Чёрный одуванчик

      Беспросветная тьма накрыла город. На улице заметно похолодало, а унылое серое здание, служащее этой ночью убежищем для потерянных жизней, не имело даже окон, чтобы хотя бы удержать завывающий меж этажей ветер.       Северный ветер.

Минхо

      Тело ныло, а голова раскалывалась от усталости, постепенно превращаясь в непрерывно разбивающееся стекло. Казалось, глаза уже привыкли к опустившейся темноте, но с каждой секундой рассмотреть что-либо в полном мраке становилось сложнее. Сказывалась усталость, побороть которую мог лишь сон. Долгий качественный сон без тревог.       Прошлой ночью Минхо практически не спал. Он думал. Сначала его мысли были заняты планом, который держался лишь на его вере в Джисона. Не переживать за Джисона — задача не из простых. В голове кружились мысли, навязчивые мысли о возможном провале. Но Минхо пугал не провал, вовсе нет. Его пугало то, что груз ответственности, который он несёт на своих плечах, состоит из десятков жизней. Стоит хоть раз оступиться, и он рискует потерять хоть одну доверившуюся ему душу.       Сейчас его пугает незнание. Ещё вчера он лежал дома в тёплой постели, думая о том, как бы не оступиться. А сейчас он понимает, что дороги не видно. И что не оступиться невозможно.       Тревога подкатывает к горлу.       Минхо набирает в лёгкие холодный, почти ледяной воздух, который в его груди быстро становится обжигающе горячим, и выдыхает, в ожидании увидеть облако пара. Однако этому препятствует окружающая его темнота. Плевать он хотел на эту темноту.       «Почему он не пишет?» — проносится в голове.       Джисон пообещал, что будет писать ему до тех пор, пока не окажется на пороге у Конопли. До сих пор Минхо приходится лишь гадать, где находится Джисон, какой план он простроил у себя в голове, когда он наконец-то отпишется, что с ним всё хорошо.       «Ну же, Хан Джисон, невероятный мальчишка… пора отписаться, что с тобой всё хорошо»              Иногда в голову прокрадываются мысли о том, что всё это мог быть обман. Обман со стороны Джисона. Джисон ведь вполне мог всё это время просто втираться в доверие, чтобы в конце концов выйти из этой игры единственным победителем. Эти догадки, пока что ложные догадки, подкрепляют мысли. Минхо сложно поверить, что можно по своей воле решиться на сдачу себя в плен. К тому же, Джисон вполне может уболтать кого-либо на сотрудничество или перейти на чужую сторону.       Нет. Минхо не хочет верить в то, что Джисон способен на обман в этой ситуации.       «Он ведь так смотрел…» — Минхо вздыхает.       Последний взгляд Джисона. Последняя его улыбка. Они казались ему такими искренними, когда они прощались, а теперь… Теперь Минхо не знает, были ли они настоящими, ведь прошло уже больше суток, а сообщения всё нет.       — Минхо, можно нам разжечь костёр? — Минхо слышать шёпот Юны из темноты. — Очень холодно…       С тяжёлым вздохом сквозь боль в мышцах, Минхо отлипает от стены. Он не видит, где именно находится женщина, но одним щелчком пальцев исправляет это, создавая маленький огонёк на кончике большого пальца, словно это зажигалка.       — Ложись, надо высыпаться, — шёпотом отвечает Минхо, снимая с себя пиджак и кладя его в центр помещения. — Я всё сделаю.       Пальцами Минхо лишь немного касается своего любимого пиджака, и уже через пару секунд его окутывает пламя. Минхо выжидает, пока языки пламени не станут максимально велики, и сводит ладони в месте прямо над дразнящимся огнём. Стоит пламени коснуться его запястьев, Минхо разводит руки в стороны, чувствуя порыв тёплого, почти обжигающего ветра. Ладони направляются вниз, и слышится очередной щелчок пальцами, после чего пламя проникает в бетонный пол этажа.       Здание покрывается теплом. Юна, уже успевшая прилечь между своими друзьями, благодарно кивнула, но Минхо этого не увидел из-за вновь опустившейся тьмы.       «Точно… связи же нет» — вспоминает Особенный, поражаясь, каким глупым иногда может быть.       Всё это время он ждал сообщения от Джисона и смел сомневаться в его верности Чёрному одуванчику, лишь потому что забыл, что сам же выбирал место для встречи с командой, где не будет связи.       Вот и появился первый просчёт в плане. Минхо за секунду ощущает весь спектр эмоций: от гнева на себя, за то, что просчитался со связью, до страха. Ведь это может быть лишь первая его ошибка в плане.       С трудом успокоившись, чтобы не спалить всё к чертям от усталости и чувства собственной ничтожности, Минхо разворачивается. Теперь территорию может покинуть лишь Феликс. Как бы Минхо не было больно, Феликсу придётся выйти за пределы безопасной зоны, чтобы проверить, не пришло ли сообщение от Джисона.       «Глупый, Минхо… какой же ты глупый» — корит совесть.

