Чёрный одуванчик

      — Я верил тебе!       Пронзительный крик разрезает воздух.       — Верни… — голос Сынмина срывается, и он снова пытается, выдавливая из себя слова, которые разъедают его изнутри. — Верни всё как было.       Крупный камень, подхваченный и брошенный его силой, проносится в сантиметре от виска Чонина. Тот даже не вздрагивает. Он стоит спиной к пропасти, и ветер треплет его чёрные волосы, словно уже готовясь унести.       — Прекрасное место для последнего разговора, — спокойно произносит Чонин.       Он медленными шагами делает небольшой круг вокруг собственной оси, осматривая вид, открывающийся с крыши.       — Я БЫЛ ТВОИМ ДРУГОМ! — опять вырывается неконтролируемый крик, хриплый, вырванный из самой глотки.       Ноги сами несут Сынмина вперёд по бетону крыши. В голове, оглушённой предательством, осталась только одна мысль, простая и ясная: узнать правду. И пусть она убьёт. Пусть.       А Чонин теперь не убегает. Он оттанцовывает. Лёгкий, почти небрежный шаг в сторону — и летящий обломок трубы врезается в парапет, рассыпаясь искрами. Ему не страшно. Страх был частью костюма, который он теперь сбросил. В его глазах осталось лишь любопытство. Ему действительно интересно, сможет ли Сынмин, такой нежный и ранимый, сделать ему хоть что-то.       — Я ВЕРИЛ ТЕБЕ КАК СЕБЕ! — горло Сынмина рвёт в клочья, но он не чувствует боли.       Всё тело горит от чувства, будто его душу вывернули наизнанку, посмеялись над ней и выбросили. Всё, что было между ними — доверительные разговоры в темноте, молчаливая поддержка, ощущение связанности одной целью — оказалось дешёвым спектаклем.       Чонин слышит его полные боли крики и просто смеётся. Тихим, чистым, искренним смехом человека, который наконец-то может не скрываться. Этот смех ранит Сынмина больнее любых камней.       — И что с того? — наконец отвечает Чонин, отступая к самому краю.       Под ним семь этажей одного из комплексов, в которые ему удалось заманить Сынмина, и тёмный, безразличный лес. Он специально отвёл его подальше от эпицентра главного боя. Специально уберёг от взрыва, который, непременно будет виден с такой высоты во всей красе.       — Вера — это твоя слабость.       Сынмин замирает. Его руки, сжатые в кулаки, дрожат. Он видит лицо Чонина, освещённое отблесками далёкого пожара. Того самого, старого, пугливого Чонина больше нет. Перед ним стоит хищник с довольной лисьей улыбкой.       — Твои родители… — произносит Сынмин на выдохе, и голос его становится тихим, почти детским. — Это тоже… было ложью?       Чонин перестаёт улыбаться. Его лицо на мгновение становится пустым, как заброшенная сцена. Родители… это было так давно.       — Нет. Это была правда. Мой брат действительно перерезал им глотки. А я… — он делает паузу, с наслаждением вспоминая, — …я нашёл его. И убил. Медленно, с большим вниманием к деталям.       У Сынмина от ужаса кожа покрывается мурашками. Чонин говорит это спокойно, как о погоде. А ведь он казался таким маленьким и беззащитным, таким скромным и одиноким. Сынмин видел в нём себя. А теперь видит лишь бездушного убийцу.       — Ты монстр, — шепчет Сынмин, не веря своим ушам.       — Я действую разумно, — парирует Чонин. — Ты думаешь, мир делится на чёрное и белое? На добрых и злых? Он грязно-серый. И я просто решил быть на той стороне, где больше силы.       Он делает шаг назад. Пятка нависает над пустотой в ожидании.       — Насилие порождает насилие. Это единственный честный закон. Всё остальное — сказки для таких, как ты.       — Мы могли тебе помочь! — выкрикивает Сынмин, и в его голосе прорывается отчаяние. — Если бы ты сказал… если бы попросил о помощи…       — Помощи? — Чонин искренне хохочет. — Помощь — это для жертв. Я не жертва. Я не боюсь больше. Ничего не боюсь.       Сынмин чувствует, как слёзы, наконец, прорываются наружу. Они текут по его грязному лицу, смывая серую пыль. Он не стыдится их. Это слёзы не по Чонину, а по призраку друга, которого никогда не существовало.       — И наша дружба?.. Это хоть что-то для тебя значило? ХОТЬ ЧТО-ТО?       Чонин смотрит на него долгим, неотрывным взглядом. На его лице исчезает улыбка, сходит насмешка. Остаётся что-то странное, почти человеческое, похожее на усталость.       — Ты был… интересным случаем, — говорит он наконец, и в его голосе впервые за весь разговор звучит что-то искреннее. — Ты пытался быть для меня светом. Это было… забавно наблюдать. Как ребёнок, верящий в монстра под кроватью. Все вы такие. Верите в добро. Верите в то, что каждый человек на него способен.       — Я ненавижу тебя, — тихо говорит Сынмин, и это правда. Но это не вся правда.       — Я знаю, — так же тихо отвечает Чонин с небольшой нотой сожаления. — Думаю… думаю в моей душе просто нет места для дружбы.       Он отводит взгляд, смотрит в ночное небо, окрашенное заревом пожара.       — И знаешь что самое смешное? Я почти… почти поверил, что могу быть другим. С тобой. И я рад, что мне удалось испытать это чувство. Пусть я на него и не способен. Как актёр, я искренне увлёкся этой доброй… жизнью.       Он поворачивается к пропасти спиной, раскидывает руки в стороны, как артист, готовящийся к поклону.       — Я думаю, что моя роль сыграна. И сыграна хорошо.       — Чонин, нет!       Чонин слышит крик Сынмина, но выбирает поддаться лёгкому дуновению ветра. Он не прыгает, просто ложится на нежный поток ветра, отправляясь в свободное падение. Силуэт растворяется в темноте, и только чёрные волосы развиваются в знак прощания.       И в этот миг время для Сынмина останавливается.       Стираются все мысли и вся боль, не остаётся и следа от чувства брошенности. Остаётся только рефлекс.       Руки взлетают вверх, и весь воздух вокруг сгущается, становится плотным, упругим, живым. Поток сильного ветра хватает падающее тело и с размаху, с невероятной силой впечатывает его в бетонную поверхность крыши.       Чонин едва стонет, то ли от боли, то ли от разочарования. Он не сопротивляется. Он просто лежит, глядя в задымленное небо, и с его губ срывается тихий, прерывистый смешок.       — Даже умереть не даёшь…       Сынмин набрасывается на него и хватает его за грудки куртки, трясёт, прижимает к холодному бетону, используя все свои физические силы.       — Ты не сбежишь! Ты не сбежишь от этого! От меня! Ты будешь смотреть мне в глаза и видеть, КОГО ты предал! Верни мне его! Верни мне моего Чонина!       Чонин смотрит на него. И в его глазах, наконец, гаснет насмешка.       — Его нет, Сынмин. Его никогда не было.       В этот момент на крышу вырываются Хёнджин и Кристофер. Они видят, как Сынмин, почти рыдающий, прижимающий к земле безумно улыбающегося Чонина. Хёнджин бросается вперёд, скидывает Сынмина с тела младшего, а сам переворачивает его лицом к полу, заламывая руки за спиной. Чонин не сопротивляется, даже не пытается выбраться.       Кристофер вскрывает кейс и достаёт оттуда шприц с прозрачной, чуть синеватой жидкостью. Хёнджин грубо оттягивает за волосы голову Чонина, обнажая шею. Кристофер без колебаний вонзает иглу. Выдавливает всё содержимое до капли.       И в этот самый миг откуда-то снизу, с улицы разносится свет. Это взрыв. Тот самый взрыв, на красоту которого привёл их посмотреть Чонин.       Яркость, затмевающая солнце. Грохот, вышибающий душу из тела. Ударная волна, от которой содрогается сама планета. Крыша уходит из-под ног, и они все падают на бетон. Над центральным корпусом в небо встаёт гриб из огня и чёрного, ядовитого дыма.       — Минхо… — успевает прошептать Сынмин, и его сердце разрывается уже от нового, свежего ужаса.       Хёнджин подползает к краю, видит ад. Видит, как рушится мир. И сквозь рёв огня, сквозь треск металла и вой сирен… он слышит это.       Мелодичный, беззаботный свист.       Он медленно оборачивается.       Чонин лежит на спине, прижатый Кристофером. Жидкость из шприца делает своё дело — его тело охватывают судороги, глаза закатываются. Но его губы… его губы сложены в свистке. Он свистит. Свистит свою насмешливую, весёлую мелодию, глядя в охваченное пламенем небо.       Феликс бежит, невзирая на боль и страх, нарастающие с каждым шагом.       Взрыв настигает их у самого порога мощным ударом, который валит с ног. Ослепительно-белый свет пронзителен, он на миг выжигает сетчатку. Феликс падает, ладони впиваются в острые осколки бетона. Боль приходит позже, проносясь по телу мелкой дрожью.       — Феликс!       