Чёрный одуванчик

Иллюзионисты. Жалкие, жадные, мерзкие. Но сильные до дрожи в ногах, до холодного пота, до сумасшедшего ужаса. Всё, что их интересует в этой полной бессмыслия жизни, — деньги. Они фокусники. Их место где-то в цирке, где люди привыкли аплодировать невиданным чудесам. Но в обычной жизни невиданные чудеса — это всё блеф, иллюзия, которая в конце концов подводит тебя к краю пропасти. Глупо было верить, что так много Особенных согласятся. Глупо было верить, что гробовая тишина ночью в здании, полном людей, — это нормально. Глупо было верить, что в этом чёрном мире всё может обернуться чем-то хорошим.

Всё было зря?

Нет, определённо нет.

Минхо уверен, что во всём есть смысл. Смысл есть в каждом слове, произнесённом вслух. Смысл есть в каждом взгляде, обращённом к кому-то. Смысл есть даже в бессонных ночах, которые оборачиваются иллюзией.

Почему?

Потому что теперь и в канистрах с бензином, и в газовых баллонах, которые Крапива стаскивала в одно помещение на втором этаже, есть смысл. — Минхо? — шуршит в рации голос Чанбина. — Минхо, что происходит? Минхо усмехается, поражаясь тому, как сильно дрожат его пальцы, сжимающие теперь бесполезное средство связи. Он поражается и тому, что ноги, ватные от ужаса, всё ещё держат его тело. И на душе холодно до ужаса. Мерзко. Противно. Пусто. — Уезжайте, — спокойно произносит Минхо. — Мы проиграли. Минхо опускает рацию вместе с обессилевшей рукой. Пальцы разжимаются, роняя её на холодный пол с глухим стуком. Он слышит, как Чанбин ещё что-то говорит ему, что-то невнятное и такое бессмысленное. Звуки, лишённые смысла, как шум воды. Минхо не хочет разбирать слова. Он хочет спалить всё к чертям. Превратить в шум и пепел. Поэтому в канистрах с бензином и газовых баллонах есть смысл. Минхо чувствует, как внутри, где-то под рёбрами, рядом с сердцем, что-то безудержно трещит. Оно трескается по швам и разбивается, выпуская в тело миллионы мелких червяков отчаяния, которые сплетаются между собой в лихорадочный танец безумия. Этот танец жжёт изнутри. Он дрожит всем телом, чувствуя, как по затылку стекают капли холодного пота. Необычайно холодного для такого Особенного, как он. — Ли Минхо, — раздаётся откуда-то с первого этажа. Минхо узнаёт голос Джинёна, но глаза его отказываются фокусироваться на нескольких фигурах, вошедших в лобби. Они ослеплены ужасом. Джинён шагает уверенно в центр зала, как хозяин, пришедший выселить нежелательных жильцов. Минхо щурится, пытаясь разглядеть, удалось ли уйти Сынмину, и, не увидев знакомого лица снизу, выдыхает немного облегчённо. — Ли Минхо, ты и вправду думал, что что-то получится? — смеётся Джинён, и смех его ощущается как никогда унизительно. — Ты не представляешь, насколько ты слаб по сравнению со мной. Минхо и не спорит. Сейчас он как никогда понимает, насколько его жизнь ничтожна, насколько его решения и действия ничего не значат в этом мире. — Боюсь, тебе уже не уйти от меня, Минхо, — голос звучит звонко, прорезая воздух, как стекло. — Мои люди окружили все возможные входы и выходы. Вы отрезаны. Вы уже мертвы. Так что предлагаю тебе сделку. Отдаёшь мне Феликса — остальные остаются живы. Все, кроме тебя и Феликса, разумеется. Выгодное предложение, однако. Минхо усмехается. Горькой гримасой, в которой нет ни капли веселья. Джинён хочет его? Нет проблем. Минхо отдаст себя. Он и так уже почти ничего не стоит. Он срывается с места неторопливым, размеренным шагом. Его ноги на удивление не показывают свою слабость, а на лице вдруг исчезают все эмоции. Даже челюсть, до этого момента сжатая до хруста, вдруг расслабляется. Мышцы лица объявляют бойкот страху. Минхо выходит из своего убежища и оказывается на балконе прямо напротив центрального входа. Он стоит, оглядывая оценивающим взглядом небольшую ораву. Несколько своих людей Джинён взял с собой. Минхо их не знает, как и не знает их особенностей, не знает, чем они могут быть опасны и как они могут его убить. Это всё неважно. — Рад тебя видеть, Минхо, — довольно говорит Джинён, улыбаясь шире. — Позволь моим людям выйти, — спокойно, без тени страха или сомнения, произносит Минхо. — Ты мне не доверяешь? — Джинён играет бровями, разводя руки в стороны. — Никто не пострадает. Ну же, просто поверь на слово. Как ты поверил в Джисона.

