Если коротко (18+)

Джин смотрит, как Намджун опускается на корточки перед капризно вытянувшим губы трубочкой Минхо, как улыбается и подмигивает мальчику, который тут же начинает несмело улыбаться прямо сквозь ещё блестящие на глазах, но непролитые слёзы, как мужчина что-то доверительно говорит ребёнку — мягким своим голосом, который и отсюда, с лавочки, слышен ласковым рокотом, хотя слов и не разберёшь. И Минхо кивает, доверчиво улыбается и, быстро обняв Намджуна за шею, возвращается на детскую площадку.

***

Минхо — радость Сокджина. Сын, которого ему оставила его непутёвая случайная клубная партнёрша по развязному полупьяному сексу. Мать Минхо сбежала в Париж за лучшей жизнью, вслед за тем, кто был богаче и перспективнее скромного дизайнера Ким Сокджина. И пропала. Хотя сначала говорила, что это ненадолго, что она устроится во Франции, как обещал ей её перспективный, и заберёт сына. Но Минхо уже пять, он четыре с половиной года составляет единственное счастье Сокджина — а от его матери нет даже вестей. И... И Сокджин невероятно счастлив из-за этого. Потому что жизни без малыша не представляет. Он твёрдо решил для себя года два назад, что, если Гонхи всё же спохватится и попробует вернуться в их жизнь, Сокджин соберётся и свалит из Сеула. Вместе с сыном. Навсегда. Конечно, он был неопытным отцом и допускал много ошибок, было огромное количество трудностей, но судьба отца-одиночки, которая сначала пугала Сокджина до бешеной трясучки, оказалась тяжёлой, но благодарной. Потому что Минхо. Минхо и его ночные концерты. Минхо и его "Папа" — первый раз. Минхо и его ангина. Минхо, его "Ня" — и одуванчик в кулачке. Минхо и его первая драка на площадке за пластмассовое ведро с воплем "Моё!" — и первая серьёзная беседа по поводу "делиться и жить дружно". Минхо и его костюм зайчика, в котором он невероятно мил и очарователен, всем мамам остальных "зайчиков" на зависть. Минхо и его рисунок "Моя семья": Сокджин и Минхо перед их домом, о котором они мечтают вместе. Минхо — и разрисованная маркером новая дверь соседа по лестничной клетке. А ведь Сокджин отвлёкся всего-то на две минуты, затормозив перед собственной дверью из-за звонка с работы, срочно-обморочного. Повернулся — а дверь только что въехавшего вчера соседа уже украшена большим чёрным цветком, нарисованным только что купленным маркером. И сам сосед перед Минхо на корточках. Серьёзно слушающий о том, что этот цветок — ромашка, о ней им сегодня в садике рассказывали, поэтому Минхо и нарисовал. Хотел на стенке в коридоре, но она неровная. А дверь красивая. Новенькая. Так что вот, дядя. Дядя поднял блестящие тёмно-карие глаза на замершего от ужаса Сокджина, который уже прикидывал, во сколько ему встанет новая дверь, если эту он не сможет отмыть. А потом он увидел, как лицо соседа сначала чуть плывёт от явного восхищения, отразившегося солнечными зайчиками в пронзительно-чёрных зрачках, а затем озаряется мягкой улыбкой с невероятно красивыми ямочками на щеках. Он поднимается и протягивает Сокджину руку: — Ким Намджун, ваш новый сосед и... теперь вот владелец дизайнерской двери работы вашего сына. — Я всё отмою, Ким Намджун-ши, — бормочет, торопливо кланяясь, Сокджин. — Я всё исправлю... если что, я возмещу вам... Простите... ему всего пять... — Такой юный — и уже такой талантливый, — цокнув, произносит Намджун и снова широко улыбается. — Деньги мне не нужны, но если вы когда-нибудь пригласите меня на чай, буду просто счастлив. Я пока тут один, никого не знаю. Так что... — Конечно, конечно, — снова торопливо кланяется Сокджин. — Спасибо вам... Простите... Простите нас... — Буду ждать вашего приглашения, — мягко улыбается Намджун и снова протягивает ему руку. — Вы не сказали, как вас зовут... — Ким Сокджин, Намджун-ши, — пожимает ему руку Джин, придерживая в знак уважения свою за локоть. — Добро пожаловать в наш дом... — Да, такого горячего гостеприимства я нигде не встречал, — кивнув на дверь, усмехается Намджун и, лукаво подмигнув Джину, показывает насупившемуся Минхо язык. Тот изумлённо распахивает глаза и неуверенно улыбается, чуть высовывая свой язычок в ответ.

***

Намджун быстро находит общий язык с Минхо. Тот его просто обожает, зовёт "дядей Джуни", хотя Сокджин смущается от такого неформального обращения и пытается втайне переучить Минхо, но тот упрямо качает своей чёрной чёлочкой и дует губы: — Дяде Джуни нравится, что я так его называю, почему нельзя? Сокджин пытается поговорить об этом с Намджуном, но тот удивлённо хлопает короткими пушистыми ресницами: — Мне нравится, почему ему нельзя? Сокджин цокает и закатывает глаза. — Вы друг друга стоите! — в сердцах говорит он.

