ведь она достойна лишь хорошего.» Все записи делились на несколько типов. Первые — любовные тирады об Ирине и безграничном обожании к ней. Вторые — о друзьях и пьянках. Третьи — о редких ежедневных вещах. Потом в дневнике пропуск времени и последняя запись. «Дорогой дневник, давно я тебе не писал. И, к сожалению, это продолжится. Сегодня я стал самым счастливым человеком на свете. Ирина Кузнецова стала моей Ирой Шастун. Моя любовь, моя радость, моё всё, мой мир стал моим официально. Я стоял перед священником, глядел в эти глаза, родней которых нет в мире, и понимал насколько я рад тому, что тогда перепутал двери уборных. Она — моя. На тонком пальце бриллиантом сияет кольцо — символ нашей любви — которое я надел ей. В пушистых волосах — фата. На прекрасном теле белоснежное платье, в руках букет, а на лице улыбка. И столько нежности и безграничной любви в этих глазах, цвета моего спасения, моего счастья. Я не сдержал слёз на её «да» в ответ священнику. Я целовал эти губы, которые она так мило закусывала, когда смущалась и не верил собственной радости. Больше я не напишу. Теперь всю свою любовь я буду не выводить ручкой на листе бумаги в блокноте, а тихо шептать на ушко своей жене. Жена... как же я рад. Прощай, мой дневник. Спасибо за историю любви, которую ты хранишь на своих страницах. Твой уже женатый и самый счастливый человек — Антон Шастун.» Это последняя запись. На глазах слёзы. Очень трогательная история, жаль, что не его. Стоп. Ну конечно же, его, просто та, которая забылась на время. Говорил, влюбился бы, если забыл бы. Ты соврал, Антон, ты ошибся. Парень откинул голову на изголовье кровати. Мысли опять вернулись к Ире. Она, безусловно, была прекрасной, милой, уютной. И вела себя очень схоже с описанием в дневнике, но почему-то казалась совсем другой. Это чувство было странным и Шастун не понимал — почему же так кажется. Он был уверен, что это лишь его не совсем объяснимое и довольно субъективное мнение, но от этой мысли не получалось отделаться. Она вцепилась когтями сомнений прямо в сердце, а в голове логическая цепочка пыталась найти последнее звено, которое было утерянным. Арсений говорил, что чувство потерянного звена будет посещать его часто при попытках вспомнить. Ибо мозг пытается вернуть утерянные фрагменты. Арсений говорил — обещал — что Антон вспомнит. А Шастун верил. А как можно усомниться в этих произнесённых бархатным тоном словах, в этой широкой и такой искренней улыбке, глазах, что отображают душу — такую же глубокую и чистую? Конечно, Антон доверился этому мужчине. В голове промелькнула мысль, что Арсений очень хорошо подобрал профессию. Казалось, что даже смертельно больного человека, которому осталось несколько дней, Попов может уверить в том, что всё хорошо, дать надежду, когда весь мир против. Антон подумал, что если бы Арсений не был... Арсением, то он бы уже упал в депрессию и скорее всего вскрылся бы осколками чашки, которую разбил недавно, либо повесился бы на браслетах. В общем, Арсений стал его якорем в этом мире. Вспомнилось, как врач не выдал ему телефон вначале, чтобы не создать стрессовых ситуаций, которые могли бы плохо отразиться на состоянии Антона; как Арсений успокаивал его у себя на диване после бара, где под воздействием алкоголя все чувства выплескались за края терпения. Врач тогда не говорил много — он слушал. Слушал, слышал и поддерживал, не произнося таких ненужных, на тот момент, слов. Как иронично... Человек с глазами-морями не даёт утонуть и держит на поверхности.