Когда он смотрит так (18+)

Самым хорошим в этой истории было то, что судьба не стала долго держать Джисона в неведении и не дала ему выставить себя не только легкодоступным и беспринципным преподавателем, но и полным идиотом, который поверил словам лихого альфача и принял его жажду удовлетворения страсти и самолюбия за настоящие чувства. Уже на следующий день всё встало на свои, пусть и ужасные — но места. После первой пары Джисону понадобилось в уборную. Преподавательский туалет был на первом этаже, а Хан был на третьем — на финансовом факультете, где у него была следующая пара. Он никогда не относился презрительно к студенческим уборным, так как только привыкал к своему статусу преподавателя. Поэтому он, недолго думая, пошёл туда. Там Хан успел плеснуть себе на лицо воды, потому что не выспался, пытаясь ночью осмыслить произошедшее и ответить на два не очень корейских, но очень актуальных вопроса: кто виноват? и что делать? Насчёт виноватых он решил быстро: кто старше, того и тапки. И этими мысленными тапками он избил себя до мысленной смерти. Потому что ему не было оправданий. Ну, а второй вопрос… Это было сложнее. Но то, что надо было как минимум поговорить с Минхо и выяснить, что он сам-то думает по этому поводу, — это было явно. Джисон остаток ночи придумывал слова для этого разговора, слова, которые помогут ему понять, насколько всё было серьёзным, насколько всё было настоящим. Ведь слово «любимый», которое на повторе крутилось в его голове, оно же не могло быть… случайным. Джисон никогда бы такое не сказал просто так! Поэтому, конечно, слова для этого важного разговора нужны были самые простые и понятные. И он почти всё придумал. И даже пару раз прокрутил в голове два варианта возможного диалога с альфой. И вроде выходило неплохо. Естественно, такая подготовка не осталась безнаказанной. Судьба мстительно сказала «ну-ну» и запихнула его в кабинку студенческого туалета, куда через пару минут зашли три омеги — как раз с курса Минхо. Они продолжали ранее начатый разговор, и Джисон, который вдруг смутился, замер, невольно прислушиваясь. — …подло, понимаете? — Это был голос милого белокурого Юнсока, негласного любимчика Хана на этом потоке. — И я считаю, что мы должны его предупредить! — Ты спятил? — возмущённо, капризным тоном сказал второй, красавчик всея университета Ли Джиён. — Хочешь пойти против Минхо? Мой братец таких вещей не прощает, знаешь ли! У Джисона тревожно забилось сердце. Нет, он знал, что Джиён — какой-то там дальний родственник, четвероюродный что ли брат Минхо, но само упоминание об этом… альфе, да ещё и в таком контексте заставило его болезненно поморщиться от того, как вдруг заныло в груди. Парни, видимо, закурили, потому что по уборной поплыл тревожный запах тонких омежьих сигарет. — Твой братец — мерзавец! — резко продолжил разговор Юнсок. — И ты это знаешь не хуже моего! — Тише, тише, Юни, прошу, — недовольно сказал третий, тихий и спокойный Лиюн. — Что за вопли? Да и какое тебе дело до преподавателя Хана? Или правду говорят, что ты в него влюблён? — Голос омеги стал насмешливым. Джисон судорожно глотнул воздуха и закрыл себе рот ладонями, чтобы его невольные хриплые вдохи не услышали за дверьми кабинки. — Неправда, — не очень уверенно сказал Юнсок. — Он ведь тоже омега. Как я могу… — Ой, брось, когда и кому это мешало? — небрежно сказал Джиён. — Да и тем лучше. Скоро нашему Хани нужно будет очень серьёзное утешение. — Я не позволю! — упрямо ответил ему Юнсок. — Я сегодня же всё ему расскажу. Он должен знать… — Юни, это неразумно, — нетерпеливо прервал его