Джисон.

Что с ним?

Имя пропадает в глубине сознания и отдаётся ноющей болью на душе. Минхо так надеялся увидеть его ещё хоть раз. Минхо так надеялся, что у них всё получится. — Этот парень мне очень понравился, — высокомерно заявляет Джинён. — Такой дерзкий. Мне нравится его подход. Думаю, мы смогли найти с ним общий язык.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Джисон не мог. Он не мог подставить. Он не мог…

Или мог?

Впрочем, это уже не имеет никакого значения для Минхо. Он медленно набирает в лёгкие воздух, чувствуя, как внутри скапливается жар, ожидающий момента, когда можно будет вырваться наружу и поджечь всё. Поджечь здание. Поджечь город. Поджечь планету. Сжечь себя, чтобы не осталось ни косточки. — Позволь мне посмотреть, как моя команда в безопасности выберется отсюда. И тогда я дам тебе то, что ты хочешь. — А ты настойчив, — Джинён хмыкает, делая несколько шагов туда-сюда, прежде чем принять решение. — Хорошо. Мои люди выпустят всех, кроме тебя и Феликса. Можешь пройти к любому из выходов и убедиться в этом. Минхо замирает, слегка улыбается и кивает в знак благодарности. Он понимает, что всё, что говорит Джинён, — это блеф. Они выпустят его команду, но уж точно не оставят их жить спокойно. Он поворачивается и направляется к лестнице. Шаги его неторопливы. На пути он встречает Юну, которая сопровождает ещё пару Особенных, дрожащих от подкатывающего ужаса. Их глаза огромны, в них читается животный страх и один лишь вопрос: «Почему?». — Зиор приведёт остальных, — тихо произносит она с осадками надежды в голосе. — Они уже около служебного выхода. — Он не выпустит вас, — спокойно и даже немного отстранённо говорит Минхо. — Спрячьтесь подальше от центральных помещений. И бегите, как только появится возможность. — Знаю, что не выпустит, — кивает Юна, и Минхо слышит, как скрипят от злости её зубы. — Но я предпочту умереть быстро, в сражении. — Мне жаль. Минхо не понимает, как с его губ сорвались эти слова. Они выскочили сами, как последняя искра совести. Но теперь они спускаются по лестнице вместе, держась небольшой компанией, как пока ещё живые пассажиры тонущего корабля. На первом этаже возле запасного выхода их действительно ждёт Зиор, который возглавляет группу из десятка Особенных. Минхо кивает ему, а тот кивает в ответ. Все понимают, что им вряд ли удастся выжить сегодня. — Выпустите, — настойчиво бросает Зиор человеку в чёрном смокинге, преграждающему выход. — Чёртовы ублюдки! — Команды отпускать не было, — сухо отвечают ему. — Да я тебя… Минхо не успевает среагировать. Он видит, как Зиор несётся к охраннику, закатывая рукава, а через секунду — раздаётся хлопок и вспышка света. Крики заполняют напряжённую тишину. Минхо закрывает глаза, не желая видеть бездыханное тело, которое с глухим стуком падает на пол перед ними. Тело не просто Особенного. Тело человека, у которого есть ребёнок. Тело отца. Тело чьего-то друга. — Бегите, — произносит Минхо достаточно громко, не открывая глаз. — Просто постарайтесь выжить. Минхо слышит, как его Особенные разбегаются кто куда, а вслед за ними срываются с места и люди в костюмах, врывающиеся в двери запасного входа. Минхо выдыхает горячий воздух из лёгких. Его руки наполняются жаром, а дрожь, накопившаяся во всём теле, переходит в ладони, в миг покрывающиеся ярким пламенем. Минхо открывает глаза. И в этих глазах теперь трудно разглядеть их реальный карий цвет. Они красные. Не от слёз. От отражения. Красные от пламени, горящего внутри него. Ебаное дерьмо. Чанбин бьёт кулаками о руль, а затем вцепляется в него так, будто силой мысли может развернуть машину и умчаться прочь. Феликс, оцепеневший, вжимается в пассажирское сиденье, не смея издать ни звука. Они слышали все слова Джинёна. Видимо, тот специально поднял чью-то рацию и вышел в эфир, зная, что его слушают. Этот подлец знает, что Феликса нет внутри. И он знает, что Феликс не сможет остаться в стороне. Чанбин расстёгивает замок своего рюкзака, не говоря замолкшему Феликсу ни слова. Тот может лишь наблюдать, как Чанбин достаёт кастет и огнестрельное оружие. Обоим становится очевидно, что всё это — одна большая ловушка для Феликса, и что не надо бы суваться туда. Однако оба также понимают, что уйти — это не тот путь, который они выберут. Уйти — значит сдаться. Тело Феликса покрывается дрожью, словно тысячи мыслей проносятся по каждой клеточке, разрывая её изнутри. Он смотрит на Чанбина, понимая, что тот готов идти в центр боя, готов убивать. Но есть что-то гораздо хуже, отчего стынет кровь. Чанбин готов умереть. Глаза Феликса стекленеют. Паника парализует его, запрещая двигаться, говорить, дышать. Голоса в голове просят смириться, просят оставить всё как есть, просят уехать и жить. Однако есть и те, кто говорит, что момент смерти, так долго оттягиваемый Феликсом, должен наконец наступить. Ведь если Феликс просто сдастся, то никто из его родных больше не пострадает.