Чанбин подбегает быстро. Руками он поднимает Феликса за плечи, и только после этого он видит окровавленные ладони, ссадины на нежной коже. Опять Феликс в крови. Опять. Он смахивает крупные осколки, его прикосновения нарочито грубы, потому что если он коснётся нежно — сломается. Сейчас не время для нежностей, как бы сильно не хотелось этого.       Пламя в разрушенном здании играется, но медленно угасает, словно кто-то специально сбавляет его силу. Его свет мерцает на лицах страшными танцующими бликами.       — Нам нужно уходить. Сейчас, — Чанбин говорит грубо, однако внутри он умоляет Вселенную, чтобы Феликс согласился. — Это чистая ловушка. Они выманивают тебя.       Феликса трясёт. Он пытается успокоить себя, но ничего не выходит. Он лишь сжимает руку Чанбина так крепко, что кости хрустят, и делает глубокий вдох, полный отравляющей пыли.       — Я понимаю твои опасения, — говорит Феликс тихо, но его голос удивительно ровен. — Ты думаешь, я не вижу ловушки. Думаешь, я иду на смерть из глупости или отчаяния.       — Феликс, я…       — Мне страшно, Чанбин, — перебивает он, не позволяя Чанбину вставить слова. — Я живу в этом страхе годами. Он выцарапан у меня внутри. Для тебя этот бой — первый бой в твоей жизни. Для меня — это норма. Я так устал. Я хочу, чтобы это кончилось.       Он говорит не о спасении. Чанбин понимает это, однако это нисколько не успокаивает. Феликс говорит о том, что готов пойти на всё, чтобы эта война закончилась именно сейчас, именно в этот самый миг. И цена, которую он готов заплатить, слишком велика для Чанбина, с нежностью держащего его за руку.       — Ликси, я просто… я не хочу, чтобы тебе причинили боль, — Чанбин с трудом выталкивает слова.       Все остальные — «я люблю тебя», «я не переживу твоей потери», «пожалуйста, останься живым» — застревают комом в горле, вновь несказанными, бесполезными.              — Мне уже не может быть больнее, — Феликс слабо улыбается. — Они убьют меня? Нет. Мёртвый я им не нужен. Если я сдамся, насилие прекратится. Я устал быть причиной. И если моя жизнь — это разменная монета за жизнь моих друзей, за твою жизнь… я хочу быть ею.       Чанбин хочет кричать. Хватать его, трясти, умолять, заковать в наручники и увезти подальше. Он видит решимость в чёрных глазах. Спокойную, бездонную, страшную решимость. Всё, чего хочет Чанбин, — просто быть рядом. Каждую секунду, каждое самое ужасное мгновение. Он не хочет, чтобы Феликс чувствовал себя одиноко даже на миг.       Потому что Феликс не одинок. По крайней мере, пока Чанбин рядом, он не позволит Феликсу оставаться одному.       Чанбин немеет. Все его чувства, висящие на кончике языка, проглатываются обратно, оставляя во рту вкус пепла и горечи.       — Помогите!       Душераздирающий крик прорезает тишину. Феликс срывается с места раньше, чем Чанбин успевает среагировать. Тот лишь стискивает челюсти до боли и бросается за ним, в центр почти полностью разрушенного здания.       Внутри они видят пустоту, воздух густой от пыли, которая ещё не осела. Где-то слышен скрип и глухие удары. Видимо, здание всё ещё рушится. Чанбин присматривается и видит под обломками здания окровавленные, опалённые огнём конечности.       — Стой, — хрипит Чанбин, но Феликс уже идёт вперёд, его силуэт растворяется в полумраке.       Феликс тоже видит их. Видит трупы, видит плоть и кости. Они не вызывают у него ни страха, ни чувства сожаления. Он видел достаточно много смертей. И в жизни и в собственных снах.       Они идут дальше и выходят на «площадь», созданную взрывом. Три этажа обрушились в один гигантский кратер, заваленный грудой переплетённых плит, арматуры, обломков мебели. Лунный свет, пробиваясь сквозь огромную дыру в крыше, падает сюда косыми, холодными колоннами.       И в центре этой бойни — пятно.       Круглое, почти идеально чистое от крупных обломков. Покрытое ровным, тонким слоем серо-белой пыли. Она лежит странно, не как строительная пыль — легко, воздушно, и в лунном свете её частицы мерцают тихим, призрачным сиянием, как микроскопические звёзды.       Феликс замирает.       Он чувствует, как его сердце колотится неестественно громко, вырываясь наружу, а ужас стекает каплями холодного пота по затылку.       