Феликс

      — Ближайшая цивилизация всего в пятнадцати минутах. Не волнуйся, я мигом сбегаю туда-обратно!       Волосы у Феликса шевелятся на голове от одного обречённого взгляда своего друга. Раньше Феликс никогда не замечал его таким разбитым и опустошённым. Минхо смотрел на него так, словно делает что-то ужасное, словно с минуты на минуту готов сжечь мир до тла, из-за гнева на самого себя. По одному взгляду понятно, что Минхо обречён на бесконечные терзания совести, на бессонную ночь, пока Феликс не вернётся обратно с сообщением от Джисона.       Феликс искренне не понимает его. Это лишь один небольшой недочёт в плане. И Феликсу совсем несложно прогуляться вдоль тропинки. К тому же, здешние просторы он знает, как свои пять пальцев.       — Извини, Феликс. Я просто еблан, — признаётся Минхо, садясь на бетонную лестницу у входа в здание и громко вздыхая. — Мне жаль, что тебе приходится рисковать.       — Минхо, всё хорошо, — успокаивает Феликс, садясь рядом и приобнимая друга за руку. Голова его падает на тёплое плечо. — Я мастер скрытности.       — Ты мастер избегания драк. А тут на тебя в любую минуту могут напасть. Ты же будешь один, понимаешь? — С каждым словом Минхо говорит всё тише, а к горлу подкатывает желание широко разинуть рот и зевнуть. — Что ты сделал? — спрашивает сквозь борьбу со сном.       — Замедлил пульс и дыхание, понизил давление, — шепчет Феликс, касаясь чужого лба. — Судя по температуре тела, уснёшь через пять минут. Где телефон?       — Хитрый… — протягивает Минхо недовольно, но ничего не может поделать с поглощающим его тело и разум сном.       Феликс улыбается, замечая, как ему протягивают телефон, и аккуратно кладёт его в карман худи. Тело Минхо становится всё тяжелее. Феликс гордиться тем, что его способности могут дарить сон тем, кому он так необходим.       — Иди поспи. Сейчас Чан и Хёнджин должны следить за порядком, — шепчет Феликс, убирая спавшую на лицо Минхо непослушную прядь волос. — А через три часа у них пересменка с Сынмином и Чонином. У тебя есть время на сон.       — Непослуш-н-м…       С трудом сдерживая смех, Феликс ловит опустившуюся голову засыпающего Минхо. Он поднимает его на ноги, пока тот может идти, и заводит внутрь здания, проходя вглубь. В комнате на первом этаже, куда Феликс с трудом затащил спящего друга, спит Чанбин.