Джиён. — Знаешь, что должен будет делать Минхо, если проиграет? Он должен будет пойти к начальнику общаги и вызваться волонтёром чистить туалеты на этаже нашего фака! Три месяца, Юни! Три месяца! Ты вообще Минхо представляешь чистящим туалеты? — Так ему и надо будет! — зло ответил Юнсок. — Тварь. Преподаватель Хан ведь… он почти в него влюбился… Это же видно. — Влюбился? Ты сдурел? — изумлённо переспросил Лиюн. — С чего ты взял? Он постоянно огрызается на Минхо, волком на него смотрит. Какое влюбился? У нас ставки пятьдесят на пятьдесят уже, хотя в начале семестра, когда они спорили с Мином, было девяносто к десяти на то, что Ли его завалит. — Я не позволю, как хотите, — твёрдо повторил Юнсок. — Это мерзость. Жаль, что я только вчера узнал… — Поэтому тебе и не сказали, такому принципиальному, — презрительно заметил Джиён. — Попробуешь встать на пути у Минхо — займёшь место Хани. И не добровольно. Знаешь же, какие о братце слухи ходят? — Я вот удивляюсь, почему преподаватель Хан не послал его сразу, даже на допы с ним согласился. Неужели не боится, неужели не понимает, с кем связывается? — задумчиво сказал Лиюн. — Он же не с нашего факультета. У него кафедра на истфаке, — с горечью ответил ему Юнсок. — Да и не похож он на того, кто сплетни о студентах собирает. — Ну, о Минхо — это не сплетни. Он впрямь в свою постель затащить любого может с одного разговора. Это проверено неоднократно, — с какой-то туповатой гордостью сказал Джиён. — Ну, и чего он тогда со студентов на преподавателя-то переключился? — с тоской в голосе спросил Юнсок. — Его Мин на слабо взял, — усмехнулся Лиюн. — Это после самого первого семинара было. Брр… До сих пор мороз по коже от воспоминаний о том, как нас тогда поимели. Помните? — «И если вы не в силах выучить историю собственной страны, то вам нечего делать поблизости от её денег, господа не-дай-бог-будущие-финансисты!» — явно передразнивая Джисона, пафосно произнёс Джиён. «Похоже, — пронеслось в голове у Джисона. — Запомнили. Ай да я…» Всё это время он пытался не упасть, белыми от напряжения пальцами держась за стенку и опираясь на унитаз. Тошнота подкатывала к горлу, в носу отчаянно щипало, слёзы туманили глаза, а душевная боль — разум. Но он продолжал стоять и слушать, хотя колени дрожали и голова чуть кружилась. Омеги между тем отсмеялись на шутку Джиёна, а Лиюн продолжил: — Вот-вот. Ну, адекватные-то понимали, что он прав, наш Хан Джисон-щи. А вот Мин и его компашка… Они там все неуды похватали, и Минхо, кстати. Все были злые. Ну, Мин и ляпнул, что надо бы ответить любезностью на любезность: препод поимел весь курс, надо бы поиметь его. Минхо сначала связываться не хотел, но потом они стали его все вместе уламывать. Он и согласился. Они ему дали неограниченный срок — но до конца года. Понимали, что наш господин Хан — твёрдый орешек. Это что-то типа дани уважения. Вот так. — Да уж, уважение, — насмешливо сказал Джиён. — Все очень ждут видео с тем, как Минхо его уважит. Я бы тоже посмотрел. Бедное сердце Джисона, которое и так колотилось на пределе своих возможностей, сделало дикий кульбит и оказалось где-то в горле, раздирая его отчаянием. В голове очень чётко встала картинка: ноут Минхо, который в порыве страсти Джисон несколько раз задел рукой. Он стоял так, что на видео, которое альфа, видимо, записывал, будет очень хорошо видно, как нравилось Хану всё, что творил с ним вчера Минхо. Может, ниже пояса там и не будет видно ничего, но вот лицо Джисона, его обкусанные в кровь губы и закатывающиеся глаза, его залитая красным шея, которую он сегодня так тщательно