Медленно, как лунатик, Феликс идёт к центру. Он присаживается на корточки, обхватив колени рукой. Его дрожащий от ужаса окровавленный палец протягивается к полу, долго не решаясь коснуться. Но всё же касается. Проводит по ещё тёплой поверхности.       Феликс чувствует, как изнутри вырывается истошный крик, который выходит наружу лишь ледяным выдохом.       Это не пыль. Она шелковистая на ощупь. Невесомая. Он подносит пальцы к полоске света и смотрит на сияние, на радужные переливы света.       Прах. Очищенный огнем до последней молекулы, лишённый формы и памяти.       — Опоздал, — шепчет он себе под нос так, что никто не слышит.       Чанбин видит, как спина Феликса замирает. Как он медленно поворачивается. Его лицо смертельно бледно, а единственная эмоция на нём — ужас, от которого стынет кровь. Глаза широко открыты, и в них отражается лунный свет и мерцание странного пепла. Феликс опускает руку, смотрит на прилипшие к коже мерцающие частицы, потом снова опускает взгляд на круг.       Он молится, чтобы всё оказалось лишь миражём.       — Что… что это? — голос Чанбина звучит глухо, как из другого помещения.       Феликс не отвечает. Он начинает медленно кружиться на месте, его взгляд скользит по периметру этого странно чистого круга, отрицая, отрицая, отрицая. Его голова мелко мотается.       — Нет… — тихо, почти неслышно срывается с его уст. — Нет, нет, нет…       Когда осознание накрывает Феликса с головой, он перестаёт дышать. Ледяная волна прокатывается по его спине. Минхо. Джисон. Их не стало. От них не осталось ничего. Только этот тихий, светящийся пепел, смешанный в неразделимую единую пыль. Они сгорели вместе. Минхо знал, что не сможет удержать огонь, который размножится от взрыва, знал, что не сможет огородить Джисона. Знал, поэтому сжёг их обоих. Дотла.       — ПОМОГИ! — крик прямо рядом возвращает жестокую реальность.       Из-под груды плит торчит человеческая рука, пальцы судорожно царапают бетон. Чуть заторможенно Феликс поворачивается на звук. Они вдвоём подбегают, и Чанбин, с рыком впивается пальцами в край бетонной плиты. Мышцы наливаются свинцом, сухожилия натягиваются струнами. С нечеловеческим усилием он отшвыривает глыбу в сторону.       Под ней они видят то, что совсем недавно ещё можно было назвать человеком. Обугленный, оплавленный силуэт. Кожа свисает чёрными лоскутами. Видны рёбра, обнажённые и почерневшие. И лишь глаза говорят о том, что это что-то ещё живо. Они смотрят на Чанбина, смотрят на Феликса, полные невыносимой муки и вопросов.       — Так… не должно быть… — шепчет Феликс. — Его не спасти. Никого не спасти.       Его взгляд вновь прилипает к центру зала. К пятну сияющего праха. Он просто разворачивается и уходит. Оставляет ещё живого человека умирать в одиночестве.       — Феликс!       Чанбин не может поверить. Но он видит: Феликс дошёл до своего предела. Он не будет никого спасать. Он не будет делать ничего. Лишь ждать, пока смерть заберёт и его.       Он возвращается к кругу. Стоит на его краю.       — Прах, — говорит Феликс на выдохе, и слово зависает в тишине эхом.       — Чей? — вырывается у Чанбина, хотя догадки уже и давят на него.       Феликс медленно поворачивается. Он не смотрит на Чанбина. Он смотрит сквозь него. Его рука прижимается к груди, к тому месту, где сердце.       — Их, — дрожащий шёпот врезается Чанбину в сердце. — Их прах.       — Это они организовали взрыв? — спрашивает Чанбин, и Феликс сдержанно кивает. — Мне жаль. Мне правда очень жаль, Ликси.       — Они… — на выдохе произносит, замирая. — Они — последнее, что напоминало мне о доме. И теперь… теперь и их у меня нет. Мы опоздали, хён. Мы опоздали.       И с этим признанием что-то ломается внутри Феликса. Не тихо, а с почти слышимым внутренним хрустом. Он падает на колени и медленно, как под грузом невидимых плит, склоняется вперёд, пока лоб не коснётся холодного пола, покрытого их прахом. Его плечи не трясутся от рыданий. Он замирает. Только прерывистые, хриплые всхлипы выдают, что он ещё жив, что он ещё чувствует.       Его ладонь, окровавленная и в прахе, медленно, с бесконечной нежностью, поглаживает пол. Он размазывает этот сияющий пепел, смешивает его со своей кровью, как будто пытается вобрать их в себя, дать им хоть какую-то форму, хоть какое-то последнее пристанище.       