Чанбин

      Слыша нетипичное для сна шуршание, Чанбин открывает глаза. Его сон никогда не был чутким, но с тех пор, как они начали жить с Особенными, он просыпается от малейшего шума.       Он видит совсем нетипичную картину: Феликс, маленький и хилый, с трудом тащит еле передвигающего ноги Минхо к импровизированной лежанке из старых мешков с цементом и принесённого из дома одеяла. Чанбин приподнимается на логтях, уже собираясь подскочить, чтобы помочь, однако Феликсу его помощь не требуется.       — Я всё ещё сплю, да? — спрашивает Чанбин необычно хриплым сонным голосом, видя, как Феликс укладывает Минхо спать.       Феликс едва улыбается ему, на секунду пересекаясь взглядом, а затем возвращается к Минхо, подгибая края одеяла, чтобы они не касались пыльного бетонного пола. Ухмыльнувшись, Чанбин поднимается с кучи таких же мешков и подходит к потревожевшим его сон, наблюдая, с каким трепетом пальцы Феликса касаются мягкого одеяла.       Чанбин сразу понимает, что что-то не так. И что спать ближайшее время он не будет.       — Куда бы ты не пошёл, я иду с тобой, — заключает Чанбин, протирая сонные глаза внутренней стороной ладони.       Он слышит бархатистое мычание Феликса, придумывающего отмазку, и на секунду исчезает в нём. Ему нравится этот голос. Нравится, до мурашек по телу.       — Так очевидно, что я куда-то пойду? — усмехается Феликс, ничего не придумав.       — Ну, — Чанбин чуть наклоняется к нему, переходя на шёпот. — Я ни за что не поверю, что Минхо уснул сам.       — Тем не менее, — Феликс улыбается по-лисьи, и Чанбин не понимает, почему ему становится так тепло от его улыбки. — Тебе нельзя покидать барьер. Иначе умрёшь.       Услышав эту фразу, Чанбин сразу понимает, почему Феликсу пришлось усыпить Минхо: выходить за пределы безопасной территории, когда Чёрный одуванчик является центром оппозиции в мире Особенных, невероятно опасно. Тревожно смотря на пушистые, словно чёрный одуванчик, волосы Чанбин недовольно вздыхает, отходя от Феликса. Он направляется в сторону своего рюкзака, где из полезного только заначка в виде печенья, шокер и карманный фонарик.       Плевать Чанбин хотел на барьер и на то, что Феликс может усыпить и его тоже. Одного его он не отпустит. Если придётся, лунатиком пойдёт вслед.       — Ты сможешь приоткрыть барьер для меня, — Чанбин говорит уверенно и не потерпит отказов. — Одного не отпущу.       — Приоткрывать барьер опасно, — шепчет Феликс, ежесекундно поворачиваясь в сторону Минхо, словно боясь, что он услышит.       — А идти одному за его пределы? Не опасно? — возмущённо шепчет Чанбин, то и дело вскидывая руки вверх. — Мы сделаем так, как говорю я. Не заставляй меня вынуждать сделать это силой. Я ведь могу и шагнуть сквозь этот барьер, ты знаешь.       — Чанбин! — Феликс чуть повышает голос, но сразу бьёт себя по губам.       Чанбин приподнимает бровь вопросительно, в ожидании ответа, а Феликс мнётся. Тогда, подбирая с холодного поля рюкзак и натягивая его на широкие плечи, Чанбин кивает и направляется к выходу на улицу. Он знает, что Феликс сам в глубине души не хочет идти туда один. Он знает, что Феликсу страшно. И Чанбину нетрудно сыграть упёртого барана, лишь бы Феликс чувствовал себя в безопасности. Чанбин разворачивается к Феликсу спиной и делает три широких шага, прежде чем слышит робкие шаги, направляющиеся за ним.       Улица встречает их лёгким дуновением ветра. Гордый своей настырностью, Чанбин смотрит на Феликса, улыбаясь ему. Феликс семенящими шагами подбегает сзади, пихая в плечо в знак протеста, но спорить не торопится. Они идут молча, каждый копаясь в своих мыслях.       Вдалеке слышится хруст деревьев, сгибающихся от ветра, словно ноющих от боли, но небо над головой ясное и звёздное. Звёзды. Чанбин невероятно любит их. Они рассыпаны по небу, словно выпали из чьей-то корзинки. Чанбин засматривается, улыбаясь их холодному свету, с трудом пробивающему тьму. Они светят, находясь на немыслимом расстоянии от Земли. Светят, чтобы Чанбин мог разглядеть хоть что-то под своими ногами, и он безумно благодарен им за это.       — Стой, — Феликс хватает его за рюкзак.       Чанбин останавливается за десять сантиметров до невидимого барьера. Он не заметил его, и вряд ли бы понял, пока не сделал ещё один шаг. Однако сейчас он чувствует, как кончик носа холодеет от темной, смертоносной энергии, которая полотном окутала территорию вокруг их убежища. С интересом смотря в никуда и пытаясь разглядеть хоть что-то, Чанбин поднимает ладонь, чтобы коснуться и почувствовать, какого это. Какого быть поглощённым смертоносным барьером.       Кончики его пальцев колятся от холода, который окутывает ладонь, стоит ей немного податься вперёд. Будто миллионы ножей размером с бактерию, втыкаются равномерно в его кожу.       — У тебя будет 2 секунды, — поясняет Феликс, видя интерес в глазах своего спутника.       — Успею, — кивает Чанбин.       — Держись.       Опуская взгляд вниз, Чанбин видит протянутую ему руку.       — Держусь.       Он накрывает ладонь Феликса своей рукой, немного сожалея, что не сделал этого раньше. Пальцы у Феликса холодные до жути, и Чанбин сжимает их, стараясь согреть, а затем поднимает взгляд на Феликса, который с закрытыми глазами шепчет себе под нос что-то едва уловимое. При нежном свете звёзд его кожа кажется фарфоровой. Словно Феликс рождён, чтобы гулять под луной и выглядеть загадочно-красиво, почти пугающе, но так маняще.       — Бежим!       Чанбин чувствует рывок. Феликс бежит вперёд, держа его за руку, и Чанбин быстро соображает, начиная перебирать ногами быстрее.       Непонятно, когда каждый из них осознаёт, что они бегут уже слишком долго, однако ноги у обоих не перестают отталкиваться от земли так, словно это последний шанс на жизнь. Нужно бежать — это они негласно принимают за правило. Сквозь тьму, сквозь сухие колючие ветки кустов, которые то и дело бьют по лицу, оставляя мелкие царапины, а иногда и красные следы, они бегут. И с каждой секундой Феликс сжимает руку Чанбина сильнее, словно это последняя его надежда не потеряться в лесном сумраке. Чанбин борется сам с собой, чтобы не оглядываться назад, однако что-то глубоко внутри ему подсказывает, что никто их не караулил, никто их не ждал, никто их сейчас не преследует.       Чанбин понимает, что Феликс бежит, потому что в его голову никогда не приходила мысль, что вдали от Минхо, вдали от его друзей, он может быть в безопасности. Феликс бежит, потому что бежал всю свою жизнь. Даже сейчас Чанбин видит, как Феликс прерывисто дышит, уже еле держась на ногах. Пора бы перейти на шаг, но…       Чанбин слышит сухой хруст ветки вдалеке и шуршание листьев.       Безудержная паника подкатывает к горлу, останавливаясь в нём огромным комом. Чанбин не боится смерти, к тому же его жизнь уже давно не имеет никакого значения ни для кого в этом мире. Накатывает паника за жизнь Феликса, которая сейчас предоставляет гораздо большую ценность, чем чья-либо другая. Ведь Феликс и без того до чёртиков напуган настолько, что продолжает бежать уже больше пяти минут. Говорить ему или нет? Пугать или оставить в покое? Чанбин разрывается на части, видя, как тело Феликса с каждой секундой бежит всё медленнее, хоть рука и сжимает его сильно-сильно.       