замазывал тональником, а потом, плюнув на это бесполезное дело, просто затянул на ней шарфик, — всё это будет видно очень даже хорошо. Ни у кого и сомнения не останется, что уважил препода Минхо по полной программе. А уж если со звуком… Джисон не выдержал и опустился на сиденье, сжимая себе горло и прикрывая рукой глаза. Потому что даже здесь, где его вроде как никто не видел, он чувствовал жгучий, всепоглощающий стыд. Его поймали и растоптали. Его разложили и поимели, как дешёвку, на спор. Его унизят ещё страшнее, рассказав и показав всем, каков он, когда ему хорошо до слёз и крика. Его высмеют и сделают игрушкой для мокрых фантазий малолеток-альфачей. Как же… это случилось?.. За что?.. — Вы же понимаете, что это неправильно! Мы же все омеги! Этим альфам… мы можем противостоять им только все вместе! — умоляюще говорил между тем Юнсок. — А если бы с вами так? А если бы вас так? Мы должны вмешаться! — Мы никому ничего не должны, Юни, — холодно ответил ему Джиён. — Он преподаватель. Если он поддастся и переспит со своим студентом, то что можно будет о нём таком сказать? Разве это будет не аморально? — Ты сам-то в это веришь? — в тихом бешенстве прошипел Юнсок. — Ты же знаешь своего кобеля-братца! Он настоящий дьявол! Мне ли тебе рассказывать, Джиён? Давно ли ты успокоился после его… приставаний? — Ты имел в виду «после того как он тебя трахнул»? — холодно уточнил Джиён. — Трахается он классно. И все знают, что мы переспали. Я и не скрывал, так что чего мяться? Я сам виноват, что повёлся. — Ой, нам-то не заливай. Повёлся, — насмешливо сказал Лиюн. — Ты на него сам вешался так, что он просто однажды, видимо, убежать от тебя не успел. Кто там кого трахнул — вопрос. На несколько секунд они замолкли. А потом Джиён резко сплюнул и ледяным тоном сказал: — Да пошли вы. — И вышел, хлопнув дверью. Двое ещё помолчали. — Но… как же быть с преподавателем Ханом? — робко и тоскливо спросил Юнсок. — Пусть сам выпутывается, — нервно ответил Лиюн. — Не моё дело. И лучше бы, чтобы ты его и своим не делал, поверь. Пойдём, через десять минут его пара. Посмотришь на своего милого. — Да иди ты… — Эх, все-то меня сегодня посылают… Они вышли. Хан опустил руки и из его освобождённого горла вырвался горестный, жалкий стон, закончившийся дрожащим всхлипом. Больно. Было не просто больно. Было страшно больно. У Хана тряслись руки и губы, он не мог сосредоточиться ни на чём, в голове вертелось только одно: «Он погубил меня… Он убил меня… Он меня уничтожил… Мне конец…» И ещё мелькали слова «десять минут». Десять минут… Через десять минут ему надо будет войти в аудиторию, наполненную людьми, которые всё это время, несколько месяцев смотрели на него, как на мышь в клетке: станет она обедом у их кота или нет. Они улыбались ему, смеялись вместе с ним, задавали вопросы и, открыв рот, слушали его слова, кивали, одобрительно или возмущённо гудели… Он думал, что нашёл к ним подход. Он думал, что они привыкли к нему, уважают его, а может, даже полюбили его как строгого, но справедливого преподавателя, но они, затаив дыхание, наблюдали, как изводит его своим взглядом Ли Минхо и болели за однокурсника. Девяносто к десяти. Они обсуждали Хана, обмусоливали его имя в контексте того, даст он или не даст своему студенту. А он отчаянно пытался найти им интересный материал, чтобы лекции для них, кому история была не очень нужна, были занимательными и доступными. Он думал, что они ценят его, потому что видел отклик в их глазах. Он видел… он думал… Наивный придурок. Великовозрастный идиот. Аморальное чудовище, развратник, который