Чанбин стоит в двух шагах. Каждая клетка его тела кричит, чтобы он подошёл, обнял, оттащил, защитил. Но он не смеет. Он смотрит издалека, боясь, что сделает лишь хуже, если подойдёт.       И он просто ждёт. Ждёт, пока Феликс не закончит прощаться.       Дрожание плеч прекращается. И лишь тогда Чанбин осмеливается сделать шаг к Феликсу.       — Ликси, пойдём, нужно найти остальных… — но Феликс не отвечает. — Милый…       Вдруг Чанбин чувствует тупой удар по рёбрам. Воздух вырывает из лёгких с хриплым стоном. Чанбин отлетает, а мир превращается в карусель из тёмного бетона и вспышек боли. Он рушится на пол с глухим стуком, и только лёжа на холодном полу, сквозь шум в ушах, слышит тихий, зловещий хруст внутри себя. Ребра.       — Феликс! — кричит в панике Чанбин.       Он отталкивается локтем, пытаясь встать, и тут же врезается головой во что-то живое и неподатливое. Сплетение древесных корней и побегов, неестественно толстых и гладких, не дают ему даже выпрямится. Они обвивают пространство вокруг него, создавая клетку, и продолжают расти, шипя, с лёгким влажным хрустом впиваясь в бетон.       Сквозь решётку из стеблей он видит, как со спины к его Феликсу подходит фигура в идеально сидящем костюме. Пак Джинён. Без суеты, с холодной уверенностью он приближается к лежащему Феликсу. Он делает короткий жест, отправляя своего помощника, того самого, что создал клетку, и тот растворяется в темноте, вероятно, преследуя новую цель.       Вероятно, остальных членов Чёрного одуванчика.       — Рад, что мы наконец встретились спустя столько лет погони, — голос Джинёна звучит гладко, даже немного успокаивающе.       Чанбин вцепляется в скользкие прутья, пытается их разорвать. Кожа на ладонях тут же расползается, выпуская кровь. Острая боль пронзает его, но она ничто по сравнению с леденящим ужасом в груди. Он не может до него дотянуться, он не может его остановить.       — Ублюдок! — его крик срывается в хрип. — Отойди от него! Не смей и пальцем его касаться!       Джинён лишь слегка поворачивает голову, будто слышит писк назойливого комара. Его внимание приковано к фигуре на полу.       — Не знал, что у тебя есть такие… темпераментные поклонники, Феликс, — он усмехается уголком рта. — Не упростить ли нам диалог? Одно движение — и он перестаёт шуметь.       Феликс вздрагивает, словно выходит из глубокого транса. Медленно, с трудом, он приподнимается на затекших руках. Его взгляд, мутный от слёз и горя, утыкается в дорогие кожаные туфли, и медленно поднимается вверх, с трудом доползая до лица человека, принёсшего в его жизнь так много боли.       Чанбин готов кричать от того, насколько Феликс выглядит сломленным, униженным, растоптанным о землю.       Джинён присаживается на корточки, становясь с Феликсом на один уровень. Его движение неестественно плавны, аристократичны. Он протягивает руку и пальцами вкрадывается в волосы Феликса. Словно осматривает свой улов.       — Отпусти, — шепчет Феликс, кивая в сторону Чанбина, бьющегося о клетку из последних сил. — Отпусти его. Тогда я пойду с тобой.       — Боюсь, если отпущу его, то он тебя со мной не отпустит, — Джинён усмехается. — Я и сам был таким же. В период войны. Также умолял не трогать её. А потом плакал над её трупом. Он просто не понимает, что я не собираюсь убивать тебя.       Феликс поднимает взгляд, встречаясь глазами с Чанбином. В этом взгляде нет страха за себя, только отчаяние и одна лишь просьба: «Беги». Феликс чувствует боль, физическую боль от вида окровавленных рук Чанбина, которые он сейчас не может исцелить.       — Более того, — продолжает Джинён, и голос его становится ещё более интимным. — Я позволю тебе спасти друзей.       Слова зависают в воздухе, как ядовитый газ. Феликс замирает. Его брови дрожат.       — Как?       — Ты, мой милый юный мальчик…       — Убери от него свои руки! — кричит Чанбин, когда видит, как Джинён касается тыльной стороной ладони лица Феликса. — Клянусь, я уничтожу тебя!       — … ты совсем не знаешь, на что ты способен, — Джинён абсолютно игнорирует его, глядя только в глаза Феликсу. — Я уверен, что ты знаешь про баланс жизни и смерти. Поэтому, когда ты кого-то лечишь твои волосы седеют: ты отдаёшь свою жизненную энергию.       — И? — нетерпеливо спрашивает Феликс, видя краем глаза, как Чанбин роется в собственной одежде в поисках пистолета.       Но всякая медаль имеет две стороны. Если ты можешь отдавать… значит, можешь и забирать.       Мысль, чудовищная и запретная, падает в сознание Феликса, как камень в стоячую воду, и идут круги. Его глаза расширяются.       — То есть… — он шепчет, и в этом шёпоте зарождается отчаянный, безумный росток надежды. — Если я заберу жизненную энергию у других людей, то смогу возродить Минхо и Джисона? — и во взгляде появляется надежда.       Джинён мягко кивает и губы его расплываются в улыбке.       Ведь Джинёну необходимо, чтобы Феликс начал убивать. Только так Феликс сможет оживить Эмми. Только так Феликс будет ему полезен. А такой Феликс, слабый и жалкий, неспособный забрать чью-то жизнь, — это лишь мусор. Бесполезный мусор.       — И мне нужно всего две жизни? — уточняет Феликс.       — Да, — вновь кивает Джинён. — Можешь убить того бедолагу, чтобы не мучился, — указывает в сторону молящего о помощи обугленного полутрупа. — И того парня в клетке. Уж очень он меня бесит.       Феликс замирает. Весь его внутренний мир, построенный на «не навреди», даёт трещину. Он снова смотрит на Чанбина. Тот, измученный, наконец находит в кармане пистолет. Его руки дрожат, но ствол направлен прямо в Джинёна. В его глазах горит одна мысль, которую Феликс читает без труда.       «Убиваю. Сейчас же убиваю»       — Не надо, — выдыхает Феликс, качая головой.       Слёзы снова навертываются ему на глаза, но теперь это слёзы прощания с собой, с тем, кем он был.       — Чанбин… прошу. Останься таким же светлым, каким ты всегда был для меня.       — Правильный выбор, дорогой мой! — Джинён смеётся, низко и удовлетворённо. — Всего один шаг. Одна чужая жизнь — и ты возвращаешь тех, кто тебе действительно дорог.       Чанбин видит, как в глазах Феликса что-то окончательно гаснет и заменяется холодным, незнакомым блеском. Его собственная душа теряется в леденящем ужасе. Он видит глаза Феликса, полные немой печали. Его голова медленно качается из стороны в сторону, словно взвешивая все «за» и «против».       — Ты не сделаешь этого, — шепчет он, но Чанбину и не нужно слышать, он читает по губам. — Ты выше этого.       И Феликс едва заметно улыбается. Это самая страшная улыбка, которую Чанбин видел в жизни. Улыбка принятого решения. Улыбка человека, переступающего через свою суть. Феликс действительно готов убить. Феликс готов переступить через себя и растоптать всю свою веру.       — Нет… — слетает с губ Чанбина.       Он не позволит Чанбину пачкать руки в крови.       — Ну что, малыш? Встаём? — Джинён протягивает руку, открывает перед Феликсом ладонь, которая решила судьбы сотен людей.       Феликс смотрит на эту руку. Потом на свои пальцы. Медленно, будто под водой, он протягивает свою руку и касается ладони Джинёна.       Контакт. Большего не надо.       В ту же миллисекунду Джинён замирает. Его уверенная, насмешливая маска на лице дрожит, сменяясь на мгновение чистым, животным непониманием.       Феликс не просто касается его. Он чувствует пульс, дыхание, рост клеток чужого тела. Его сознание, его дар, как миллионы щупалец, пронзают плоть, нервы, врываются в самую сердцевину биологического существования Джинёна. Он чувствует каждый удар его сердца — и тут же начинает диктовать ему новый ритм. Медленнее. Ещё медленнее. Он видит каждую клетку лёгких — и мягко, нежно начинает сжимать их, выталкивая жизнь.       — Феликс… — ахает Чанбин, видя, как по руке Феликса, от кончиков пальцев вверх, ползёт вязкая чернота.       Не грязь. Не тень. Сама жизнь, материализовавшаяся под кожей.              Феликс не хотел убивать. Феликс никогда не мог себе позволить и мысли об убийстве. Однако сейчас Чанбин видит, как его маленький нежный комок добра приносит смерть человеку, совершенно этого не ожидавшему.       — Это не месть, — тихо говорит Феликс, глядя в широко открытые, медленно стекленеющие глаза Джинёна. — Я просто прошу остановиться.       