Лебединый замок

      Прибыв в Лебединый замок, король в сопровождении маэстро Ветнера поднялся в свой кабинет. Он с рассеянным видом предложил музыканту устроиться в кресле, а сам принялся шагать по кабинету, насвистывая арии из опер, сочиненных Ветнером, под аккомпанемент водопада за окном, слетавшего с северной альпийской гряды.       Ветнер, обычно прямой как палка, теперь съежился в кресле и стал похож на взъерошенного зверька. Антрацитовые глазки, поблескивая, пристально следили за королем. А Людвиг как будто позабыл о присутствии музыканта и все шагал по комнате, то и дело прикасаясь длинными белыми пальцами к стоявшему на столе огромному фарфоровому лебедю.       Наконец, король позвонил в серебряный колокольчик. В дверях появился молодой лакей со смазливой физиономией и замер, почтительно ожидая, когда его величество соизволит к нему обратиться. Маслянистые глаза лакея беспокойно бегали.       - Позови графа фон Плетценбурга, - даже не взглянув на него, произнес король.       - Простите, ваше величество, но графа сейчас нет в замке, - на губах лакея появилась почтительная улыбка.       - Нет в замке? – рассеянно переспросил король, как будто не понимая смысла сказанного лакеем. - Как странно! Но где же он?       - Ваше величество, я полагаю, что граф находится в столице.       - В столице? - в голосе короля послышалось недовольство. – А что он там делает?       - Простите, ваше величество, у меня нет на этот счет никаких сведений. Граф не счел нужным поставить меня в известность, - лакей опустил голову, возможно, из почтительности, а, возможно, чтобы король не заметил лукавого огонька в его глазах.       - Но почему граф покинул замок, ничего не сказав мне? – раздраженно воскликнул король.       - Ваше величество, - лакей не поднимал глаз, - осмелюсь заметить, что граф уехал, предварительно испросив вашего разрешения.       - Моего разрешения?       - Да, ваше величество.       - Вы говорите, что я дал такое разрешение графу?       - Совершенно верно, ваше величество, и я могу это засвидетельствовать, ибо вы дали графу разрешение в моем присутствии… В тот момент я принес вашему величеству бокал вина и слышал обрывок вашего разговора с графом.       Король приложил руку ко лбу, его голубые глаза помутнели. Ветнер смотрел на него с подозрением и опаской, как смотрят на опасных душевнобольных.       - Я не помню этого, - проговорил король, его язык как будто начал заплетаться, - я совершенно этого не помню… Боже, что со мной творится? Я все больше и больше забываю… Впрочем, может быть, это и к лучшему. Но… я всё-таки помню, что граф испрашивал у меня разрешения отправиться в путешествие за границу, и я посоветовал ему уехать на восток. Далеко на восток. Там должна быть долина… Да, точно, за пустынями Азии должна быть одна долина… Как же она называется? Не помню, не помню… Так вот, я тоже хотел бы уехать в эту долину. Там мало людей. Я не люблю людей. Они настигают меня повсюду. Они мне мешают! Я хочу уехать туда, где их будет мало…       Людвиг отвернулся к окну, речь его перешла в невнятное бормотание. На лице лакея появилась презрительная улыбка, он фамильярно посмотрел на Ветнера, как будто говоря: «Не беспокойтесь, скоро это пройдет».       Музыкант недовольно покашлял. Это как будто вернуло короля к реальности.       - Что такое? – болезненно поморщившись, спросил он. – Кто здесь?       - Господин Ветнер, ваше величество, - с той же улыбкой произнес лакей, указывая на музыканта, который уже закипал от негодования.       На лице короля промелькнуло разочарование, затем радость, а за ней – появилось равнодушие.       - Ветнер… Ах да, Ветнер… Несносный характер, но его оперы великолепны. В них всё не так, как в этом презренном мире. В них всё прекраснее! В них люди… совсем другие. Смелые, честные. Готовые жить, а не прозябать. Я хочу жить среди таких людей. Я хочу быть их королем! Так Ветнер прибыл? Пусть он войдет. Пусть войдет.       - Господин Ветнер уже здесь, ваше величество.       Людвиг посмотрел на музыканта так, как будто только сейчас его увидел.       - Вы уже здесь! – воскликнул он. – Но как вы здесь оказались?       - Простите, ваше величество, - музыкант вскочил с места, словно подброшенный пружиной.       Он решил, что над ним издеваются.       - Ах, да! – рассеянно воскликнул король. – Ах, да! Вспомнил! Вы играли мне у озера! Вы чудесно играете, господин Ветнер.       Музыкант побагровел. Лакей снова бросил на него фамильярный взгляд, как будто говоря, что не стоит придавать значения странностям в поведении короля, после чего исчез.       - Ваше величество, - заговорил Ветнер, с трудом сдерживая раздражение, – я не хочу отнимать у вас драгоценное время. Я прибыл, чтобы от всего сердца поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали… И сообщить, что я вынужден покинуть ваше королевство.       - Покинуть королевство? – недоуменно переспросил король. – Покинуть мое королевство? Но почему? Что случилось, маэстро?       - Видит небо, как тяжело мне говорить это, ваше величество! Ведь я столь многим вам обязан: вы спасли мой талант от безвестности, а меня самого – от нищеты и голода, вы дали мне приют, возможность ставить оперы, а значит, дали мне возможность дышать! – голос Ветнера то становился резким, каркающим, то переходил на патетические завывания. - Но теперь… Я больше не в силах выносить вакханалию, которая творится вокруг меня!       Король рассеянно слушал эту тираду. Но понемногу взор его прояснялся, в нем уже не бродил туман безумия.       - Дорогой друг, - с улыбкой произнес он, усаживаясь в кресло напротив, - дорогой друг, что все-таки с вами произошло?       - Со мной? Травля, ваше величество, настоящая травля!       - О, я понимаю. Бесконечные интриги, нападки завистников. Но таков удел гениев. Толпа ненавидит возвышенные натуры, ибо рядом с ними ясно видит свое ничтожество, - высокомерно произнес король. - Ничего особенного. Так всегда было и будет.       - И вы, государь, говорите это так спокойно! Вы, обещавший защищать меня и мое имя от интриг и нападок…       - Благодаря мне, господин Ветнер, вы можете не обращать внимания на интриги, козни, наветы, - ледяным тоном произнес король. – Они бесполезны, потому что вас защищаю лично я!       - Ах, государь, если бы вы знали…       - А всё остальное, - возвысив голос, перебил его Людвиг, - все остальное зависит от силы вашего духа. Надеюсь, маэстро, вы достаточно сильны, чтобы презирать чернь.       - Ваше величество, - музыкант выпрямился в кресле, его черные маленькие глаза, словно два пылающих угля, готовы были прожечь короля насквозь, - ваше величество, если бы вы сказали мне это еще год назад, я склонился бы перед вами и ответил: да будет так, ибо такова воля короля! Но теперь…       - Но теперь? – король тоже выпрямился, его голубые глаза сузились.       - Но теперь, ваше величество, - произнес Ветнер, чеканя слова, - теперь я не могу так сказать. За этот год в королевстве многое изменилось, слишком многое…       - Я знаю, что вы имеете в виду, господин Ветнер. Но я – по-прежнему король.       - Но что теперь значит слово короля в королевстве, которое вот-вот взорвется мятежом! – вскричал Ветнер. – Вот уже год, как вы безвыездно живете в этом роскошном замке и не желаете знать, что происходит!       Король холодно улыбнулся, казалось, не обратив ни малейшего внимания на эту неслыханную дерзость, граничившую с оскорблением величества.       - Послушайте, маэстро, - невозмутимо проговорил он, - хоть я и впрямь давно не покидал этих краев, мне все же довольно хорошо известно о том, что происходит.       - Но что с того? – вскричал Ветнер. – Что с того? Король сидит, сложа руки, король позволяет, чтобы оскорбляли его друзей, чтобы против него плели заговоры, чтобы в королевстве пахло мятежом!       - Мне всё хорошо известно, - повторил Людвиг, снова прикасаясь пальцами к фарфоровому лебедю. – И потому я прекрасно понимаю ваши чувства, дорогой друг. О да, вы говорите мне неслыханные дерзости, которые я не позволил бы говорить никому. Но вы – исключение, ибо всегда говорите мне правду.       Король особым образом позвонил в колокольчик. Тут же появился лакей с двумя бокалами вина на серебряном подносе.       - Попробуйте этого вина, маэстро, - с улыбкой сказал король. – Это лучшее вино моего королевства.       - Вино и впрямь превосходно, ваше величество. Мы, пруссаки, предпочитаем пиво, но за время жизни в вашем королевстве я понял, что вино куда лучше.       - Чудесно, - улыбнулся король, судя по всему, довольный тем, что Ветнер несколько успокоился. – Послушайте, дорогой друг. Я хочу сказать вам кое-что. Черт возьми, мне ведь не с кем поговорить по душам, я здесь совсем один! Даже Карл меня покинул… Карл… Где он? С кем? Ах, я отвлекся. Так вот, попробуйте понять, дорогой друг. Когда я взошел на престол, двадцать один год назад (страшно подумать, уже двадцать, один год!) у меня было три пути. Первый путь – благочестивая жизнь. Но это было бы слишком скучно и… лицемерно. На этот путь меня всегда толкал мой брат Отто. Он очень набожный человек, вы это знаете, маэстро.       - Конечно, знаю, - проворчал Ветнер, пригубливая вино. – Брат вашего величества – настоящий мракобес.       - Мне больно слышать это, маэстро, - мрачно произнес король. – Я слишком люблю брата. Но, увы, должен признать, что ваши слова - правда. Набожность не довела моего несчастного брата до добра. Набожность в сочетании с пристрастием к мужчинам… Это противоречие всегда его мучило и в итоге, как мне кажется, стало причиной его сумасшествия… Да, увы, Отто стал настоящим мракобесом. С ним все чаще случаются припадки безумия. К тому же, мне говорили, у него появился любовник, отвратительный тип…       - О да, барон фон…       - Не произносите этого имени, я не желаю его слышать! Почему-то мне кажется, что этот человек еще принесет мне несчастье.       - Так изгоните его из королевства, государь!       - Я это сделал бы, дорогой друг, я давно бы это сделал… Но если мой брат после этого окончательно сойдет с ума? Я этого не переживу!       - Не беспокойтесь, государь. Ваш брат только кажется слабым. У меня была возможность наблюдать за ним. Он сильнее многих. Просто он очень скрытен. И лицемерен, это вы очень верно подметили.       - И это путь благочестия? – радостно подхватил король, как будто услышал именно то, что хотел услышать. - Если так, то этот путь не для меня. И не для королевства. Ибо благочестие – это, в сущности, лицемерие. Сплошное лицемерие и ничего больше, я в этом убежден! Да меня тошнит при мысли о том, что если мой брат однажды взойдет на трон, то вся власть в королевстве окажется в руках этого мерзавца – его любовника! И негодяя архиепископа с его бандой убийц!       - Ваш канцлер - тоже негодяй, - тут же вставил Ветнер.       - О, канцлера к этому обязывает его должность, - с презрительной улыбкой заметил король. – Но благочестие означает господство церковников, а я их не люблю. В церковных обрядах много красоты, но они не вписываются в мое чувство прекрасного. К тому же, это совсем несовременно.       - Согласен с вами, государь.       - Второй путь, друг мой, это посвятить всего себя переменам в королевстве. В нем многое стоило бы изменить, согласитесь.       - Несомненно. Во всяком случае, стоило бы изгнать интриганов, мракобесов, завистников и тупиц, которые ничего не понимают в прекрасном и норовят все испортить!       Король горько рассмеялся.       - Возможно, дорогой друг. К тому же реформы сейчас в большой моде, вы не находите? Нынче Европа только тем и занимается, что реформирует всё подряд. Я слышал, даже в России что-то затевают… Впрочем, там всегда что-то затевают, но никогда ничего не доводят до конца.       - Это верно, ваше величество. Хотя, я уже подумываю уехать в Россию, благо русский император прислал мне приглашение…       - Но, согласитесь, реформы - слишком опасный путь. И, как ни странно, безмерно скучный, - продолжал король, как будто не услышавший слов Ветнера. - К тому же, все без исключения реформы в конечном счете ослабляют монархию и могут вообще ее уничтожить. Посмотрите, до чего дошла Англия! А куда катится Франция? О, я прекрасно вижу, что ждет Францию: революция, кровавая и ужасная. Да, конечно, и монархия порой бывает ужасной, но республика, даже самая лучшая, неизменно омерзительна. Разве не так?       - В республиках правят мелочные буржуа! – процедил Ветнер. – Буржуа, которые ни черта не смыслят в искусстве и умеют лишь подсчитывать прибыли, да оплакивать убытки.       - Это ужасно, - небрежно заметил король, постукивая пальцами по фарфоровому лебедю. – Когда я представлю себе, что бюргеры, эти ходячие пивные бочонки, пожиратели сосисок, начнут вершить судьбы моего королевства… Нет, ни за что!       - И все же, - пробурчал Ветнер, - все же, государь, в вашем королевстве тоже может вспыхнуть революция, которую вы так ненавидите. Посмотрели бы вы, что делается в столице!       Король надменно улыбнулся.       - Я не допущу этого, господин Ветнер. Будьте покойны, я этого не допущу. Ветнер хотел было возразить, но, встретившись взглядом с королем, спросил:       - А третий путь, ваше величество?       - Третий путь - тот, который избрал я.       - О да, ваше величество, - Ветнер поджал губы, чтобы сдержать усмешку, - о да. Я помню, как давно, при нашей первой встрече пятнадцать лет назад (помните, в Берлине?) вы говорили, что мечтаете превратить свое государство в Королевство Красоты и Искусства.       Король повернул голову, на его лицо упал свет лампы, и Ветнер заметил, как тот постарел: на красивом, точеном лице проступили морщины, ярко-синие пронзительные глаза потускнели. В густых, черных с вороным отливом, чуть вьющихся волосах появилась седина.       - Я сделал много глупостей, - пробормотал Людвиг. - Я знаю, что меня считают безумцем, но лишь раз в жизни я совершил действительно безумный поступок. Лишь раз, когда позволил втянуть свое королевство в войну с Пруссией. Тогда погибли десять тысяч моих подданных, семь городов были сожжены дотла, до сих пор мы платим контрибуцию... И что же? Как раз эту войну все восхваляют и говорят, что это было единственным моим славным деянием. А ведь после этого я трижды отводил от королевства опасность войн, которые казались неминуемыми. Но именно это мне ставят в вину, как будто все только и мечтают о том, чтобы быть зарубленными, застреленными, заколотыми, сгореть заживо, а ради чего или кого, спрашивается? Ради своего короля? Но мне не нужны такие жертвы, мне отвратительны такие жертвы! А надо мной смеются в светских салонах, попы открыто проклинают меня с амвонов, а наглецы в парламенте, не таясь, заявляют, что королю-де следовало бы проявить больше решительности и, как они говорят, повести королевство по пути славы. Так кто же безумен? Я или они?       - Они считают, что - вы, ваше величество, - спокойно произнес Ветнер.       Глаза короля, до сих пор казавшиеся тусклыми и бесцветными, снова вспыхнули и засверкали как голубые карбункулы. Но вспышка эта длилась не более секунды, глаза Людвига вновь стали тусклыми, и музыканту происшедшее показалось наваждением или странной игрой света и тени.       - Да, - с усмешкой заметил король, - да, они действительно считают меня безумцем. Что это? Иногда мне кажется, что я правлю не людьми, а тупыми животными. Чем была моя столица раньше? Захолустьем, где жили ленивые бюргеры. Днем они сидели в своих конторах и лавках, по вечерам пожирали омерзительные сосиски и запивали их гнусным пивом, а затем несли свои тяжелые животы либо в постели к женам, либо в бордели, где забавлялись с дешевыми девками! И при этом все строили из себя святош!       - Они и сейчас занимаются тем же, - с досадой сказал Ветнер. – Но вдобавок они еще осмеливаются судить о моих операх, осмеливаются критиковать их! Поэтому я и хочу покинуть ваше королевство.       - Не говорите мне этого! Не говорите! Вы хотите оставить меня одного, в этом проклятом болоте среди гнусных жаб! Проклятое болото! – глухим голосом повторил король, глядя в окно, за которым шумел водопад. – Проклятые жабы! Что им нужно? Ходить с постными лицами к обедне, подсчитывать барыши, пожирать сосиски, забавляться с блудными девками и прославлять своего короля за то, что он время от времени ведет их на бойню! И больше ничего. Ничего!       - Люди неблагодарны, ваше величество, - вторил ему Ветнер.       - О да, увы, я это знаю. Я построил театры, где ставят оперы великие творцы, приглашаю лучших художников Европы, в королевстве, наконец, стали печатать книги… И что же? Театры неизменно полны, на выставки художников ходят толпы народу, книги раскупают, но при этом все продолжают меня поносить и считать безумцем! Почему? Почему?       - Они привыкли все измерять в деньгах. Поэтому ваше королевство так и не стало Королевством Красоты и Искусства, - изрек Ветнер. – Как оно может быть Королевством Красоты и Искусства, когда вместо моих опер ставят поделки бездарного д’Алемы, где визжат драные кошки, а директор Оперы, которого вы еще год назад велели уволить, до сих пор занимает свой пост!       Но король как будто не слышал этих слов оскорбленного маэстро.       - Деньги! - вскричал он, топнув ногой. - Деньги! Кто говорит о деньгах! Эти жмоты, тупицы, думающие только о собственном брюхе! Деньги! Да, я трачу много, очень много! И буду тратить еще больше! Я разорю их всех, разорю, ибо они этого заслуживают! О, с каким удовольствием я их всех разорю!       - Ваше величество, умоляю вас, успокойтесь, - проговорил Ветнер, испуганный этой вспышкой гнева.       - Право, маэстро, - тяжело дыша, произнес Людвиг, - я частенько сожалею о том, что в молодости не отрекся от трона и не уехал, например, в Париж или хотя бы в Зальцбург... Ах, Зальцбург, - вздохнул король, и на его лице появилось сентиментальное выражение, - Зальцбург! До него всего полдня пути, но там - все по-другому, не так, как в моем несчастном королевстве!       - Боюсь, это вам лишь кажется, ваше величество, - пробурчал Ветнер. - Зальцбургский архиепископ еще больший ханжа, чем ваш.       - Церковь… - пробормотал король. – Ах, маэстро, я всей душой стремлюсь к Богу, иногда мне кажется, что я всей своей жизнью исполняю волю божественного провидения, но почему я так не люблю церковь? Почему эти попы не вызывают во мне ничего кроме отвращения?       - Я атеист, ваше величество, - произнес Ветнер. – Я – атеист и мне трудно вас понять.       Лицо короля исказилось словно от внезапной боли.       - Замолчите! – крикнул он. – Замолчите! Я не желаю слышать подобных слов!       - Ах, маэстро, - помолчав, добавил он уже более спокойно, - я хотел бы вам рассказать об одном странном происшествии, случившемся со мной в кафедральном соборе. Это было очень давно, накануне моего восшествия на престол.       - О, ваше величество, я с большим интересом выслушаю вашу повесть.       - Нет, - решительно произнес король. – Я ничего вам не расскажу. Ибо вы ничего не поймете. Быть может, господин Ветнер, - холодно добавил он, - быть может, вам и впрямь лучше покинуть мое королевство.       Тяжелая портьера колыхнулась, из-за нее на мгновенье показалась довольная физиономия королевского лакея.       ***       Принц подошел к окну, за которым бушевала тьма, и прижался горячим лбом холодному стеклу.       - Двадцать лет назад, - заговорил он, - за несколько дней до коронации моего брата мы с ним пришли в собор святого Себальда.       Он замолчал, словно что-то увидев во мраке за окном. Фабиан фон Торнштадт стоял с каменным лицом. Карл фон Плетценбург напряженно смотрел на принца.       - О да, ваше высочество, - произнес Карл, чтобы вернуть принца к действительности. –Каждый король должен провести последнюю перед коронацией ночь полнолуния в соборе рядом с гробницей святого Себальда. Это древний обычай.       - Древний обычай, - повторил принц, - очень древний… Но Людвиг боялся оставаться в соборе один. Боялся, но, конечно, не мог в этом публично признаться. Он сказал об этом только мне. И я решил его поддержать. В тот вечер, незадолго до торжественного входа короля я незаметно проскользнул в собор, спрятался в одной из исповедален и стал ждать. И вот, Людвиг в сопровождении придворных прибыл в собор, его ввели внутрь и закрыли за ним двери, оставив одного. Я уже хотел выйти из укрытия, но тут сквозь щели исповедальни увидел лицо брата. И мне стало не по себе.       - Что же так испугало ваше высочество? – насмешливо осведомился Фабиан, видя, что принц снова умолк.       - Его лицо… Оно было очень странным. Наверное, во всем был виноват лунный свет, преломлявшийся в витражах. Наверное… не знаю. Но в лице короля было нечто пугающее. Это было лицо не человека. Мне показалось, что я вижу демона. Демона, которого неведомая сила пыталась вытолкнуть из собора…       - Как таинственно и романтично, - со скучающим видом бросил Фабиан.       - Вы излишне впечатлительны, ваше высочество, - пробормотал Карл, не зная, как реагировать на рассказ принца. – Конечно, оказаться в огромном, пустом соборе, да еще в ночь полнолуния – это должно быть, очень действует на нервы...       - Возможно, - принц теперь дрожал как в лихорадке. – Но послушайте. Мой брат вдруг застонал, как будто его пронзила боль, и упал на колени. Тут я, позабыв о собственном страхе, бросился к нему. Когда брат меня увидел, лицо его исказилось еще сильнее, он вскинул руки, выставив вперед ладони, как будто пытался меня остановить, но вдруг обмяк и зарыдал. Я обнял его и тоже заплакал. Сам не знаю, почему.       - Должно быть, это было уморительное зрелище, - заметил Фабиан.       Карл бросил на него укоризненный взгляд, но Фабиан лишь презрительно усмехнулся. Между тем замечание Фабиана оказало на принца неожиданно благотворное действие. Взгляд его прояснился, дрожь прекратилась.       - Да, - проговорил он тихо, - видимо, это было смешно… Мой брат рыдал, бился лбом о каменные плиты пола и кричал, что ему страшно.       - Чего же боялся ваш брат? – тихо спросил Карл. – Чего он боялся? Видите ли, ваше высочество, мне иногда приходится быть свидетелем подобных сцен. Прошло больше двадцати лет, а короля время от времени начинают мучить приступы страха, переходящие в рыдания. Я хочу понять, чем они вызваны.       - Если бы я знал! Впрочем, может быть, я догадываюсь, но объяснить вряд ли сумею. Объяснения будут звучать слишком нелепо, - принц искоса смотрел на Карла, как будто сомневаясь, можно ли быть с ним откровенным.       - Но что говорил вам в ту ночь его величество?       - Сначала кричал, что за колоннами притаился убийца. Я убеждал его, что кроме нас в соборе никого нет, но он кричал, что я и есть его убийца. Потом он стал твердить, что в соборе всё не так, как должно быть.       - Не так? – недоуменно переспросил Карл.       - Он рыдал и повторял: «Почему они заточили Себальда в этой гробнице?»       - Королю в ту пору было двадцать лет, вам – четырнадцать… А вы вели себя как маленькие дети, - презрительно заметил Фабиан.       - Потом король затих, но я продолжал плакать, - как будто не слыша слов Фабиана, сказал Отто, - я испытывал… нет, не страх, но предчувствие, предчувствие страшных бедствий и чего-то… невыразимо прекрасного.       - И вы так проплакали всю ночь? – фыркнул Фабиан, рассеянно перебирая бумаги на столе принца.       - Нет, - принц упорно не обращал внимания на сарказм своего любовника. - Произошло нечто необычайное. Я не знаю, сколько прошло времени. В соборе вдруг появилось свечение…       - Нечистая сила в святом месте. Обычное дело, - нарочито зевая, заметил Фабиан.       - Свечение шло от гробницы святого Себальда. Оно становилось все ярче, превращаясь в сияние. В этом сиянии не было ничего пугающего, наоборот, оно было полно тепла и покоя, - на лице принца появилось умиротворенно-мечтательное выражение.       - Ну да. Святой явился собственной персоной благословить вашего безумного братца на царство.       - Да, мы увидели святого, - глухим голосом произнес Отто. – Он стоял за своей гробницей, но как будто появился вовсе не из нее.       - Кажется, кто-то когда-то мне рассказывал, что в тот вечер в королевском дворце перед походом в собор было выпито немало шампанского, - заметил Фабиан.       - Да замолчите же, барон, вы несносны! – вскричал выведенный из себя Карл. – Умоляю вас, ваше высочество, продолжайте. Король никогда не рассказывал мне ничего подобного. Хотя… теперь я вспоминаю, что в некоторых его словах как будто были намеки на нечто необычайное, что произошло в соборе в ночь накануне коронации. Но все это звучало слишком неопределенно…       - О да, понимаю, - принц опять начал дрожать, словно от озноба. – Я понимаю. Так вот, святой сделал нам знак приблизиться. И мы двинулись к нему. Чем ближе мы к нему подходили, тем сильнее было ощущение тепла. Но когда до Себальда оставалось шагов десять, он опять же знаком попросил нас остановиться. Мы повиновались. И он заговорил.       - Как тень отца Гамлета? – едко спросил Фабиан.       - Это вовсе не призрак! –принц сейчас был похож на обиженного ребенка, над рассказом которого смеются взрослые. – Святой Себальд был как будто соткан из света, яркого, теплого! И он не говорил, это не то слово. Мы общались не словами, а… быть может, мыслями. То есть что-то говорили друг другу, но при этом не произносили ни слова, потому что в этом просто не было нужды!       - Что же он вам поведал? – с интересом спросил Карл.       - Себальд явился нам потому, что я молил его об этом. Молил страстно. Я уже тогда, будучи мальчиком, чувствовал, что в душе моей растет безумие, я видел, что подобное происходит и с братом. О, если бы вы знали, как я молил Бога, как я молил Господа Иисуса спасти наши души, как я молил святого Себальда помочь нам! А брат… тоже молился, но я видел, что вера в нем понемногу угасает и все больше он обольщается тленной красотой мира сего…       - И правильно делает, - заметил Фабиан.       В ответ на это замечание барона Карл сочувственно кивнул и тут же испуганно посмотрел на принца – не увидел ли тот? Но принц, увлеченный воспоминаниями, вроде бы ничего не заметил.       - Я все же надеялся, я верил, что брата можно спасти. Временами я терял надежду, но вновь обретал ее. Бог услышал наши мольбы, он послал нам святого Себальда. Фабиан вздохнул, подошел к большому зеркалу, висевшему на стене, и принялся поправлять свои прекрасные локоны.       - Себальд рассказал нам, почему над нашим родом тяготеет проклятие безумия, - продолжал Отто. – Я понял его слова и принял их. А Людвиг возмутился. Он считал, что ничуть не повинен в своем безумии, он считал, что небеса поступают с ним несправедливо. Но святой не разгневался на моего брата, лишь грустно улыбнулся.       - Но почему, - тихо спросил граф фон Плетценбург, - почему в вашем роду так много безумцев?       - Помилуйте, граф, - бросил Фабиан, любуясь своим отражением, - причина безумия королевского семейства давно всем известна. В том числе и вам. Не знаю уж, что нового мог сказать святой. Правда, говорят, он обладал даром исцеления, но в ту пору, когда он жил, в Европе еще не было сифилиса…       - Каждый род – это все равно что единая ткань. Род заключает нас в себе. А мы заключаем в себе весь наш род, - продолжал принц, как будто снова не слыша Фабиана.       – Каждый из нас не есть нечто изолированное, появившееся ниоткуда и исчезающее никуда. Каждый из нас – часть большего. Часть своего рода. И потому носит в себе и благословение, и проклятие за грехи предков. Родовая связь дает человеку силы. Но она же заточает его в темнице родовых грехов. И грехи, которые человек совершает, распространяются и на других членов его рода. Подобно тому как зараженная кровь от раны разносится по всему организму. Есть ли избавление? Есть ли спасение? Себальд сказал, что да. Что нужно увидеть себя. Принять. И оставить себя. Оставить ветхого человека, живущего лишь своими грехами и валяющегося в них как свинья. И дать открыться в себе новому человеку. Внутренне преобразиться. Пусть даже ценой безумия. Безумие – это путь к вечности через мрачные долины ужасов и смерти. Но их надо пройти. Так сказал нам святой Себальд. И я принял это. Постарался принять. А мой брат отверг. Он считал, что это несправедливо.       - Редкий случай, когда я соглашусь с вашим братом, - скептически заметил Фабиан.       - Себальд говорил о будущем, - задумчиво продолжал принц. - И теперь я вижу, что всё, о чем он предупреждал, сбывается. Мое безумие, мой порок, одиночество моего брата, наше бессилие, страхи… Всё сбывается.       - Особенно ваше безумие и ваш порок, несмотря на всю вашу набожность, - язвительно заметил Фабиан.       - Не так уж я набожен, как ты думаешь, Фабиан.       - Вы? Не набожны? Да вы молитесь дни и ночи напролет! Вы не вылезаете из собора! Неудивительно, что вы сошли с ума!       - Ты думаешь, что знаешь обо мне все, но на самом деле ничего не знаешь.       - Вот чего я действительно не знаю, так это зачем вы потребовали привезти сюда графа фон Плетценбурга. Для того чтобы рассказывать ему все эти глупости? Я терпеть не могу графа, но даже мне стало его жалко. Да и себя тоже.       - Ты можешь уйти, Фабиан, - кротко заметил принц.       - Уйти? А если у вас начнется приступ, и вы броситесь на графа? Вы же его задушите, этот неженка слабее самой слабой женщины! Мне не хочется, чтобы у вашего высочества были из-за этого неприятности.       - Себальд сказал, что будет молить Бога за меня и за моего брата. И я понял, что должен делать. Но мой брат… Он трясся как в лихорадке, и я видел, что он испытывает настоящие муки от общения с Себальдом. Наконец, он не выдержал и закричал, чтобы святой уходил. Себальд улыбнулся и исчез. Перед тем как исчезнуть, он благословил меня.       - А вашего брата? – живо спросил Карл.       - Нет.       - И в этом он был прав, - заметил Фабиан. – Я всегда говорил, что вы были бы лучшим королем, чем ваш брат, который только и умеет мечтать, да делать глупость за глупостью.       - Замолчи, Фабиан! – с неожиданной яростью воскликнул принц.       Сейчас он снова был похож на большую кошку, готовую выпустить когти.       Фабиан странно улыбнулся и промолчал.       - Почему святой Себальд не благословил его величество? – задумчиво спросил Карл.       И тут же, неожиданно для самого себя дал ответ:       - Да потому что его величество этого не хотел.       Отто издал тихий стон, его лицо исказилось, ногти впились в ладони.       - Опять, - проговорил он через силу. – Припадок опять начинается.       Он умолк, собираясь с силами, а затем снова заговорил:       - Граф! Граф, я позвал вас, я рассказал вам все это, потому что вы – единственный человек… Единственный в окружении моего брата, кто его не предаст.       Фабиан расхохотался.       - О ваше высочество! – пробормотал Карл, с беспокойством наблюдая за происходящим с принцем.       - Граф! – торопливо говорил Отто, мучительно борясь с надвигающимся приступом. - Брат не отвечает на мои письма, не хочет меня видеть! Поговорите с ним, умоляю вас. Я уверен, что он должен вас послушать! Скажите ему… О, Господи, дай мне все сказать, прежде чем … Скажите ему, что против него составлен заговор… Фабиан, расскажи графу все, о чем мы с тобой говорили вчера вечером… Фабиан вам расскажет, граф… И еще… еще! Передайте ему …       Слова принца перешли в невнятный хрип, глаза стали вываливаться из орбит, лицо исказилось и стало безобразным, он схватился за горло и испустил нечеловеческий вопль, от которого у Карла побежали мурашки по коже.       Фабиан, сохранявший полнейшее хладнокровие, схватил стоявший на столе серебряный колокольчик и позвонил. Тут же отворилась полускрытая обшивкой дверь, и в кабинет ввалились два дюжих санитара. Тем времен Фабиан схватил Карла за руку.       - Пойдем, - шепнул он. – Тут уже не будет ничего интересного.       