Верно?

Минхо говорил ему, что так делать не нужно. Минхо говорил, что Чанбин должен быть его тенью, что они должны быть неразлучны. Однако он не может допустить того, чтобы Феликс отправился прямо на порог к этому монстру. Феликс — это не Джисон, который может выпутаться из любой переделки, отделавшись лишь парой синяков. А Чанбин — не Минхо, так просто отпустивший свою любовь в гости к хладнокровному убийце. Он не отпустит Феликса в ловушку, ни за что. — Ликси, сиди в машине, — Чанбин не просит, он приказывает. — И отправить тебя на смерть? — сухо спрашивает Феликс, не поднимая взгляд. Его пальцы бессильно скользят по швам на джинсах. — Либо мы уезжаем. Либо ты остаёшься в машине, — грубо отрезает Чанбин. Феликс мелко мотает головой, чувствуя, как глаза заполняются пеленой слёз. Он поджимает губы, но ничего не может поделать с собой: слёзы текут ручьями по щекам, а глаза жжёт. Он мелко моргает, стараясь спокойно дышать, однако не получается. Там Минхо. Там Сынмин. Там те, кого он так любит. И они умрут, если он не придёт туда и не сдастся. — Ликси, — Чанбин слышит прерывистое дыхание, видит его слёзы. — Ликси, пожалуйста… — Они умрут, — сипло, шёпотом произносит Феликс. Нос его заложен. А пальцы впиваются в собственную кожу рук, расчёсывая её до крови. Он не чувствует этой боли. Есть боль глубже. — Я сделаю всё, чтобы вытащить их… — Тогда умрёшь и ты. Больно. Феликсу больно до ужаса. Больно от этой невыносимой арифметики спасения, где все суммы сводятся к нулю. Он раздирает своё запястье ногтями, но больно не физически. Он чувствует, как слёзы льются с бешенной скоростью, капая на одежду. В нём скрыта сила, способная убивать. Он может убить любого, к кому притронется пальцем. Он может спасти всех, если они вообще ещё живы. Он может залатать все их раны. Ему главное оказаться там. Ему главное быть рядом. Он силён. Силён невероятно. Но он слишком слаб, чтобы нести на себе бремя убийств. — Я должен быть там, — всхлипывает Феликс, ногтём впиваясь в кожу на тыльной стороне ладони и ведя его вниз, почти до локтя. Алая дорожка расцветает на бледной коже. — Ликси, — скулит Чанбин, аккуратно хватая его за окровавленные руки, чтобы прекратить это насилие над собой. — Ликси, я не могу, — вздыхает. — Я не… я не… При виде Феликса таким Чанбин не может ничего сказать. Слова теряют смысл, становясь лишь пустыми звуками. Сердце сжимается, отдавая в рёбра колющей, ноющей болью. Чанбин не хочет отпускать Феликса. Феликс должен жить. Феликс должен быть в безопасности. Но Феликс не должен резать себе руки собственными ногтями и плакать. Не должен смотреть в никуда стеклянными, мёртвыми глазами. Чанбин скулит, чувствуя, как боль сердца разрывает его на части. Он вытирает ручьи крови на его руках своими ладонями, но кровь не перестаёт течь, смешиваясь со слезами в жидкое, жгущее раны нечто. — Ликси, пожалуйста…