Он чувствует, как чуждая, тёмная, мощная энергия вливается в него. Волосы на его голове шевелятся, растут, темнеют, становясь густыми и тяжелыми. Чернота на руках поднимается до локтей, оставляя кожу непорочно чистой, но цвета ночного неба без звёзд. Ссадины и раны затягиваются, не оставляя и следа. Он полон. Чудовищно полон чужой жизнью.       Будто в состоянии алкогольного опьянения, только вместо спирта — жизнь.       Тело Пак Джинёна, титана, призрака, кошмара, бесшумно оседает на пол, как пустой костюм.       Феликс замирает, чувствуя, как Джинён теперь живёт внутри него. Он чувствует его жизнь внутри себя. Он слышит его мысли, слышит его смех, видит его безумный взгляд внутри себя. Феликс не просто убил его. Он забрал его душу, забрал его жизнь и теперь хранит его внутри себя, словно он — сосуд.       «Браво! Никогда не думал, что в тебе таится такая… прелесть!» — голос Джинёна звучит где-то внутри, ясный и насмешливый. Он оглушает. «Но теперь вопрос, мальчик: сможешь ли ты жить с этим? С тем, что теперь часть меня — в тебе? Я буду в твоих снах. В каждом кошмаре. Напомню, кто ты теперь».       — Нет… — стонет Феликс, хватаясь за голову, пытаясь заглушить этот голос, раздирающий изнутри.       «А знаешь, сколько жизней я забрал за эти годы? Твою семью. Семьи твоих друзей. Они все тут, со мной. И теперь — с тобой. Мы будем долгими ночами… беседовать».       — Феликс! — кричит Чанбин, сдирая в кровь уже не только кожу, но и плоть с костяшек. — Выпусти меня! Пожалуйста...       Он хочет быть рядом. Он безумно хочет обнять его, прижать к себе и укачать, напевая успокаивающую мелодию.       — Феликс!       Феликс поднимает на него взгляд. Его глаза, полные ужаса и чужих голосов, встречаются с глазами Чанбина — единственным островком реальности, любви, света в этом хаосе. Мысли в голове путаются, но при виде Чанбина они словно встают в строй. Эти глаза. Глаза, полные безвозмездной любви. Феликс действительно восхищается Чанбином. Его добротой, его уютом, его умением поддержать так, как не может никто другой.       И голос Джинёна внутри затихает, когда Чанбин смотрит ему в глаза.       — Феликс, милый, подойди ко мне…       — Я убил его, — еле слышно отвечает Феликс, сам не веря в свои слова. — Я действительно убил его.       — И ты герой! — тараторит Чанбин, сходя с ума от беспомощности. — Ты спас нас всех! Ты смелый, ты…       — Убийца, — перебивает его Феликс тихо. — Убийство — удел слабаков. Я — слабак. Я просто не смог найти другого пути.       Чанбин чувствует, что Феликс потерян. Он потерян в собственных мыслях.       Феликс молча поднимается и смотрит на свои чёрные руки, потом на сияющий прах на полу. И вдруг озарение, яркое и страшное, освещает его изнутри.       Феликс очень красивый. Чанбин рад, что он выжил. Но его лицо меняется. На нем появляется едва уловимая улыбка. Однако он не идёт к Чанбину и уж тем более не собирается его освобождать. Его освободят потом. Обязательно освободят. Но Феликс не достоин даже волоса с его головы. Феликс грязный. Феликс испачкан в крови. Отныне Феликс убийца.       «Какого это? Какого это забирать то, что тебе не принадлежит? Какого это забрать чью-то жизнь?» — вновь раздаётся голос внутри.       — Я не собираюсь оставлять её себе, — шепчет Феликс. — Ведь нужно две жизни взамен на Минхо и Джисона.       Феликс вдруг сияет изнутри так ярко, словно нашёл алмаз.       — Я забрал одну жизнь. Итого, у меня их сейчас две, верно? — с едва различимой улыбкой спрашивает Феликс. — Должно получиться.       Чанбину становится леденяще холодно. Он понимает. Понимает, что Феликс говорит о своей жизни.       — Нет, Феликс! — но он игнорирует сиплый крик Чанбина. — Феликс…       Слова бессмысленны — Феликс их уже не слышит. Он заперт в своих же мыслях, в своей ужасающей идее.       Его черные веснушки, его длинные волосы, его черные по локоть руки — Чанбин готов принять их. Чанбин готов принять то, что Феликс убил. Чанбин хочет, хочет быть рядом, хочет обнять, успокоить, отговорить.       Чанбин окровавленными руками вновь вцепляется в прутья и теперь пытается вырвать их с корнем. Он бьётся, кричит что-то невнятное, видя, как руки Феликса постепенно принимают привычный, человеческий цвет, а седина вновь ползёт вниз по отросшим здоровым волосам. Прошу, не надо. Прошу, не оставляй меня. Прошу, выпусти меня. Умоляю…       — Две жизни вместо одной моей, — произносит дрожащим голосом Феликс.       