Феликс не слышал хруста веток. Он бежит. Просто бежит, потому что так надо. Потому что на любой охоте он всегда будет желанным зверем.       А Чанбин нет.       Впереди Чанбин видит небольшую полянку, он ускоряется, обгоняя Феликса, чтобы постепенно остановить его своей широкой спиной именно на этой полянке. И спрятать.       — Что ты.? — Феликс пытается ускориться и обогнать, но Чанбин неумолимо останавливается, заставляя биться его, как птицу в клетке. — Чанбин! Надо бежать! — Феликс то и дело пихает старшего в спину.       Но Чанбин стоит. И раз он остановился, значит, придётся стоять.       — Тихо, Ликси, — почти рычит.       Ликси? Ликси…       Чанбин слышит, как бешено колотятся у них сердца, почти в унисон, но всё же нездорово, бешено. А Феликс стоит в ступоре. Больше он не бьётся. Больше он ничего не говорит, лишь ждёт.       Чанбин пытается сосредоточиться на других звуках, но в ушах эхом разносится сердцебиение Феликса, дыхание Феликса, взмахи густых ресниц Феликса. Тяжело, невероятно тяжело сосредоточиться. Он одним движением снимает с плеч полупустой рюкзак, чтобы достать единственное средство самообороны, доступное им сейчас — шокер.       — Тебе страшно? — Чанбин осторожно прячет шокер в ладони, но Феликс не отвечает, потому что ответ очевиден. — Не бойся…       — Чанбин, побежали, — шепчет Феликс, дёргая старшего за руку. — Умоляю…       — Я ни от кого бегать не буду, — наотрез произносит Чанбин. — Нам так и так придётся возвращаться, верно? — он переводит взгляд на дрожащие черные глаза Феликса. — Лучше расчистить дорогу обратно заранее, если за нами дейстивтельно кто-то следит.       И снова хруст. В той же стороне.       Только на этот раз Феликс слышит.       Чанбин смотрит в сторону подозрительно колышущегося куста, пытаясь разглядеть за ним виновников их тревоги. Опять хруст. И шевеление. Феликс подается вперёд, чтобы защитить своего напарника в случае опасности, но Чанбин не пропускает, тяжелой рукой преграждая путь.       — Выходи! — то ли кричит, то ли рычит. — Хули ведёшь себя, как последняя крыса на районе? Вышел и встал передо мной! Сейчас же!       Феликс от крика Чанбина пугается лишь больше, уже самостоятельно прячась за его широкими плечами, прижимаясь к ним грудью и выглядывая из-за них в ожидании чего-то невероятно страшного. Чанбин дышит тяжело, готовясь кинуться на любого, кто появится перед ним, особенно когда чувствует, как сердце Феликса вот-вот пробьёт ему лопатки.       Хруст.       — Выходи, сука! — кричит громче прежнего и…       Хруст повторяется и из кустов вылетает чёрная птица, сопровождая свой полёт недовольным отдаляющимся карканьем. Куст шевелится еще пару секунд, прежде чем полностью остановиться и переставать издавать пугающий шелест замерзшими ночными листьям. И лес снова окутывает тишина. Всепоглощающая тишина и только.       Чанбин дышит глубоко, тревожно, даже когда понимает, что их напугала всего лишь птица. Он чувствует, как Феликс отдаляется, и поворачивается, смотря на него то ли удивленными, то ли радостными, то ли разочарованными глазами.       — Думаю, она не вернется и не встанет перед тобой, — подытоживает Феликс, неловко почёсывая ухо и пожимая плечами. — Испугалась, наверное.       — Сильно испугался? — сквозь неловкий смешок спрашивает Чанбин.       — Больше от твоего крика, — хихикает Феликс.       Его черные глаза-пуговки съедают Чанбина изнутри. Они заливаются пару секунд тихим, но таким искренним смехом, прежде чем позволит тишине вновь окутать округу. Чанбин вздыхает, мотая головой от разочарования в своих действиях, а Феликс лишь неловко ударяет его по плечу, пытаясь успокоить.       — У тебя такие мышцы, — Феликс сжимает округлое накаченное плечо Чанбина, а тот заливается краской. — Я уверен, ты победил бы любого, кто бы вышел. Дурак ведь совсем.       — Дурак? — на удивленном выдохе переспрашивает Чанбин. — А кто бежал без остановки от выдуманных монстров?       — Ну… я хотя бы с ними не разговаривал…       — Так! Это ты во всём виноват! Заставляешь меня волноваться за тебя лишний раз! — Чанбин выставляет палец перед феликсовым носом-кнопкой и легонько бьет по нему. — Больше так не делай!       — А если буду? — Феликс игриво хватает указательный палец Чанбина, опуская его руку вниз, и делает шаг вперёд, оставляя меж лицами считанные сантиметры.       — Тогда я…       Чанбин хочет возразить, съязвить по детски, чтобы утереть нос этому забияке, но голос совсем покидает его, когда он о чувствует холодное дыхание Феликса на своих губах. Он не может произнести ни слова, растворяясь в глазах Феликса, как сахар в горячем горьком чае, он может только почти жалобно шептать.       — Тогда я когда-нибудь сойду с ума, — шепчет, пытаясь угадать мысли Феликса в эту секунду.       Феликс легонько улыбается, и Чанбин ставит на кон всё. Ставит на зеленое.       Он медленно, но чересчур уверенно сокращает расстояние до лица Феликса. Так, чтобы младший почувствовал его теплое дыхание на верхней губе, почувствовал, что всё, что есть у Чанбина он может отдать полностью, без остатка, если Феликс этого захочет. И Феликс закрывает глаза за одну десятую от секунды до того, как Чанбин решается уничтожить последние миллиметры между ними.       Чанбин накрывает его губы осторожно, трепетно, не стараясь сделать из момента искренности всепоглощающую пошлость. Он целует, потому что не знает, как донести до Феликса свои мысли иначе.       Феликс чувствует на своих высохших на холоде губах теплое касание губ Чанбина. Зажмурившись, он надеялся, что сможет исчезнуть в эту секунду. Но не смог. Испуганное сердце — это все, что он мог слышать в эту секунду. Любовь и тепло, которое Чанбин отдает ему поцелуем, — всё, что он может почувствовать. Феликс чувствует. И не может избавиться от мысли, что он недостоин. Он не заслуживает Со Чанбина ни единым сантиметром своего смертоносного тела. Феликс не может ответить на поцелуй, но и разрывать его не хочет.       Чанбин отрывается, не произнося ни слова. Он смотрит в ожидании, когда младший откроет глаза, скрывающиеся за дрожащими веками и дергающимися от волнения ресницами.       Феликс делает это не сразу, словно стараясь сначала успокоиться, но у него не получается. Он открывает глаза и смотрит в глаза Чанбина. Надо что-то сказать. Надо срочно нарушить это неловкое молчание. Феликс чувствует вибрацию в кармане и достает телефон. — Связь! — радостно произносит Феликс, не поднимая больше взгляда на Чанбина, чтобы не сгорать от стыда. — Д-Джисон написал… два часа назад.       Чанбин на секунду чувствует, как его разочарованное молчанием о чувствах сердце трещит по швам. А потом и сам понимает, что получить сообщение — это и было главной целью их путешествия. Чувства подождут. Чувства не исчезнут. О чувствах потом.       — Что пишет? — Чанбин с интересом заглядывает в экран телефона, который Феликс сжимает дрожащими руками.

