Шагая навcтречу

Невиновен как артист Чист как Новогодний Кролик За меня умрет радист Перепутавший пароли... Тик-так. Хронометр тихо щелкает, отсчитывая секунды и минуты. Рядом с хронометром - таблетка реткона и стакан воды. Тик-так. Глаза Лизы. Озорные, лукавые, кокетливые. Она улыбается, демонстрируя ямочки на щеках цвета молочного шоколада, берет с верхушки белого, с вкраплениями ягод, конуса вишенку, съедает, проводит розовым языком по верхней губе, заставляя сидящего напротив Янто вздрогнуть от сладкой истомы и предвкушения. Тик-так. Глаза Лизы. Пустые, холодные, без тени мысли и теплоты, словно подернутые сизым инеем. Глаза Лизы. Мертвые, неподвижные, устремленные в потолок. И девушка-курьер, что протягивает к нему руки, и говорит, говорит... Так больно. Больно-больно-больно! Словно у него последняя стадия рака, мир сузился до размеров круглой матовой лампы на белом потолке больничной палаты, и осталось единственное желание - чтобы поскорее вошла сестра и ввела наркотик. И можно было бы забыться, отвлечься, хотя бы на время, чтобы только ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Забыть. Да, забыть. Рука Янто тянется к таблетке; обнажаются два ржавых, засохших пятнышка крови на белоснежном манжете рубахи. И он отдергивает руку, словно ошпаренный. Когда он мыл руки, у мыльной пены был розовый окрас. Он смывал с рук кровь Лизы - яростно, истово, словно невольный убийца, которого спугнул случайный прохожий. Потом он долго плескал в лицо холодной водой, в каком-то отупении глядел на себя в зеркало, а голова его была пустой и гулкой, будто колокол. Боль притупилась на какое-то время, достигнув пика, но потом она вернулась вместе с осознанием всего, что произошло, скрутила тугим жгутом, швырнула наземь, и он полураздавленным червем корчился на кафельном полу, подтянув к животу колени и мычал сквозь стиснутые зубы... Руки Лизы. Нежные, бархатистые, с длинными пальцами и темно-розовыми лунками ногтей. Руки Лизы. Безжалостная, стальная хватка, нечеловеческая сила. Не было надежды. Не было. Ты ведь с самого начала знал это, Янто Джонс, знал ведь? Знал, когда собирал систему жизнеобеспечения - торопливо, на одном адреналине, инстинктах и зачатках знаний в области кибернетики и медицины. Знал, когда прятал Лизу сперва в каком-то клоповнике на окраине Лондона, потом в подвале хаба уже в Кардиффе. Знал, когда писал профессору Танадзаки. Ты знал. Но ты не мог ее убить. Ты не смог нажать на курок даже когда полностью осознал необходимость убить ее. Ее шея была такой трогательно тонкой, а голова в стальной оплетке такой невероятно тяжелой. На ее мертвом лице навсегда застыло выражение какой-то совершенно детской обиды и неверия; чуть приподнятая верхняя губа, полуоткрытый рот, вздернутые брови. Он предал ее. Он дал ей умереть. А теперь он трусливо жаждет забвения, чтобы навсегда избавиться от боли. Тик-так... На столе лежит хронометр, таблетка реткона и стоит стакан воды. И у Янто Джонса есть в запасе еще пять минут, чтобы принять решение. Пять минут, ровно половина того времени, что дал ему Джек на раздумье. Когда Янто, наконец, покинул свое временное убежище в виде санузла, хаб был почти пуст - все, кроме Джека, разошлись по домам. В подвале было чисто - ни трупов, ни пятен крови. Наверху же царил хаос. Джек привел его в свой кабинет. Джек усадил его в кресло. Джек сказал ему, что у него есть выбор - принять реткон, забыв о Торчвуде, или остаться. А еще Джек сказал, что сегодня он увидел, как яростно Янто защищал то, что ему по-настоящему дорого. И что если он когда-нибудь будет так же яростно защищать интересы Торчвуда, то он, Джек Харкнесс, не пожалеет о том, что дал ему возможность выбирать. Лицо у Джека было бледное, осунувшееся, и на фоне этой бледности ярко алел след от удара над верхней губой. А еще у Джека были странные глаза - тусклые, больные и усталые. И это было совсем на него не похоже. И, перекрывая боль, Янто накрыл приступ острого сожаления о том, что он не рассказал Джеку правду, когда была такая возможность. Не рассказал о своих сомнениях, страхах, влюбленности, душевных метаниях. И о том, что, порой, он ощущает себя ребенком, тоскливо глядящим со стороны на компанию веселых и дружных сверстников, увлеченных интересной игрой, и о тайном, несбыточном желании, чтобы его позвали поиграть вместе с ними. Но теперь возможность упущена, и ему предстоит жить с этим до конца своих дней, если он примет решение остаться. И все, что у него есть на данный момент - таблетка реткона, стакан воды и хронометр. И пять минут на то, чтобы принять решение. Тик-так....