Он смотрит на Чанбина, который мотает головой. Он смотрит, прощаясь.       — Ликси, — Чанбин мотает головой.       Он пытается вырваться, но лишь пуще сдирает кожу. Тело болит невероятно, но Чанбину плевать. Прямо сейчас перед ним стоит Феликс, его любимый, его нежный, его ранимый Феликс. И прямо сейчас Феликс собирается убить себя.       — Я могу спасти их… — с невинной радостью произносит Феликс. — И никто больше не умрёт из-за меня.       — Феликс! — кричит Чанбин, брыкаясь от безысходности, как собака на цепи.       Словно на его хозяина напал бандит, и он — единственный, кто может спасти.       — Бинни, — шепчет Феликс.       И на его лице расцветает улыбка, совершенно искренняя и светлая. Она убивает Чанбина, убивает изнутри, заставляя лишь выть в пустоту.       — Спасибо тебе за всё.       Феликс поднимает руки вверх, делая глубокий вдох. Свет пронизывает его изнутри, убирая чёрные следы с рук окончательно, выжигая яркими лучами веснушки на лице.       Чанбину удаётся разорвать одну ветвь, однако пространство всё ещё недостаточно, чтобы выбраться. Он склоняется, пытается проползти в узкое отверстие, однако в районе рёбер разрастается боль от перелома. Остаётся лишь дальше разрывать клетку. И смотреть.       Кружащийся прах поднимается с пола, завихряясь в последнем танце. И Феликс светится, как самая яркая звезда, смотря на Чанбина в последний раз.       Пепел и прах сгущаются, покрываются огнём, который их и сотворил. Они образуют сначала одну большую фигуру, затем она делится на две. Кружащиеся частицы сливаются, окончательно формируя фигуры двух людей, которые обнимаются.       Феликс смотрит на них. И глаза его сияют. Минхо и Джисон.       Он видит их.       Они живы.       А он…       Чанбин сдирает кожу с рук, ломая себе большой палец, и вырывается из узлов, кидаясь к белоснежному телу Феликса, медленно опускающемуся на пол.       Ему плевать на оживающих Джисона и Минхо. Ему плевать на сломанные рёбра, на сломанный палец и содранную до мяса кожу на собственных руках.       Феликс падает ему прямо на руки.       Сияющий. С длинными поседевшими волосами, чуть завивающимися на плечах. С яркими, как солнце в жаркий летний день, веснушками.       Руки у Чанбина трясутся. Он смотрит на худое, безжизненное тело, на синяки под глазами, на щёки и нос, покрытые веснушками. На покусанные в попытке найти выход губы. Он останавливает взгляд на закрытых глазах Феликса, надеясь, что тот их откроет. Надеясь, что он жив. Однако тело лежит в его руках совершенно неподвижно, словно кукла.       — Ликси… — шепчет Чанбин. — Я ведь так и не сказал тебе…       И как же Чанбин себя ненавидит за то, что не сказал ему. За свою глупую мысль «о чувствах потом». По телу проносится волна боли. Не от полученных травм, нет.       Чанбину физически больно думать о том, что Феликс больше никогда не посмотрит на него. Никогда не улыбнётся, не обнимет его в ответ.       — Ликси, проснись…       Теперь у них нет никакого «потом». Есть только несбывшееся «тогда».       И непроизнесённые слова, застывшие во времени и давящие на Чанбина так, что он не может встать.       Он прижимает охладевшее, хрупкое тело к своей груди, пытаясь его согреть.       — Ликси… — шепчет Чанбин, качая его на руках, словно убаюкивая. — Мой маленький храбрый Ликси…       Чанбин не чувствует тёплое касание на своём плече. Чанбин не видит смутный силуэт Джисона, который медленно подходит сбоку.       Он смотрит лишь на Феликса. И ждёт.       Ждёт, пока тот откроет глаза.       — Проснись… — стонет жалобно, склоняясь над телом, утыкаясь носом в его шею, вдыхая запах его кожи. — Я люблю тебя… вернись… вернись ко мне, Ликси.       Минхо гладит Чанбина по спине, обмениваясь с Джисоном тяжелым взглядом. Их сердца вновь бьются. Однако они не могут радоваться этому, зная, какую цену пришлось заплатить за их жизни. Джисон чувствует жгучую боль где-то в груди. Он сжимает губы, чтобы унять её хотя бы немного.       — Мой милый, храбрый Ликси…       Продолжение следует…