«Минхо-о, извини что поздно пишу»

«Я ночевал у мамы вчера. Хотел попрощаться на всякий случай. А сегодня весь вечер распивал дорогущий алкоголь за чужой счёт»

«Но сейчас я уже пошёл к Джинёнёнёнёну-у-у-у. Буду на связи!»

«Ну, если выживу»

«Пока!»

Хёнджин

      Время близилось к четырём утра.       Прошло уже три с половиной часа с того момента, как они с Кристофером встали на пост, чтобы следить за безопасностью. Ничего подозрительного им видеть не приходилось: на каждом этаже спали Особенные, но основная их часть располагалась на четвёртом, там, где Минхо проводил инструктаж. С минуты на минуту должны были проснуться Чонин и Сынмин, чтобы отпустить Хёнджина с Кристофером хоть немного отдохнуть перед, пожалуй, самым тяжёлым днём, который предстоит им пережить.       За всё это время Кристофер не произнёс ни слова. Хёнджин не осуждает его за это, потому что понимает, как сильно, быть может, он тревожится о Джисоне. Понимает, как Кристоферу некомфортно находиться здесь, среди сотни спящих Особенных. Понимает, каких огромных усилий стоит ему просто держать себя в руках.       Хёнджин не эксперт по общению, он совсем не разбирается в эмоциях, но одно он знает точно: точно также его пальцы сжимаются в кулаки, когда по телу проносится электрический разряд и необходимо его сдержать. Это самое отвратительное чувство из всех, постоянное самоубиение, самоконтроль. Но приходится терпеть и сжимать кулаки всё сильнее. Иначе ждёт бездна неизвестности: неизвестных мыслей, неизвестных эмоций, неизвестных действий. И любого, кто не контролирует себя, эта бездна поглотит. Словно стены разошлись, Я проваливаюсь вниз. Вновь смягчу падение Вечным напряжением.       — Ребята, — слышится шёпот со стороны лестничной площадки.       Хёнджин оборачивается и видит две тёмные макушки, сонно покачивающиеся из стороны в сторону. Он машет им рукой, облегчённо выдыхая. Смена.       — Извините, мы еле встали, — Сынмин виновато чешет голову, а затем распахивает рот в долгом зёве.              — Всё в порядке, — улыбается Хёнджин, поворачиваясь к Кристоферу. — Идём?       — Я останусь. Всё равно вряд ли усну здесь, — спокойно отвечает Крис, поворачиваясь лицом в сторону спящих Особенных. — Могу остаться один. А вы втроём спите.       — Хён, тебе нужно поспать, — возражает Чонин. — Или хотя бы посидеть.       — Да? — удивляется Кристофер. — И кто же так решил?       Сынмин раздражённо вздыхает, кончиками пальцев закручивая поток воздуха, готовясь спустить упёртого человека по лестнице силой, однако Хёнджин останавливает его, хватая за руку. Сынмин недовольно бормочет себе под нос что-то типа «и так еле встали, а он ещё упирается», но попытки использования своей способности прекращает, когда видит взгляд Хёнджина, подмигиванием безмолвно доносящий: «С людьми так дела не решаются».       — Пойдём хотя бы спустимся, — Хёнджин просит осторожно, хоть и знает, что Кристофер вряд ли откажет, если попросить правильно. — Посмотрим, что творится вокруг. И если всё хорошо, то проводишь меня до машины и вернёшься.       Кристофер вздыхает, медленно оборачиваясь, чтобы убедиться, что эти слова говорит Хёнджин. И от одного уставшего взгляда Хёнджин волнительно вздрагивает. Ему так жаль. Ему безумно жаль Кристофера. Хочется обнять, прижать к себе всей силой. Хочется, чтобы он кринкул, ударил стену, сделал хоть что-нибудь, чтобы выпустить пар. Но Кристофер просто молча терпит, потому что здесь нет никого, кому он мог бы полностью доверять.       И всё же, Хёнджину иногда кажется, что они доверяют друг другу. Несмотря на всё, что у них было, Кристофер кивает и соглашается на его предложение. От этого сердце покрывается трепетом, а на лице расцветает улыбка. Кристоферу нужен рядом кто-то, с кем он сможет поговорить в любую секунду. Нужен кто-то, кто обнимет его и позволит обнять себя в такой нервный момент. Нужен кто-то, с кем ему удастся выпустить пар. С кем ему захочется быть самим собой и делиться всем, что его волнует.       Но пока что Кристофер отдаёт себя на съедение собственным мыслям, не желая вести долгих бесед ни с кем вокруг. Он выглядит холодным, как скала, но Хёнджин понимает, что это образ, чтобы скрыть съедающие изнутри эмоции: гнев, досаду, сожаление, ненависть.       Хёнджин лишь чувствует, как его берут под локоть и уводят. Сынмин машет на прощание, а Чонин тихо усмехается, ударяя своего напарника по плечу. Слышатся их удаляющиеся голоса.       — Ну, чем займёмся, бро?       — У меня есть игральные карты.       Общество Чёрного одуванчика этой ночью в полной безопасности.