Фабиан отворил полускрытую в стене кабинета дверь, кивнул Карлу. Лицо Карла вытянулось. У него был вид человека, который идет куда-то помимо своей воли, хотя Фабиан Карла вовсе не тащил силком. Секунду помедлив, Карл последовал за Фабианом. Они прошли по узкому коридору и оказались в длинной дворцовой галерее, украшенной статуями. Это были копии скульптур, которые стояли в старом королевском дворце. Да и вся галерея своими росписями, колоннами копировала галерею старого королевского дворца. Такова была странная прихоть Людвига, по приказу которого был построен Лебенберг. Но Карл думал не об этом. У него сжалось сердце, когда он вспомнил, что вот так же, ночью, еще будучи юным пажом, он шел за Фабианом по темной дворцовой галерее… И тогда, возле статуи Милона Кротонского всё и случилось.       - Милон Кротонский, - резко остановившись, произнес Фабиан.       Он обернулся к Карлу, на его губах была жестокая улыбка. Такая же улыбка была на губах Фабиана той давней ночью. И пусть прошло уже пятнадцать лет, ничего не изменилось. Такая же галерея, такая же статуя Милона. И такой же Фабиан. Карлу показалось, что за долгие годы тот почти не изменился, словно ему был известен секрет вечной молодости.       Фабиан сделал шаг к Карлу. Тот застыл. Он уже давно не был юным пажом, теперь он был одним из первых вельмож королевства, он отдавал приказы другим, с ним искали дружбы и его побаивались. Но сейчас он чувствовал себя всё тем же юнцом, охваченным и страхом, и желанием, перед которым невозможно было устоять.       Как и тогда, Фабиан властно положил Карлу на плечи руки, показавшиеся тому чудовищно тяжелыми. Как и тогда, Карл растерянно хлопал глазами, понимая, что надо бежать или хотя бы позвать на помощь. Но, как и тогда, он не сделал ни того, ни другого, покорно ожидая своей участи и втайне даже желая ее.       Все повторялось даже в мелочах. Фабиан рывком увлек его за статую, резким движением стянул с Карла узкие штаны, заставил согнуться и, не говоря ни слова, принялся входить в него: жестко, резко, безжалостно. Как и тогда, Карл испустил сдавленный крик, но сильная ладонь зажала ему рот. Как и тогда, он затрепыхался, но получил затрещину. Как и тогда, он мог вырваться, но не сделал этого.       Он хотел, что Фабиан овладел им. Именно Фабиан: властный, жестокий, безжалостный. Фабиан был для Карла демоном, но желанным демоном, проклятьем – мучительным, но сладким, Фабиан был наваждением, мороком, в котором хотелось оставаться до бесконечности. Карлу казалось, что за долгие годы, прошедшие после изгнания Фабиана, он избавился от этого демона, освободился из-под гнета проклятья, вышел из тумана наваждения. Но оказалось, что это не так. Всё повторялось. Всё оставалось по-старому.       Фабиан вбивался в Карла – жестоко, зло, он, казалось, был готов порвать Карла в клочья, а тот мучился и в то же время упивался своим мучением. Этого болезненного, извращенного упоения не мог дать ему никто, тем более король, который был с Карлом неизменно ласков и нежен до трепетности. Но Карл никогда не чувствовал себя принадлежащим королю целиком и полностью. Королю принадлежало тело Карла. Принадлежал рассудок Карла. Но всё, что лежало вне рассудка, ожидало возвращения своего истинного повелителя – жестокого, безжалостного, безразличного. И стоило повелителю появиться, как рассудок оказался бессилен перед всепоглощающим желанием, а тело покорно подчинилось тому, кто имел на него право.       Карл шире и шире разводил ягодицы, ему хотелось, чтобы Фабиан пронзил его насквозь, чтобы он взял его всего, до последней частички тела. Изнеженный Карл, отвыкший от боли, теперь со страстью отдавался ей, как пьяница, долгое время отказывавшийся от выпивки, с жадностью прикладывается к бутылке и хочет еще, еще, еще!       Он услышал рычание Фабиана, и это рычание вдруг стремительно вознесло его на вершину наслаждения. Им, наконец, обладали! Им обладал именно тот, кто должен был им обладать! И Карл сам застонал, схватившись за член и не в силах больше сдерживаться… Поэтому они кончили практически одновременно.       - Похотливая шлюха, - услышал Карл насмешливый шепот над ухом. – Я знал, что ты всегда этого хотел. И твой сумасшедший Вительсбах никогда не мог дать тебе того, что даю я. А ну, одевайся, живо!       Карл не сказал ни слова, послушно натягивая штаны.       - За мной, - приказал Фабиан, и, не оглядываясь, зашагал по галерее.       Он знал, что Карл послушно последует за ним.       В конце галереи Фабиан нажал на неприметную кнопку в стене, отворилась потайная дверь. Фабиан повел Карла по узкой винтовой лестнице, уходящей в подземелье дворца.