Шагая навcтречу

Мне нравится тебя удивлять Как фокусник творить чудеса Я научу тебя улетать Как только закрываешь глаза... (с) В году одна тысяча девятьсот втором, в ноябре месяце, в Лондоне было сумрачно, промозгло и туманно, однако в окнах одного из самых известных в столице литературных салонов горел свет, а изнутри звучали оживленные голоса, смех и звуки рояля. В тот день в салоне присутствовал особый гость, его звали Джеймс Мэтью Барри. Год назад, блистательная постановка "Кволити-стрит" принесла ему успех и ввела в круг самых выдающихся современных драматургов. Нынче же, он зачитывал отрывки из своей новой пьесы, некоторое время спустя получившей название «Восхитительный Крайтон». По окончании чтения, когда гостям подали напитки, к нему подходили многие – заговаривали, знакомились, говорили комплименты, но довольно скоро Джеймсу стало скучно. Он не особенно любил светские мероприятия, предпочитал проводить время у своих друзей – четы Дэвисов и их сыновей, пятерых горластых, непоседливых мальчишек. Однако, нашелся среди гостей салона человек, сумевший надолго удержать внимание Джеймса, и они проговорили до позднего вечера. Странную пару они, должно быть, представляли собой со стороны – щуплый, с меланхоличным взором драматург в строгом темно-оливкового цвета сюртуке и блестящий красавец офицер в новеньком, с иголочки мундире, начищенных до блеска сапогах, с великолепной выправкой и открытой, белозубой улыбкой. Спустя два дня они вновь встретились – в Кенсингтонском саду, и снова беседовали, и Джеймс не переставал удивляться нестандартному образу мыслей своего собеседника, той мальчишеской легкости, с которой он глядел на мир, той небрежности, с которой он выстраивал сложнейшие причинно-следственные цепочки исторических реалий. Это нельзя было назвать дружбой, слишком скоро им пришлось расстаться – новый знакомый Джеймса вынужден был покинуть Лондон по долгу службы. Все дети на свете веселые, нелукавые и безжалостные. Именно поэтому они могут научиться летать. Любой их них. Это абсолютно точно, нужно лишь немного волшебной пыльцы и чуточку воображения. Потерянный мальчик Янто Джонс знает этот секрет, но никому о нем не расскажет. Еще он знает человека, который не может умереть, потому что не в состоянии вырасти. Этот человек веселый, нелукавый и безжалостный. И он наверняка умеет летать, только это еще больший секрет, и его Янто уж точно никому не расскажет. Он шагает рядом с Джеком, плечом к плечу, а пронзительный ветер с залива треплет им волосы, румянит щеки и пронизывает до костей даже сквозь плотную ткань пальто. Джек рассказывает очередную смешную историю, у него их в запасе сотни. У Джека хорошая память на веселые истории, и плохая на грустные. Гостиница, в которой они остановились, маячит на горизонте, сливаясь с серебристо-серой полоской воды, и, временами, зыбким маревом пропадая в разорванных ветром клочьях тумана. Их нежданная командировка пропала впустую – слухи о призраках в заливе, не подтвердились – оказалось, что один из местных подростков мастерил самодельные фейерверки и испытывал их по ночам. Джек, судя по всему, подозревал нечто подобное, ибо он взял с собой одного Янто, а не всю команду, в результате чего деловая поездка превратилась в романтическую. Раньше Янто казалось, что он знал про Джека все – его любимый цвет, размер его одежды и обуви, любимые напитки и блюда, его реакцию на тот, или иной раздражитель, его темперамент, мельчайшие индивидуальные особенности, вроде извечного нежелания сидеть на одном месте, или жеста, когда он машинально потирал переносицу. Но оказалось, что он не знал самого главного. Не знал, что для Джека важнее всего, не знал, что заставляет его мучительно вздрагивать и всхлипывать во сне, что гримасой страдания искажает его лицо, когда самоконтроль исчезает, а призраки прошлого берут над ним верх. Не знал, как Джек на самом деле относится к людям, как он на самом деле относится к нему, Янто Джонсу, одному из своих потерянных мальчиков. Не знал, что Джек верит в фей, и не только потому, что знает об их реальном существовании. И не знал, что больше всего на свете Джек любит играть, и сам выбирает себе игры. Янто осторожно ступает по мелкой мокрой гальке, будто несет в руках нечто хрупкое, воздушное и боится его разбить, заворожено глядит на снежинку, приземлившуюся на рукав его пальто. Первый снег в этом году. Джек останавливается, снимает с него тонкие кожаные перчатки, укоризненно разглядывает его ладони с белыми пятнышками обморожений на кончиках пальцев. Потом начинает их по очереди растирать, и это больно, чертовски больно, и руки у Джека горячие, будто у него угли под кожей, и Янто улыбается – широкой и глупой улыбкой счастливого человека. А ночью, когда звезды заглядывают в окна сквозь тюлевые шторы, и тихо пузырится недопитое шампанское в высоких бокалах на круглом журнальном столике, Янто слушает дыхание Джека, лежащего рядом. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И от осознания того, что пройдут века, но Вселенная по-прежнему будет слышать этот звук, его словно окутывает мягкое, уютное облако, и он растворяется в нем, засыпая. И крошечная серебристая фигурка с трепещущими крылышками, приземлившись на его плечо, шепчет ему на ухо: «Добро пожаловать в Неверлэнд!».