Кристофер

      Эмоции и вправду овладевают мыслями с каждой секундой всё больше. Есть миллионы вопросов, без стука входящих в голову и не собирающихся выходить оттуда. Начиная с «Как ты можешь находиться среди сотни Особенных и не убить ни одного из них?», заканчивая «Как там Ханна?».       Спускаясь по длинной мрачной лестнице, сводящей с ума своими бесконечными граффити, Кристофер вдруг слышит неровный шаг за ним и чувствует, как Хёнджин хватается за его спину изо всех сил. Он опирается на неё, попутно шикая себе под нос, а Кристофер стоит, ожидая, пока они снова смогут идти.       — Споткнулся? — спрашивает, чувствуя, как одной рукой Особенный сжимает его плечо, пытаясь удержать равновесие. — Могу донести до машины…       — Всё хорошо, — с улыбкой отвечает Хёнджин, пытаясь наступить на другую ногу. — Пойдём скорее.       Однако на следующей ступеньке ситуация повторяется. На этот раз Хёнджин летит вниз, не успевая ухватиться за Кристофера. Если бы Крис вовремя не развернулся и не выставил руки, подхватив Хёнджина за грудную клетку, лицо танцора встретилось бы с полом через считанные секунды. Однако Кристофер ловит, и смотрит на виновника их остановок с долей тревоги. От стыда Хёнджин не может сказать ни слова, лишь поджимает виновато губы. Кристофер возвращает своего компаньона на ноги, но уже через секунду вновь поднимает его, но другой хваткой: одна рука обхватывает ноги Хёнджина под коленями, а вторая держит его за плечи.       — Спасибо, — едва шепчет Хёнджин.       На удивление, Хёнджин оказывается достаточно лёгким. Кристофер не ощущает усталости, хотя, возможно, его тело уже смирилось с постоянными истязаниями и проверками на прочность.       Они спускаются на самый нижний этаж и заворачивают в сторону выхода. Кристофер ищет взглядом их чёрную машину, слившуюся с темнотой вокруг, и направляется к ней уверенным шагом. Хёнджину остаётся лишь не мешать. Только подойдя к машине, Кристофер опускает Хёнджина на ноги. Голова у танцора чуть кружится от недосыпа и изменения своего положения, но он быстро возвращает своё состояние в норму. Кристофер бьёт по карманам в поисках ключей от автомобиля, которые Минхо доверил ему, и, находя их в правом кармане брюк, щёлкает по кнопке, слыша, как с характерным звуком разблокировываются двери.       — Тебе здесь что-то было нужно? — спрашивает Кристофер, поворачиваясь к Хёнджину.       — Хотел ночевать здесь, — отвечает, вновь виновато поджимая губы.       — Понял.       Кристофер оглядывает нелепо повредившего ногу Хёнджина и понимающе кивает. Он открывает багажную дверь, находя там оставшийся скомканный в углу бежевый плед. Хёнджин узнаёт в нём свой и молча радуется, когда уже аккуратно сложенный плед оказывается у его в руках. Кристофер понимает, что место для Хёнджина в багажнике ничтожно мало, ведь ростом его природа не обделила, и направляется к дверям, ведущим к пассажирским сидениям, чтобы опустить их. Хёнджин стоит на месте, как вкопанный, греясь теплом любимого покрывала, наблюдая, как пассажирские сидения опускаются. Теперь в машине достаточно места, чтобы лечь практически в полный рост.       Машина чуть шатается от захлопывающейся двери. Кристофер возвращается обратно к Хёнджину, забирая у него плед, аккуратно разворачивая его в воздухе. Он забирается в багажник, чтобы постелить его и скрыть неровности багажного покрытия. Он осторожно складывает плед пополам, так, чтобы одна половина служила для Хёнджина импровизированной простынёй, а вторая — одеялом. И когда дело сделано ему остаётся лишь похлопать рукой об руку.       Одного кивка хватает, чтобы подозвать Особенного к багажнику. Хёнджин делает четыре осторожных шага, чтобы подойти к багажнику вплотную. Одной рукой он берётся за протянутую Кристофером руку и забирается, едва не наступая на бережно расстеленный плед. Оказавшись с Кристофером на одном уровне, Хёнджин разворачивается, чтобы закрыть багажник изнутри.       — Ты чего? — удивлённо спрашивает Кристофер, планирующий уйти после того, как уложит спать Хёнджина.       Раздаётся хлопок багажной двери.       Хёнджин пододвигается ближе, уже лишь делая вид, что хромает, но Кристофер понимает это слишком поздно. Хёнджин руками обхватывает Кристофера, укладывая его на плед вперед себя. И довольно наваливается сверху, не позволяя встать или даже шелохнуться.       Кристофер понимает, что оказался в ловушке под подлым названием «кровать», которую сам же только что с такой нежностью создавал для Хёнджина. Он чувствует, как глова танцора ложиться чуть ниже его головы, чувствует, как замёрзший нос утыкается ему в шею, чувствует, как руки и ноги крепко обхватили его со всех сторон. Он чувствует невероятно приятный запах от растрёпанных волос. Непонятно, чего Хёнджин хочет больше: удержать, или согреть, или согреться самому, но с каждой секундой его тело всё теснее обволакивает Кристофера со всех сторон.       — Я подумал, что тебе будет некомфортно спать там, в кругу незнакомых тебе Особенных, — шепчет Хёнджин возле уха.       По телу Кристофера бесцеремонно пробегает табун мурашек, и рука, испуганная от такой реакции тела, сама дёргается вверх, ложась на талию танцора, чуть приоткрытую из-за поднявшейся вверх кофты. Словно пытаясь остановить топот мурашек, словно, если Крситофер будет держать Хёнджина, то они больше не побегут.       Однако чувствуя кончиками пальцев тёплую бархатистую кожу, мурашки бегут обратно, заставляя Кристофера неловко дёрнуться и задержать дыхание.       Хёнджин прижимается всё ближе, руку поднимает чуть выше, так, чтобы обнять Кристофера за голову. Так, чтобы запустить длинные пальцы в его волосы. Так, чтобы погнать мурашки по третьему кругу.       — Не уходи, пожалуйста…       Кристофер теряется в ощущениях. Сердце танцует чечётку, бьётся об грудь, а лёгкие забывают, что им нужен воздух, чтобы выжить, заставляя вдыхать его через раз. Голос Хёнджина словно проедает все мыслимые и немыслимые барьеры, въедаясь в голову, застывая на подкорках разума, как засахарившийся мёд. Кристофер чувствует предательские мурашки с каждым вдохом и выдохом Хёнджина, чувствует, как предательски приятно его телу в эту секунду. А ведь рукой он всё ещё держит Хёнджина за талию.       Жаль, эта рука не помогает сдержать его нежный голос, не помогает остановить его приятное щекотящее дыхание.       Хёнджин, чувствуя, как рука на его талии сжимается сильнее, а большой палец ласково пересчитывает рёбра, закидывает ногу выше, так, чтобы почти лечь на Кристофера. Так, чтобы Кристофер мог прокрасться второй рукой под ним и обнять. И Кристофер сам не понимает, как обнимает.       — Не уходи… Как-будто сразу что-нибудь взорвётся. Не потеряй контроль, не потеряй контроль. Как-будто сразу умрёшь от эмоций. Не потеряй контроль, не потеряй контроль.       — Не уйду.       Кристофер растворяется. Все тревожащие его мысли наконец уходят на второй план, оставляя небольшое место для мысли под именем «Хёнджин».       Нежный голос уже никогда не покинет его голову, а дыхание, бьющееся об его шею, с каждой секундой становится всё более горячим. Пальцы Хёнджина бесцеремонно гуляют по его волосам, а талия кажется такой тонкой и нежной. И нога, которую Хёнджин так нагло закинул на него, точно должна чувствовать, как тело Кристофера реагирует на это. Внизу живота предательски тянет. И Кристофер не выдерживает.       Он вдыхает запах волос, заполняя им лёгкие без остатка, обвивает Хёнджина руками, проходясь кончиками пальцев до лопаток и обратно медленно, с наслаждением. Кристофер знает, что Хёнджин умеет контролировать своё тело и свои реакции, но искренне надеется, что мурашки по телу танцора бегают не меньше, чем по его.       — Ты не боишься меня? — ласково спрашивает Хёнджин, чуть отдаляясь от его шеи.       — Нет.       Новая порция нежного голоса вынуждает Кристофера выпустить одну из рук из-под кофты Хёнджина и запустить пальцы этой руки в его волосы, прижимая голову к своей шее вплотную, не оставляя Хёнджину выбора и совести.       Кристофер чувствует тёплые поцелуи на шее.       Кристофер пропадает в них.       Хёнджин касается пухлыми губами, проходясь по тёплой коже десятками поцелуев, слыша рваное дыхание, которое лишь добавляет масло в огонь. Хёнджин запутался и не хочет распутываться. Он теряется в своих эмоциях и желаниях, а тело требует лишь одного — отдаться целиком и полностью. Отдаться, чтобы Кристофер смог наконец успокоить свои мысли.       Одна рука Кристофера держит его за голову, не позволяя отрываться от медовой шеи, а вторая рука спускается с талии на бёдра, сжимая их до боли, иногда сменяющейся наслаждением. Хёнджин сопротивляться сильным рукам не может. Покорно целует, покорно жмётся ближе. Причём именно так, как Кристофер хочет. Словно предугадывает желания, языком проводя пол линии поцелуев, кусая мочку уха.       Кристофер наглеет. Он рукой чуть сжимает Хёнджина за волосы, отрывая его от своей шеи и заставляя посмотреть тяжело дышащего танцора в свои глаза, прежде чем накрыть его распахнутые губы своими. Страстно, нагло, не позволяя сопротивляться. А Хёнджин и не сопротивляется, сам переплетая их языки в неконтролируемом танце. Его ладонь, ещё недавно играющая с волосами Кристофера, спускается по его телу вниз, проходясь через одежду по сильной груди, по линии торса, и замирая, когда палец упирается в брюки.       — Хённи, — Кристофер тяжело дышит, отрываясь от столь сладких губ. — Я…       — Перестань думать, — просит Хёнджин. — Хоть раз… отпусти себя, пожалуйста.       Кристофер замирает, вслушиваясь в произнесённые ему слова. Замирает, чувствуя, как пальцы Хёнджина расстёгивают сначала предательски тугую пуговицу на брюках, затем — ширинку. Замирает, чувствуя, как оттягивается резинка боксеров, как рука Хёнджина накрывает его напряжённый член, ожидающий этого с того момента, как Хёнджин уткнулся в шею Кристофера холодным носом и сделал первый выдох.       — Хорошо, — всё, что может выдавить из себя Кристофер на выдохе, когда Хёнджин сжимает руку и нежно проводит ею вверх-вниз.       Тело предательски напрягается, заставляя остолбенеть в ожидании следующего движения руки Хёнджина. Однако руку Хёнджин убирает, слыша обречённый вздох. Кристофер смотрит Хёнджина прямо в глаза, когда тот подносит ладонь к своим губам и высовывает язык, покрытый влажной слюной. Кристофер видит, как Хёнджин медленно облизывает ладонь, как с любовью в щенячьих глазах, словно боящихся расстроить хозяина, облизывает свои пальцы, чтобы увлажнить каждый миллиметр ладони, прежде чем вновь опустить руку вниз и обхватить уже мокрой от слюны ладонью головку.       Кристофер забывает, как дышать. Забывает, как смотреть куда-либо кроме глаз напротив.       Хёнджин проводится по члену целиком, а затем делает тугое кольцо из пальцев, чтобы доставлять Кристоферу максимум наслаждения каждым своим движением. Он двигает влажными пальцами вверх-вниз, с каждым разом сокращая амплитуду движения, особенно сильно сжимая, проходясь вниз от головки до середины члена. Кристофер тяжело дышит, боясь опустить взгляд вниз, но чувствуя, как движения ласковой руки становятся всё более грубыми, резкими, быстрыми. Он толкается бёдрами навстречу каждому движению, пока Хёнджин не останавливает его, упираясь второй ладонью в тазовую косточку.       — Блять, — рычит Крситофер, опуская голову на плечо Хёнджину, чтобы спрятаться от поглощающего взгляда, еле сдерживая стоны, то и дело пытающиеся вырваться.       — Тише, тише… — шепчет Хёнджин.       Хёнджин улыбается, и Кристофер, кажется, слышит его довольную улыбку, чувствует каждое движение и дышит тяжело. Внезапно терзающая его рука вновь исчезает и Кристофер замирает, не понимая, рад ли он тому, что чересчур приятные движения прекратились или, наоборот, до ужаса расстроен.       — Знаешь, в какие моменты я вообще не контролирую своё тело? — мурлычет и продолжает, не дожидаясь ответа. — Когда мне очень приятно.       Кристофер отрывается от его плеча, наконец, выдыхая. Ему не хватило буквально пары движений. Кристофер отрывается от Хёнджина, закрывая боксерами своё достоинство и потягиваясь на руках так, чтобы упереться спиной о спинку переднего сиденья. Он слышит Хёнджина, но, кажется, не понимает ни слова. Ему бы в своих мыслях разобраться.        Хёнджин немного приподнимается на локтях, чтобы передвинуться и улечься на вытянутые ноги Кристофера. Ведь они ещё не закончили. Он ложиться головой ему на бёдра, смотря снизу вверх. Кристофер потерялся. Он пытается вновь вернуть своему телу контроль, но этот взгляд ему мешает. Он кладёт ладонь Хёнджину на волосы и сжимает губы, не в силах сказать ничего. Он не умеет говорить о чувствах. Он никогда не говорил о них.       Но сейчас он не чувствует ничего кроме беспощадного желания овладеть парнем, так нежно ластящемся к нему, так нежно смотрящим. Но овладеть для Кристофера никогда не было нежным словом. Овладеть, значит заставить почувствовать превосходство. Овладеть, значит в прямом смысле владеть жизнью. Кристофер ненавидит себя за это. Его тело накрывает жар, он впервые чувствует такое сильное влечение к кому-то.       — Я хочу продолжить, — мурлычет Хёнджин. — Но мне кажется, что ты сдерживаешься. Ты не можешь расслабиться.       Кристофер слушает, поглаживая его по голове, касаясь нежной щеки.       — Я… — еле шепчет, не веря, что может сказать его вслух. — Я в таких вопросах обычно груб. Даже твои бёдра сжал очень сильно, верно? — Хёнджин кивает. — Я не хочу делать тебе больно. Поэтому я сдерживаюсь.       — Я хочу, чтобы ты был со мной настоящим, — шепчет Хёнджин.       — Я грубый, когда не контролирую себя. Ни одна девушка не задерживается рядом надолго. Для меня это способ выпустить стресс, понимаешь? — Кристофер чувствует, как Хёнджин ползёт выше, так, чтобы щекой прижаться к торсу и обнять. — Ты не заслужил этого. Это опасно для тебя.       — Может, хотя бы попробуешь? — мяукает Хёнджин, пальцами вновь подкрадываясь к боксером и оттягивая их вниз.       — Я не знаю, — Кристофер мотает головой, вновь чувствуя руку на своём члене, но на этот раз он может видеть. И он видит, как Хёнджин двигает рукой безо всякого стыда. — Что же ты делаешь, Хёнджин…       Кристофер не успевает договорить, как Хёнджин обхватывает его член своими губами. Он проходится по головке языком, втягивая щёки, и заглатывает член почти до основания, чувствуя, как головка проходится по верхнему нёбу до самого горла. А затем поднимает голову обратно, вновь играясь языком.       Кристофер сжимает его волосы сильно, возможно, даже слишком, но он ничего не может с собой поделать. Этот вид сверху. Вид, как Хёнджин сосёт ему, жадно мыча и причмокивая, сводит с ума. Внутри так тепло, так мягко и приятно, и Кристофер сам не понимает, как он начал сам насаживать голову Хёнджина на свой член. Кристофер видит, как губы танцора смыкаются на его члене, видит его томный взгляд, изредко поднимающийся на него. Губы Хёнджина сжимаются плотно, а язык ювелирно проходится по каждой выступающей венке.       — Блять, — шепчет Кристофер, понимая, что наслаждение вот-вот возьмёт своё.       Тепло, влажно, глубоко. Кристофер хочет больше, хочет быстрее, хочет кончить Хёнджину так глубоко в горло, чтобы тот надолго запомнил этот момент.       Руками Кристофер начинает двигать головой Хёнджина более грубо и быстро, задерживаясь, лишь когда член заходит в узкое горло слишком глубоко. Из горла вырывается полурык-полумычание, когда Хёнджин заглатывает особенно глубоко. Кристофер держит его рукой, не позволяя отстраниться. Хёнджин легонько бьёт по бедру, когда понимает, что у него не хватает воздуха, но Кристоферу слишком хорошо, а от сжимающегося от подступающего кашля горла становится ещё приятнее. Он замечает попытки вырваться и сделать хотя бы один глоток воздуха лишь спустя секунд десять. Кристофер поднимает голову Хёнджина вверх, позволяя ему оторваться от члена и смотрит виновато, убирая руку. Он не хочет делать ему больно.       Однако Хёнджин, отдышавшись, сам возвращается губами к чувствительной головке, играясь с ней языком и смотря на Кристофера, извивающегося от наслаждения, снизу вверх. Хёнджин находит ладонь Кристофера и кладёт её на свою голову, жадным взглядом прося овладеть им так, как следует.       И Кристофер послушно выполняет приказ, насаживая голову и полностью отпуская контроль. Член окутывает тепло, становится всё приятнее каждый раз, когда он исчезает в хвановом горле. Кристофер увеличивает скорость, заставляя сосать глубоко, заствляя жертвовать воздухом. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.       Кристофер понимает, что он уже близок к окончанию и, зарываясь в волосы, насаживает голову Хёнджина глубже прежнего и замирает, чувствуя, как горло наполняется тёплой тягучей субстанцией и сжимается от кашля, принося невероятное наслаждение. Кристофер держит Хёнджина пять секунд, держит десять, он видит, как дрожит тело, которым он овладел. Но Кристофер сильнее. Он пресекает всякие попытки отстраниться.              — Глотай, — нежно шепчет Кристофер. — Всё до единой капли.       Хёнджин слушается, покорно пытаясь проглотить всё без остатка, но попытки сопровождаются кашлем, а из глаз вырывается всё больше слёз. Горло полностью забито, не получается нормально дышать. Тела обоих покрываются дрожью: тело Кристофера от наслаждения, тело Хёнджина от жалких сопротивлений. Из груди Кристофера вырывается рык.       Лишь когда дрожь в теле старшего утихает, Хёнджин понимает, что он может быть свободен.       — Хороший мальчик, — Кристофер отпускает голову Хёнджина, позволяя ему оторваться и отдышаться. — Хороший.       Хёнджин кашляет, осознавая, что смог проглотить всё, кроме собственной слюны, от которой задыхался. На дрожащих руках он поднимается ближе к Кристоферу, не пытаясь скрыть покрасневшее лицо и наполненные слезами глаза.       Перед Кристофером открывается самое приятное зрелище в его жизни: Хёнджин, грубо вытраханный им в горло, чуть покрасневший и мокрый от своих же слёз и слюны, пытается сделать хоть один вдох, не кашлянув при этом. Кристофер касается тыльной стороной ладони его щёк, убирая прилипшие волосы, а затем гладит по голове. Хёнджин подаётся вперёд, обнимая Кристофера со всей нежностью, которая у него есть, несмотря на небольшую боль в горле.       Постепенно Кристоферу становится до ужаса стыдно за содеянное. Он сжимает тело Хёнджина в своих руках так, чтобы тот мог спрятать своё лицо меж в его шее. Ладонью Кристофер аккуратно поглаживает спину, немного дёргающуюся от сбитого дыхания.       — Я же говорил, мне нельзя отпускать контроль, — виновато шепчет он.       — Можно, — немного охрипшим, но довольным голосом говорит Хёнджин. — Но только со мной.       Он отрывается от шеи, глядя своими щенячьими глазами в глаза Кристоферу.       — Меня Минхо убьёт, если узнает. Хёнджин, почему ты мне позволяешь это?       — Если бы я не позволил, ты бы никогда не сделал, — улыбается Хёнджин, благодарно ластясь за искренность, словно котёнок.       — Хённи… — вздыхает Кристофер. — Пожалуй, ты единственный Особенный на этой планете, который меня понимает и не боится. Мне так приятно быть рядом.       — Тогда… Может повторим это свидание как-нибудь в более приятном месте? — мурлычет, смотря нежно, аккуратно.       — Сходишь со мной в ресторан? Предположим, на следующих выходных, когда мы будем посвободнее. Может быть, нервов будет поменьше, и я покажу, что могу быть не только таким… ну, не только грубым.       — Да. Я пойду, — улыбается Хёнджин. — Но только при условии, что сейчас мы ляжем спать.       — Ты какой то особенный Особенный.       — Почему же.       — Потому что ты мне нравишься, Хёнджин. Всё в тебе мне очень нравится. Продолжение следует…