Не плачь.

Не царапай себя.

Обними меня.

Чанбину будто к горлу приставили нож, и что бы он ни сказал, любая его фраза обернётся коллапсом. — Я ненавижу себя, — еле слышно говорит Феликс. — Из-за меня умирали. Из-за меня умирают прямо сейчас, — в лёгких вдруг заканчивается воздух, он вдыхает его жадно, прерывисто, всхлипывая и трясясь всем телом. — Они не должны умирать из-за меня. — Ликси… — Что мне делать, если они умрут, хён? — на одном выдохе спрашивает Феликс, поднимая взгляд и заставая врасплох. Чанбин смотрит в большие чёрные глаза, мокрые и умоляющие. Он видит, как из их уголков вырываются всё новые и новые волны слёз. Он видит, как дрожат пушистые ресницы. Он видит, как человек, забравший его сердце целиком и без остатка, плачет. И этот взгляд разбивает все его аргументы в дребезги. «А что мне делать, если умрёшь ты?» — думает, но спросить не решается. Чанбин не эгоист. К сожалению, он не может настоять на своём, когда видит слёзы Феликса. Он хочет сказать что-то, но поперёк горла встаёт ком. Он вновь лезет в рюкзак, находя ещё одну рацию и скомканную гарнитуру. Он впопыхах распутывает её, вставляя в рацию, меняя на ней канал, и поворачивается к Феликсу. Тот всхлипывает, вытирая окровавленной рукой слёзы на щеках и беспощадно пачкаясь в ней. — Милый, — ласково шепчет Чанбин, пальцами вытирая разводы свежей крови на лице. — Не отходи от меня ни на шаг. Будь рядом. И если что-то случится, будешь на связи. Подними худи, милый. Феликс приподнимает худи. Чанбин вешает на его брюки рацию и просовывает гарнитуру под толстой кофтой. Он закрепляет микрофон на вороте, затем обматывает оставшийся проводок за шеей Феликса и цепляет наушник ему на правое ухо. — Ты же не сможешь убить никого, — продолжает Чанбин, поправляя Феликсу худи. — Так что оставь убийства мне. — Я буду исцелять вас. Для этого я существую. Не для убийств, — кивает Феликс. — Делай то, что получается у тебя лучше всего, Ликси, — Чанбин хлопает его по плечу. — Будь светом для нас. Он хочет отстраниться, лишь бы большие карие глаза больше не смотрели на него. Чанбину больно. До ужаса, до скрипа в сердце больно видеть их. И в то же время оторваться от них он не может. Он не может оторвать себя от Феликса. Чанбин и не помнит, когда стал привязан к нему настолько сильно, что отсутствие этого хрупкого одуванчика рядом или даже мысль об его отсутствии приносят физическую боль. Он стал его тихой гаванью. С трудом Чанбин отворачивается к двери, чтобы скорее выйти и побежать на помощь к остальным, однако чувствует, как Феликс накрывает его объятиями. Холодный острый подбородок утыкается в его шею, окровавленные пальцы сжимают его одежду. Чанбин замирает, чувствуя прерывистое испуганное дыхание, приходящееся на мочку уха.