лёг под своего студента, как только тот стал понастойчивей. Боже… Да он полностью заслужил то, что сделал и ещё сделает с ним Минхо! Девять минут… Минхо… Красивый юноша с кошачьими глазами и пронзительным взглядом. Мальчик, который решил поиграть в очень взрослую игру — и сломал свою игрушку. Правда, игрушка и должна быть сломана — в этом была суть игры. Что же… Отлично всё вышло, Ли Минхо. Ты выиграл. И драить туалеты по-прежнему будет уборщик. Интересно, что именно он выиграл. Ну, что бы там ни было, скоро он это получит. Восемь минут… Хану надо встать. Сдохнуть здесь, в этом туалете, от разрыва сердца или задохнувшись собственным горем, будет уже слишком. Надо вставать, Сонни, надо вставать. И идти в деканат, писать заявление по собственному, пока его не попёрли с выговором за аморальное поведение. А когда Минхо выложит то, что снял, так и будет. Даже если он покажет кому-то, скинет одному, тому же Мину, чтобы доказать свою победу над слабовольным преподом, об этой записи станет известно всем. Это Хан понимал. Шила в мешке не утаишь. Особенно, если этот мешок — сеть, а шило — горячее видео. Семь минут… Он спустился на свой, истфака, этаж и на негнущихся ногах пошёл на кафедру. — Боже, Джисон-щи, что случилось? — встретил его изумлённым возгласом коллега, симпатичный бета Ким Минсок. — На тебе лица нет! Тебе немедленно надо домой! Посмотри на себя! — Мне… в деканат, — промямлил Джисон, пытаясь найти бумагу и ручку на своём столе. — Никакого деканата! — решительно сказал Минсок и положил руку ему на плечо. — Немедленно на такси и домой! Кто там у тебя сейчас? — Он заглянул в общее расписание, висевшее на стене. — Ммм… Бизнес? Ну, перебьются. Скажем, что ты заболел. Собирайся! Пять минут… Смотря на то, как Минсок суетится, собирая его, натягивая на него пальто, вызывая ему такси, Джисон думал о том, как отреагирует этот бодрый и добродушный бета на известие о том, как низко пал Хан. Что почувствует? Презрение? Гнев на коллегу, опозорившего профессию? Разочарование? Брезгливость? Всё вместе — и будет прав? Хан покорно принял доброту Минсока — когда теперь придётся снова принимать заботу коллеги? — и поехал домой. …Одна минута… — Ребята, преподавателю Хану стало внезапно плохо, так что у вас пары не будет. Можете оставаться в этой аудитории до конца… — Преподаватель Ким, могу я выйти? — Да, конечно, студент Ли. Итак, вы можете оставаться в этой аудитории до перерыва, а потом идти по расписанию… Минхо постучал в дверь его комнаты где-то через час после того, как Джисон в неё вошёл. В это время он лежал на постели, прямо на покрывале, и пытался решить, что делать дальше. Перспективы были не радужными. Он бы должен был обдумывать, куда податься теперь, как можно сохранить хоть какие-то остатки карьеры, чем зарабатывать на жизнь, но не мог. Перед его глазами всё время стояли светящиеся нежностью глаза Ли. «Я никуда теперь тебя не отпущу, понимаешь… Любимый…» — говорил этот Минхо в его голове. И последнее слово дикой, мучительной болью отзывалось в душе. Как он мог? Вот так просто это сказать? Зная, что сейчас разрушает жизнь омеги, глумливо топчась по её обломкам, продолжая снимать на ноут то, что потом уничтожит Хана — как мог называть его так? Как мог обнимать? Почему не ушёл, получив своё? Почему пошёл провожать? Смотрел вслед автобусу, махал рукой, улыбаясь так… так… Зачем? Хотел до конца насладиться триумфом? Полюбоваться, как Джисон будет до последнего, сворачивая шею, смотреть на него, оставшегося на остановке, такого красивого в свете вечернего фонаря? Как омега будет робко улыбаться