***

Ему интересно с Намджуном. Когда они вечерами после работы сидят на небольшой уютной кухоньке Сокджина за чашкой ароматного чая или на шикарно обустроенной и полной дорогой встроенной техники кухне Намджуна за бутылкой пива (Джин дома спиртного не держит, а у Намджуна, который является начальником отдела в большой фирме, оно не переводится, так что тут у них всё чётко распределено) — когда они вот так коротают вечера вдвоём, разговоры у них не прекращаются. Намджун знает очень много, страшно много. Такое ощущение, что он всю жизнь только и делал, что читал книги по философии и смотрел Дискавери. Или путешествовал. Или общался с разными умными людьми. Но вот что странно: Сокджин, знания которого вообще-то ограничиваются архитектурой, искусством и дизайном, в котором он отличный и неплохо зарабатывающий спец, — он не чувствует себя рядом с Джуном необразованным. Он с таким удовольствием слушает Намджуна, так сопереживает ему, так отчаянно стремится выиграть хотя бы один их спор — хотя бы по творчеству Дали, о котором Намджун неожиданно знает больше, чем Джин, — ему так интересно с Кимом, что некогда обижаться, чувствовать себя ущербно или завидовать. Тем более, что Джун так смотрит... В его глазах всегда столько азарта, мягкой радости и какого-то тайного довольства, когда Джин пытается всерьёз ему возражать, что старший (А Джин на полтора года старше Джуна) плавится от удовольствия, чувствуя себя человеком, который способен подарить кому-то радость общения. Милого, дружеского, доброго общения. Дружеского... Когда Джун в пылу одного из их споров застывает напротив стоящего у подоконника в кухне Джина, а потом вдруг делает шаг, прижимает старшего к себе и впивается в его губы страстным поцелуем, Джин настолько теряется, что только и может, что растерянно застонать в рот Кима, когда тот начинает кусать его губы и крепко сжимать его талию и затылок, как будто умоляя не вырываться. А у Джина и нет сил на сопротивление: ему этот поцелуй вот уже пару месяцев как почти через ночь в сладких снах снится. Уже пару месяцев он в полном раздрае от того, насколько быстро — не прошло и полгода с цветка на соседской двери — сдалась его вполне себе чёткая ориентация под напором ласковых глаз и глубоких ямочек. Так что он резко не дёргается, лишь слегка упирается в мощные плечи и жмурит глаза, осторожно пытаясь высвободиться — только чтобы предупредить, что Минхо спит чутко. Нельзя... Нельзя... Намджун отпускает его через долгие ... сколько-то минут, но рук не убирает, робко заглядывает в глаза: — Прости? — Не надо. Не стоит, — шепчет Джин, горько улыбаясь. — Нам не... нельзя. У меня сын... — Я люблю твоего сына, — растерянно шепчет в ответ Намджун. — Нет, нет, — мотает головой старший. — Как я объясню ему это? Он не поймёт... Люди осудят, а мы... А я должен столько ему дать. Нет, нет, нельзя. Его возражения выверены, потому что выращены долгими размышлениями у этого самого подоконника и продуманы не раз и не два. Он решительно выпутывается из объятий Намджуна и уходит в комнату сына. Садится на пол около его кровати и тихо и горько смеётся сквозь слёзы, когда слышит звук осторожно закрываемой входной двери.

***

Он старался — честно! — старался спокойно жить дальше. Они какое-то время не виделись: Намджун больше не стучался вечером в их дверь, не звал к себе по телефону, предварительно убедившись, что, как и всегда, на субботу Джин отвёз сына к маме в пригород. Джин коротал теперь субботние вечера с бутылкой фруктового кефира за рисованием. Он когда-то всерьёз увлекался портретами, но потом как-то стало не до этого. А теперь он открывал галерею в своём телефоне на фото Намджуна — одном из многочисленных — и брал карандаш. Портреты получались разными: где-то очень похожими, где-то странно-размытыми: черты в дымке, за которой угадывалось только настроение того, кто изображён, но не отдельные детали. Джин прятал рисунки в ящик своего стола. И иногда пересматривал — когда тоска уж слишком сжимала вокруг сердца раскалённый обруч.