Останься здесь.

Останься, молю.

Умоляю.

Чанбин не сдерживается, обнимает в ответ, утыкаясь носом в хрупкую шею, вдыхая нежный запах хрупкого тела. Руки его, кажется, сжимают Феликса слишком крепко, но ослабить хватку он не может. Он хочет разбиться о стену на невероятной скорости, лишь бы не чувствовать это сейчас, лишь бы не думать о том, что может случиться с самым потрясающе-волшебным комочком добра. — Пора, — шепчет Феликс прямо на ухо со всей решимостью, на которую он способен. Чанбин чувствует, как его выпускают из объятий, и отстраняется сам, едва сдерживаясь, чтобы не связать Феликса, чтобы не оставить его здесь, в безопасном месте. Единственное, что его останавливает, — что никто может не вернуться к Феликсу. И тогда он действительно останется один. Чанбин слышит хлопок двери. Пока он терялся в своей нерешительности, Феликс уже выбежал. Последнее, что помнит Джисон в приступе паники — это касание руки едва живого Особенного. Прикосновение, которое в секунду переносит его в неизвестное здание. Едва удерживаясь на ногах, он пытается осознать происходящее. Мир плывёт, пол под ногами кажется зыбким. Следом появляется Кристофер, сразу теряющий равновесие и падающий на пол, будто споткнувшись о собственную ногу. Кряхтя, он поднимается, но тут же снова падает, потому что появившийся Хёнджин сбивает его с ног. — Я взял какой-то кейс! — тараторит Хёнджин, держа в руках металлический чемоданчик. — На нём написано «Стабилизатор». Наш знакомый предполагает, что он нейтрализует всё, чем накачивают работников. — Чонин мог быть под чем-то? — спрашивает Кристофер, вновь поднимаясь. — Нужно попробовать вколоть ему это, — Хёнджин трясёт в руках кейс. — Он должен был быть с Сынмином? Кристофер спешно вынимает из кармана рацию. — Сынмин, — в ответ — гробовая тишина, и тогда Кристофер пробует снова. — Сынмин, где Чонин? — Бегу за ним на крышу, — слышится непривычно злой, сдавленный голос Особенного. Хёнджин и Кристофер переглядываются, кивая друг другу. Джисон подбородком указывает на первую попавшуюся на глаза лестницу, и те убегают, оставляя его одного.

Где это я?

Куда бежать?

В голове всё ещё немного кружится, однако Джисон понимает, что времени осталось очень мало. Секунды бегут предательски быстро. Раздаётся взрыв. Здание вибрирует, а дрожь проносится по всему телу, заставляя зубы стучать. Джисон слышит крики и видит: вдалеке бежит женщина, кричащая что есть сил и оборачивающаяся назад. Стоит ей скрыться в проходе, как Джисон видит, от кого она убегает. Огромный, просто невероятных размеров мужчина идёт за ней совершенно спокойным шагом, даже не думая переходить на бег. — Блять, — Джисон шипит, замечая, как дымятся руки мужчины, и через секунду тот создаёт в них чёрный шар, похожий на камень, но завораживающе дымящийся. Этот шар уже в следующую секунду отправляется в сторону женщины, но врезается в стену и сносит её. Сносит к чертям. Бетон крошится, как печенье. — Мощно! — кричит Джисон, сам не понимая почему, но останавливаться он точно не хочет. Мужчина останавливается и поворачивается в его сторону, смотря немного удивлённо, будто не ожидал здесь увидеть кого-то ещё. — Чего уставился, чудище? — Джисон язвит, и от этого по телу пробегает жар вперемешку с адреналином. — За мужиком слабо побегать? Оставь даму в покое!