и махать ему в ответ, будто он сопливый подросток, впервые влюбившийся? Что ж… Увидел. Вот о чём думал Джисон, когда в его дверь постучали. И хотя он никого не хотел видеть, но открыл дверь. И даже пропустил Минхо в комнату. А сам встал у окна, чтобы между ним и студентом был стол и пара стульев. — Вы… Вы заболели? — нахмурившись, начал Минхо. — Нам сказали, что не будет лекции, что вам плохо. — Мне плохо, — кивнул Джисон, сглотнув комок, который появился, когда он снова услышал его голос. Минхо смотрел хмуро и тревожно. — Я вижу, что что-то случилось, препо… хён… Что? — Ну же, студент Ли, — прямо взглянув в эти прекрасные, хотя и немного сердитые сейчас глаза, сказал Джисон. — Хватит. Так уж вышло… Я всё узнал про ваш спор со студентом Мином… на меня… Минхо чуть отступил и почему-то побледнел. Глаза его заметались по комнате, зубы сильно прикусили нижнюю губу, он молчал. — Я первый, кто вас поздравит, не так ли? Или вы уже кому-то сообщили о своей победе? — продолжил Хан. Минхо продолжал молчать, его глаза упорно избегали взгляда Хана. — Надеюсь, видео получилось захватывающим, студент Ли? — горько спросил, не выдержав прежнего спокойного тона Джисон. Минхо встрепенулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но омега его перебил: — Ты хоть понимаешь, что ты мне карьеру сломаешь этим видео, студент? Ты хоть представляешь, что с моей жизнью, с моей профессией сделает это твоё видео? Минхо посмотрел на него изумлённо и почему-то… обиженно что ли. — Это всё, что вас… волнует, преподаватель Хан? — хрипло спросил он. — Ваша карьера? Вы о ней так… волнуетесь? — А о чём я должен волноваться? — с истерической издёвкой спросил Джисон. — О вашем мнении обо мне? О том, насколько развратной шлюхой вы меня считаете? О том, насколько мерзким меня посчитают другие? Джисон говорил, но у него постоянно было ощущение, что все эти слова — ложь. Что они совершенно не то, что ему бы надо было сказать. Что он постоянно говорит лишнее, мелкое, ненужное, неубедительное… Хотя на что он рассчитывал? На то, что может воззвать к совести этого мерзавца и он отступит? Глупости, Хан. Ты и так уже выставил себя идиотом, не стоит снова повторять этот опыт. — Карьера… Мнение других… — произнёс Минхо, пытаясь заглянуть в глаза Хану и кривя губы. — Это — всё? Вы разозлились? Боитесь? Я всего-то напугал вас? Не более? Хан беспомощно уставился на Минхо, абсолютно не понимая, чего тот хочет. Испугался? Бред… У него сердце было вдребезги, у него от веры в людей остались ошмётки, у него душа выла, распятая на гвоздях реальности, которые ты вколотил в неё, мальчик. А ты говоришь — испугался… — Что ты собираешься делать с видео? — чуть дрогнувшим голосом спросил Джисон, отворачиваясь к окну, чтобы Минхо не дай бог не прочёл его мысли. А омега бы не удивился, если бы этот дьявол смог это сделать. — Нет никакого видео, преподаватель Хан, — холодно ответил Минхо. — Расслабьтесь. Ничто вашей чудесной карьере не угрожает. Я, конечно, могу рассказать о том, что вчера было. И мне поверят, я ведь… У меня есть авторитет в этом кругу. Но не бойтесь, даже если… это вам никак не повредит. Нет видео — нет доказательств. Джисон повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза. Эти чёртовы глаза… Они всегда горели таким огнём, такой страстью, таким желанием. Но сейчас… В них была только усмешка. Холодная и отстранённая. Даже не язвительная — усталая. — Прощайте, преподаватель Хан. И если можете, то простите меня. Джисон даже сказать ничего не успел. Минхо развернулся и просто вышел из комнаты, осторожно прикрыв дверь.

