Если коротко (18+)

Свет в родном окне. Всегда и любому важно знать, что он горит в ожидании его возвращения. Даже самому независимому, даже самому гордому, злому и суровому. Кто, сплёвывая, сквозь зубы цедит: «Отвалите», кто пытается никогда ни с кем надолго не оставаться — так спокойнее, так как-то легче. Даже тому, кто, встретив кого-то тревожащего и будоражащего душу, хмурится и дерзко ухмыляется: «Это ненадолго. Это разовая акция». Тому, кто вызывающе щурится и отпускает острые шуточки, чтобы отвлечь на себя свет мягких тёмно-шоколадных глаз, которые становятся солнечными, когда смеются. Тому, кто при этом упрямо доказывает себе, что делает это, только потому что, кроме этих глаз, есть ещё аппетитная задница, тонкая талия, ровная и красивая спина и длинная светлая шея, которую будет приятно метить злыми поцелуями. Поэтому и только поэтому — чтобы получить, подмять и присвоить — ни для чего больше. Любому нужен этот свет. Даже тому, кто, глядя утром на сладко спящего на соседней подушке и ощущая гулко бьющееся и сладко ноющее от нежности сердце, сжимает губы, быстро одевается и исчезает, не оставив ни записки, ни телефона. «Миссия выполнена», — зло усмехается он, сплёвывая и доставая последнюю сигарету из пачки, а саму пачку сминает с неожиданной злобой и швыряет точно в урну. И старательно не замечает, как ноет и болит сердце, как тоскует и рвётся обратно душа. «Ещё чего», — бормочет он и быстро, не оглядываясь, уходит. Этот свет будет звать и давать силы двигаться дальше. Даже тому, кто в угаре клубных вечеров вдруг перестанет видеть смысл своей жизни. Кому вдруг почудятся в жаркой, потной, разгорячённой танцем и алкоголем толпе чудесные тёмно-шоколадные глаза, и он, оттолкнув виснущего на нём очередного парня, побежит за этим видением, чтобы выяснить в конце, что ошибся, что показалось — и испытать такую боль, такое разочарование, какого никогда не испытывал до. Может даже, этому гордому и независимому трусу это особенно нужно — видеть свет в окне, где, возможно, ждут его. Вряд ли, конечно. Весь месяц окно загорается почти в одно и то же время — в девять вечера. И светится где-то до часу ночи. А потом оно гаснет. Как и надежда в сердце того, кто тоскливо сидит во дворе напротив на детской карусели, куда приходит каждый день после работы в магазине отца, и курит одну за одной. Ему хотелось бы, чтобы этот свет звал именно его. Чтобы он зажигался именно для него. Но внутренний голос, гневный и злой, говорит, что это бред, что ничего уже нельзя исправить или вернуть. Он заигрался в свободу и упустил свой шанс. И так ему и надо. Когда начинается дождь, он не замечает. Просто сидит, опустив голову, а с волос начинают стекать холодные капли и падать на его бессильно сложенные на коленях руки. Может, это и не дождь вовсе. Но ведь свободные и гордые не плачут, ещё чего. Дождь, конечно. Он барабанит по плечам и макушке, хлещет затылок и спину, как будто наказывая за злобу, гнев, гордыню и похоть. А ещё за глупость. Потому что всё остальное — вечно, а вот глупость, такая глупость — это выбор. Осознанный выбор. Непростительный. Или, может… — Долго сидеть будешь? — раздаётся над ним мягкий насмешливый голос. — Эй, Мин Юнги! Так, кажется, ты сказал, тебя зовут? Юнги поднимает голову и вытирает ладонью глаза, пытаясь понять, какую именно галлюцинацию сейчас видит. Шоколадные глаза, солнечная, но немного грустная улыбка, тонкая талия, светлая шея… — Хо… Хосок… — шепчет Юнги растерянно. — Как ты… здесь оказался? — Живу я здесь неподалёку, — смеётся парень напротив. — Как раз то окно, которое ты месяц гипнотизируешь взглядом, — моё. — Я знаю… — тихо бормочет Юнги, косясь на зонт, который держит над его головой Хосок. — Я знаю, что ты знаешь, — снова смеётся парень. — Ты вымок. Пойдём, я тебя просушу и дам сухую одежду. Ещё не хватало, чтобы ты заболел. — Правда? — глупо-глупо спрашивает Юнги, моргая мокрыми ресницами. — Ну, мне же нужен здоровый и сильный охранник для моего окна. Конечно, правда. Пойдём. Обещаю, что не буду приставать. Свет в окне не гаснет всю ночь. И какое кому до этого дело? У каждого должно быть такое окно — где ждут именно его. Где именно ему могут простить всё и принять, когда бы он ни пришёл.