Зря.

Зря.

Зря.

Джисон видит, как Особенный срывается с места и бежит к нему, и уже жалеет о том, что ввязался. «Ладно, с одним-то я как-нибудь справлюсь», — проносится в мыслях успокаивающе. Однако в ту же секунду Джисон слышит приближающийся топот. В дверь, которая находилась справа от него, влетает ещё несколько человек, явно настроенных недоброжелательно. Их неестественно горящие глаза кричат о жажде смерти всего живого. Это монстры. По-другому их не назвать. «Раз, два, три, четыре, пять… Сколько же вас, блять?» — успевает пронестись в мыслях, прежде чем Джисон срывается на бег. И так быстро он не бегал никогда. Ноги буквально едва касаются пола и снова отталкиваются, лишь бы избежать нежелательной битвы Джисон слышит очередной крик сбоку, но на этот раз мужской. Он шипит, заворачивая в сторону источника звука, но практически в ту же секунду об этом жалеет.

Чтоб тебя, Хан Джисон!

С каких пор у тебя проснулась совесть?

Он видит, как ещё трое Особенных держат мужчину, сжимая его шею. — Эй, придурки! — кричит Джисон, поражаясь тому, что у него остались на это силы. — Этого дохляка потом прикончите! Я только что из Конопли сбежал и выпустил всех ваших «подопечных»! — Хана тебе, — ухмыляется один из них. — Не догоните, толстопузы! Джисон бежит вперёд, прямо на них, и лишь в метрах десяти делает резкий поворот налево, чтобы избежать прямого столкновения. — Уверен, Джинён будет в восторге, если увидит меня в живых! Всё происходит именно так, как Джисон и планировал: ещё трое присоединяются к погоне за ним, а бедный мужчина, едва не встретившийся лицом со смертью, может спокойно убежать в противоположную сторону. На душе становится немного легче. Вновь Джисон чувствует себя способным на невероятные приключения. Вновь адреналин в крови зашкаливает, вызывая бурю приятных ощущений, которые вытесняют страх. Вновь у Джисона нет совершенно никакого плана (жизнь ничему не учит). Он бежит, что есть мочи, но понимает, что забегает в тупик. Резко поворачивает налево, с улыбкой на лице встречая лестницу, и карабкается вверх. Топот погони приближается с каждой секундой всё ближе, а сил больше не становится. Лёгкие горят, в боку колет. Джисон в панике оглядывается, пытаясь найти укромную комнату, где сможет переждать преследователей, и видит стеклянную дверь, ведущую в большое помещение. Джисон срывается и со всех ног бежит туда. Он вбегает, захлопывает за собой дверь и прячется за широкым столбом, пытаясь отдышаться. Он в крайне плохом положении. И, судя по всему, остальным сейчас не лучше. Джисон слышит, как толпа, бежавшая за ним, уже поднимается по лестнице. Но он слышит и другие крики: кабинет оказывается сквозным, и на противоположной стене тоже есть двери, откуда доносятся крики и шум, ещё более ужасающие. — Блять, — протягивает Джисон, вскидывая брови домиком. — Умоляю, господи, если ты есть… Джисон чувствует, как по его телу стекает пот, как в помещении всё сильнее пахнет гарью, как с каждой секундой становится всё жарче. Он вытирает каплю пота, стекающую прямо в глаз, и смотрит помутневшим зрением на открывающуюся дверь на противоположной стене. И видит его. Видит Минхо.

Минхо.

Здесь.

Сейчас.