***

— Прости, — покаянно прошептал Феликс. Его лицо было бледно, и страдание отражалось во взгляде прекрасных глаз. — Прости, Сонни… Это всё я. Надо было послушаться Джинни и послать эту мразь нахер. — Ты тут при чём? — печально покачал головой Хан. — Глупостей не говори. — Я могу ему ебало набить, — деловито предложил Хёнджин, пододвигая к омеге бокал с его любимым молочным коктейлем. Хан и Феликс фыркнули одинаково. Но, взглянув в решительные глаза Хвана, Джисон поспешно сказал: — Не надо, нет, Джинни. Было и было. — А как ты… теперь? — чуть тише спросил Феликс, делая неопределённые движения рукой. — Ну… с их курсом? — Я попробовал отказаться от них. На меня посмотрели, как на умалишённого и сказали, что за три месяца до окончания года и без причин это невозможно. — Без причин, — сквозь зубы пробормотал Хёнджин. — Я же не могу сказать, почему хочу уйти. Так что… Веду. — И как ты теперь смотришь на них? — мягко спросил Феликс. — С трудом, — честно признался Джисон. — На них — с трудом. Было всего пока две лекции… ну, после всего… Но не могу отделаться от мысли, что они после рассказа… Минхо… смеются надо мной. Не открыто, нет. Ничего такого не было, но… Они смотрят как-то по-другому теперь. Не могу, правда, понять пока, как именно. Но понятно, что ничего весёлого. А вообще, я решил, что больше с ними ничего личного, только бизнес. Они хорошо это должны понимать: они же там будущие бизнесмены. Только программа: ни больше, ни меньше. — А… он? — осторожно спросил Феликс. Хёнджин зло фыркнул, но ничего не сказал. — А вот на него я больше не смотрю. Да и он тоже больше на меня не смотрит. — Кажется, это получилось слишком горько и обиженно. — Послушай, но если… Если он не снимал… То тогда зачем… Ну… зачем? — неуверенно спросил Хёнджин. — Захотелось, — насмешливо и резко ответил Хан, пожимая плечами. — Зачем? Откуда я знаю? Он альфа. Может, не сразу понял, что всё получится так быстро, без усилий. Может, оставил до следующего раза. Он ведь был бы — этот следующий раз, точно был бы! — Джисон закусил губу, чтобы не заплакать и криво усмехнулся, глядя в полные сочувствия глаза друзей. — Мне просто повезло тогда в уборной. Хотя я там чуть не сдох, но в целом — просто нереально повезло. Так в общем-то не бывает. Я гребанный счастливчик. Беты переглянулись, но ничего не сказали. Джисон заметил это и, чуть смутившись собственной бравады, поспешно добавил: — Так что у меня всё отлично, ребят, правда. Просто не везёт мне с альфами, это бывает. — Попробуй с омегами, — сердечно предложил Хёнджин. Джисон вспомнил виноватые, заплаканные глаза белокурого Юнсока, который так ему ничего и не сказал. До сих пор. Смотрел, правда, как побитая собака, но молчал. — Нет, — покачал головой Хан. — И с омегами та же фигня. Доверять я им больше не смогу, никому. — Тогда один вариант, — уверенно сказал Феликс. — Беты! — подхватил Хёнджин. Они внезапно надвинулись с двух сторон и уставились на него. И Хёнджин, сощурившись, спросил: — Третьим будешь? — Только попробуйте! — вскрикнул Хан. Но его уже не слушали. Парни накинулись на него с обнимашками и щекоткой, завалили на диван (они сидели в уютной квартире этих двух дурачков) и щекотали, пока Джисон, не в силах уже отбиваться и смеяться, не запросил пощады. Они перестали, а Хан вдруг понял, что не может остановить всхлипывания. К горлу совершенно неожиданно подкатил горький ком, и он страшно, по-настоящему, по-взрослому, с выкриками и хрипами, разревелся в объятиях Феликса. Он плакал так, что успокоить беты его не могли очень долго. — Он говорил… любимый… понимаешь… любимый… как же так… можно… Ликс, как?.. Любимый… Зачем? И обнимать… потом… зачем? Ненавижу!.. Ненавижу!.. — почти кричал он, сжимая руку Феликса. — Тише, маленький… Тише… Сонни… Хороший мой… — дрожа губами, говорил Феликс, прижимая его мокрое лицо к своей груди и быстро стирая слёзы со своих глаз. Когда же Хан всё-таки перестал шмыгать носом и, судорожно сжимая зубы, выть и содрогаться в рыданиях, Феликс просто качал его в руках, что-то шептал и гладил по голове. Хёнджин тихой тенью приносил воду, салфетки, а потом на руках отнёс омегу, почти засыпающего от усталости и бессилия, в гостевую спальню.