***

Наступило лето. С Намджуном Джин виделся несколько раз мельком. Они вежливо здоровались, когда ехали вместе в лифте, пару раз пожелали друг другу доброго утра, когда встретились по дороге на работу. Вопросы Минхо о том, почему дядя Намджун больше не приходит к ним, Джин разрешил ещё пару месяцев назад, объяснив малышу, что у дяди Джуни слишком много сейчас работы. Минхо надул губы и отвернулся к стенке, не произнеся больше ни слова. Но и спрашивать больше — не спрашивал. Сокджин отправил его со своими родителями на Чеджу на месяц: там у них был летний домик, а к услугам Минхо были пляжи, много свежего воздуха и нескончаемое внимание. Всё лучшее для маленького мальчика, чей отец всем был готов для него пожертвовать. И пожертвовал. Бы. Если бы ему это позволили. Намджун постучался в его дверь через две недели после отъезда Минхо, когда тоска Сокджина в этом, как сначала казалось, благословенном одиночестве стала уже невыносимой и он едва ли на стены не лез, не зная, чем себя занять: у него были отгулы на пять дней, благодаря успешно завершённому проекту, а он всё никак не мог начать ими наслаждаться, мучительно пытаясь понять, как так получилось, что он настолько, тотально, страшно одинок. И он почти понял это, благодаря бутылке соджу (ну, Минхо ведь не было дома) и разговору с собственным отражением в экране выключенного телевизора. Разговору, прерванному неровным и каким-то излишне громким стуком в дверь. Намджун был растрёпан, с косо повязанным галстуком и — пьян. Никогда Сокджин не видел его таким, хотя пили они вместе не один раз. Когда-то... Так давно, кажется... Намджун втолкнул растерявшегося Сокджина, хлопающего ресницами и осторожно принюхивающегося, чтобы оценить масштаб трагедии, в прихожую и быстро закрыл за собой дверь. Намджун был пьян, но всё равно — силён, как бык, и настойчив, как абсолютно отчаявшийся человек. Ни слова не говоря, он прижал Джина к стене и стал целовать: жарко, жадно, развязно и пошло. Они не разговаривали почти пять месяцев — видимо, он решил, что уже и начинать не стоит. Только горячие губы, только настойчивые руки на внезапно в страхе поджатой заднице Джина, только язык, а потом и пальцы во рту старшего, когда тот попытался что-то возразить. Слабенько так возразить, неуверенно. Ведь ему конкретно снесло башню уже на этапе "прижми Ким Сокджина к стене покрепче и затолкай ему язык в глотку". Когда Намджун ласкал его внизу, обхватив плотно, двигаясь размеренно и ритмично, он горячо шептал в ухо о том, что жизнь без Сокджина — это не жизнь, это пытка, что он даже уехать не может отсюда, потому что не видеть Сокджина хотя бы раз в день для него — приговор. Чуть ли не смертный. Чуть ли не "прошу, дай мне, я всё равно возьму тебя, потому что ты мой и никуда от меня не денешься, я не отпущу". Чуть ли не " всё для вас сделаю, никому в обиду не дам". Чуть ли не "люблю, сил моих больше нет". А Сокджин всё это ловил краем сознания, потому что ремень на джинсах у Намджуна был тугой, а опыта в раздевании мужиков у Джина не было вообще. Но отвечать на настойчивые и до одури возбуждающие ласки младшего хотелось невозможно, так что Джин, сначала совершенно потерявшись от агрессивного и страстного нападения, всё же проявил себя чуть позже, отойдя от бешеного оргазма. Проявил самым настойчивым, хотя, наверно, и неумелым образом. Намджун стонал. Намджун хрипло и страстно шептал "Ещё" и "Да, Джинни, да, любимый, вот так, чуть глубже..." Намджун не лез дальше и не настаивал ни на чём большем, о чём Сокджин не мог думать иначе, чем со страхом. Пока не мог. Намджун вырубился первым, обвив руками разнеженного после душа Сокджина и уткнувшись носом в его затылок. Ким-старший хотел было пораздумывать о том, что случилось, и традиционно ужаснуться, но не смог. Уснул. Пробуждение было по-дорамному сопливым и сладким до приторности: запах яичницы и панкейков и кофе в постель. — Я всё помню, и не надейся. Не отпущу. Я попробовал тебе уступить и сделать, как ты хочешь. Не могу, прости, не могу. Ты мой. И Минхо — мой. А без вас тоска. Не гони меня, дай шанс...

***

Джин смотрит на идущего к лавочке мужчину — высокого, широкоплечего, с модной шикарной стрижкой, которому так идут белые водолазки под светлые пиджаки и классические брюки — смотрит и глаз отвести не может. И ловит на себе ответный, столь же восхищённый взгляд — горячий, ласковый, страстный. Намджуну пофиг на всех. Он любит открыто, хотя и старается соблюдать строгие приличия по требованию Джина. Они не живут вместе. Они — друзья. Минхо не зовёт его папой — по-прежнему "дядя Джуни". Но они всё равно вместе. Сердцами. Душами. Телами — когда можно, не так часто, как хотелось бы, но всегда до безумия, до сладкого обморока, до искусанных губ и ладоней, которыми сдерживаются рвущиеся наружу горячечные стоны. Минхо обожает эту жизнь — на две квартиры, такие разные, но уже одинаково любимые. И, кажется, всё сильнее уважает Намджуна, как-то по-взрослому побаиваясь его строгих взглядов и спокойных слов больше, чем заполошных причитаний Сокджина. Обидно ли Джину? Нет. Он счастлив. Его любимые люди любят друг друга. И быть любимым или обоими — его самая нужная в жизни привилегия.