Живой…

Он смотрит ему прямо в глаза и не сразу замечает, что за ним следует пожар и толпа последователей Джинёна, не меньше той, что бежит за Джисоном. Джисону кажется, что его сердце замирает в ту секунду, когда Минхо видит его. Кажется, глаза Особенного на секунду становятся обычными, совершенно человеческими, а огонь в них угасает. Минхо не решается пройти дальше и замирает в ступоре. — Глупый, — слышит Джисон сдавленный, растоптанный голос Минхо. — Глупый, глупый Хан Джисон. Джисон улыбается, но губы его предательски дрожат, то ли от слёз, что накатываются на глаза при виде Минхо, то ли от страха. Он заглядывает Минхо за спину и видит за ним огненный след, по которому несётся кучка Особенных, явно желающих смерти им обоим. — Зачем ты пришёл сюда? Почему именно сюда?! Джисон усмехается, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика, а из глаз выплёскиваются слёзы. Минхо жив. Минхо жив. Минхо жив! Если он жив, почему говорит таким жалобным голосом? Если он жив, почему смотрит так грустно? Дыхание вдруг прерывается. Джисону с каждой секундой всё сложнее становится вдыхать, в воздухе практически не остаётся кислорода. Пожар вытесняет кислород, не оставляя его Джисону. Он слышит, как из-за двери, через которую он вошёл, доносятся крики. Два выхода. И оба перекрыты. И теперь Джисон понимает. Понимает, почему голос Минхо звучит так грустно. Он оборачивается и замечает вокруг канистры из-под бензина и чёрные газовые баллоны с ярко-красной надписью на каждом: ОГНЕОПАСНО. Он смотрит Минхо прямо в глаза и всё понимает. Он всё понимает, потому что в канистрах с бензином и газовых баллонах с надписью ОГНЕОПАСНО всегда есть смысл. Но улыбка с лица не исчезает. Пусть и в таких обстоятельствах, пусть и в последний раз, Джисон всё равно невероятно рад был встретиться с Минхо. Он видит наполненный сожалениями взгляд. А Минхо видит слегка испуганный, но всё ещё горящий безумием взгляд Джисона. Джисон улыбается, и его глаза почему-то наполняются слезами. Он произносит шутку, внезапно показавшуюся невероятно смешной. — Надо на тебе тоже такое написать. Огнеопасно. — Ты такой раздражающе глупый… — сквозь подступающие слёзы продолжает твердить Минхо. Джисон шмыгает, смеясь уже в голос, чувствуя, как по щеке бежит слеза. Особенные, бежавшие за ним, врываются в двери. Джисон срывается с места, ноги сами несут его прямо в объятия Минхо. Он обхватывает своего Особенного руками, что есть сил, надеясь, что они смогут исчезнуть сейчас. Однако они не исчезают. Джисон лишь чувствует обжигающе-горячие руки, сжимающие его невероятно крепко. — Ты обещал сделать мою смерть яркой, — шепчет Джисон, вытирая слёзы о чужую рубашку, прижимаясь ближе. — Исполняй. — Рад был познакомиться с тобой снова. Хан Джисон. — Люблю тебя, — последнее, что срывается с уст Джисона. Минхо нежно касается губами пушистых чёрных волос, сжимая крепче невесомое тело, дрожащие пальцы которого продолжают бережно сжимать измученную пламенем рубашку. — Теперь я никогда тебя не отпущу, мой чёрный одуванчик. Минхо чувствует, как его спины касается чужая рука, норовящая разорвать его на кусочки, и накаляет своё тело до предела. Значит, враги подошли уже достаточно близко, чтобы Минхо мог уничтожить их взрывом. Значит, благодаря Джисону он сейчас убьёт вдвое больше. Он сжимает тело Джисона в своих руках что есть силы, пока пламя невыносимо медленно окутывает их тела, обволакивая со всех сторон и согревая. Оно не жжёт. Оно обнимает. Минхо совсем забыл, какого это — гореть. Огненный Особенный может сгореть, но только по своему желанию. И Минхо желает сгореть здесь, вместе с Джисоном. Он отключает защиту. Слышит внутри тихий щелчок — и впускает пламя в себя. Джисон же предпочитает не думать ни о чём. Он чувствует, как его тело горит, однако боль, которая должна охватывать его, больше ощущается как лёгкое дуновение ветра. Того самого ветра, который раздувает семена одуванчиков на лугах, даря им новую жизнь. Только вместо пушистых семян одуванчика от них останется лишь пепел. Продолжение следует…