Лебединый замок

      В это же самое время по улицам столицы двигался человек, закутанный в серый, потертый плащ, в шляпе, надвинутой на лоб. Он появился из пустынного парка, примыкавшего к королевскому дворцу, не спеша прошел по усаженной тополями аллее, на которой не было ни души, и углубился в лабиринт узеньких улочек. Чем дальше он уходил от дворца, тем многолюднее становилось вокруг: в лавках шла бойкая торговля, пивные и кофейни были полны народу, по улицам прогуливались семейства добропорядочных бюргеров, бродили влюбленные парочки, горделиво расхаживали военные в щегольских мундирах, а за порядком наблюдали важные городовые. День был довольно прохладным, с Альп слетал на столицу свежий ветер, по небу плыли огромные облака, а в их разрывах сверкало солнце, и казалось, что все вокруг полно безмятежности.       Пройдя по лабиринту узеньких улочек, незнакомец вошел в небольшую кофейню и окунулся в горьковатый аромат кофе, смешанный с тяжелым запахом табака. Кофейня была полна народу, но возле самого окна в углу был свободен маленький столик. Человек снял шляпу, однако постарался устроиться так, чтобы лицо его оставалось в тени. Кофе ему подали очень быстро, и он принялся его потягивать, но как будто без особого удовольствия.       Вокруг стоял гул голосов, до незнакомца долетали обрывки фраз посетителей, сидевших за соседними столиками.       - Нынче холоднее…       - Но цены-то выросли, достопочтенный Майнц, цены выросли не только на масло, но и на муку. И не забывайте, что …       - А в Париже нынче неспокойно… Мой зять возвратился оттуда третьего дня, так, представьте себе, говорит, что там революцией пахнет, не больше не меньше…       - Я отправил в Берлин письмо, но ведь пока оно дойдет, и пока я получу ответ…       - А ветер южный… Ветер южный, значит, гроза скоро будет…       - Кофе здесь хороший. Очень хороший. А вот пирожные – лучше с розовым кремом брать, потому что коричневый – горьковат. И привкус корицы… вы любите корицу, герр Бенн?       - Я больше сосиски с пивом люблю. Ха-ха-ха! Все эти кремы, кофе - не для меня. Разве что полюбопытствовать….       Незнакомец, уловивший эти слова, одобрительно кивнул. Судя по всему, он тоже предпочел бы сосиски и пиво. Воровато оглядевшись, он быстро вынул из-под плаща флягу, отхлебнул, закрыл и спрятал. Убедившись, что никто ничего не заметил, он с удовлетворенным видом откинулся на спинку плетеного кресла.       - Дожди, дожди неизбежны…       - Но ведь в Берлине-то все спокойно, заметьте! В Париже вот-вот революция, а в Берлине все спокойно…       - И все же в «Золотом кувшине» сосиски хуже. Но зато свиные ножки отменные, уж поверьте.       - В Лебенберге стало слишком ненадежно. Этот сумасшедший что-то знает. Или подозревает. Ты знаешь, что он отправился к своему братцу?       Незнакомец вздрогнул и скосил глаза в ту сторону, откуда донеслись эти слова.       - Слишком ранние дожди – это печально. Но все же дождь…       - Говори тише, глупец!       - В Берлине все спокойно, говорите вы, но в Париже-то вот-вот революция!       - Если бы что-то было не в порядке, он бы вас предупредил.       - Я и сам так думал. Но он в последнее время довольно странно себя вел. Кажется, он влюбился. Грязный извращенец!       - Влюбился? В этого сумасшедшего? Да ты с ума сошел!       - Этот сумасшедший - принц, не забывай.       Незнакомец боковым зрением следил за говорившими. В их внешности не было ничего особенного. Молодые люди лет двадцати, по виду – студенты или мелкие приказчики…       - И все-таки мука дорожает, а значит…       - Все равно. Пусть он нас и не предал. Но не может быть, чтобы кто-то что-то не пронюхал. В этом проклятом Лебенберге тоже есть соглядатаи.       - А в Париже, конечно, неспокойно, ваш зять совершенно прав…       - Там полно не соглядатаев, а пьяниц. Что еще делать в этом приюте умалишенных? Только пить.       - Но к такой сосиске больше подойдет пиво из Майерхофена нежели из Партенкирхена, потому что…       - Все равно. Времени терять больше нельзя.       - Потому что Берлин, хоть и столица, все же город очень спокойный…       - И это время в прошлом году уже начались дожди…       - Да все уже готово. Мы уже начали все развозить по городу.       - Сосиски и свиные ножки…       - Но не в Париж, там все-таки вот-вот вспыхнет революция. В Берлин – да, там все спокойно.       - Никто ничего не заметил?       - Судя по всему, нет.       - Но, обратите внимание, пшеница дешевеет, почему тогда, позвольте спросить, мука дорожает?       - И у нас здесь неспокойно. Вы же видите, что творится вокруг.       - Тише-тише, герр Майнц! Как знать…       - Да перестаньте, любезнейший! Все уже давно говорят открыто: дни короля сочтены. И я вам откровенно скажу, давно пора взять этого безумца под опеку. Раньше наше королевство было тишайшим местом в мире, а сейчас что? А цены? А падение нравов? Вот, к примеру, третьего дня…       - Да все, все уже готово. Мы лишь ждем сигнала. Как только он возвратится в Лебенберг…       - Хорошо хоть этот проклятый Ветнер уехал.       - Слишком поздно. Он успел все испоганить, успел развратить молодежь.       - И если тут грянет революция, а она ведь грянет, уж вы поверьте, надо будет уезжать. Конечно, не в Париж, там тоже пахнет революцией. Лучше в Берлин, там все спокойно.       - Но цены растут! Так дальше невозможно! Вы понимаете, что вот-вот начнутся волнения.       - Да они уже начались. Вы разве не знаете, что вчера возле оперы толпа напала на полицейских?       - Да будет вам! Пьяницы!       - Нет, не пьяницы. Это заговорщики и революционеры. Уж поверьте, я знаю, что говорю. Говорят, что до событий… вы понимаете, о чем я… Так вот, до событий остаются считаные недели. А может быть, и дни.       - А король сидит в своем Лебедином замке и развлекается в компании актрис и извращенцев! А все его министры – воры и развратники!       - А что вы хотите? Король еще более безумен, чем его брат.       - Слышишь все эти разговоры? Обо всем давно говорят открыто.       - А ты говори тише. Пойдем. Я тебе сейчас все сам покажу.       - Но дожди, дожди…       - …и в Берлине все спокойно…       - …и свиные ножки в последнее время…       Двое молодых людей расплатились и двинулись к выходу. Незнакомец подождал, пока они выйдут, быстро отхлебнул из своей фляги, отодвинул чашку с недопитым кофе и, бросив на стол две серебряных монеты, последовал за ними.       ***       Фабиан открыл глаза, но ничего не увидел. Было темно, сыро и холодно, слышался мерный стук падающих капель.       - Где я? Что со мной?       Он попытался приподняться, но тут же вскрикнул от резкой боли. Эта боль мгновенно вернула ему память.       - Мерзавец! – простонал Фабиан. – Мерзавец! Ты за всё мне заплатишь …       Он свел ладони и почувствовал, что руки покрыты грязью или слизью.       - Проклятье! – прошептал он. – Но я выберусь из этой дыры, во что бы то ни стало!       Вытянув руку, он обнаружил холодную стену, покрытую влагой. Цепляясь за камни, Фабиан с трудом поднялся на ноги и сделал два или три шага, каждый из которых вызывал у него приступ боли, так что он не мог сдержать стонов.       - Ничего… - прошипел он сквозь зубы. – Ничего… Переломов нет, одни ушибы. Нет, ему так просто от меня не избавиться!       Двигаться Фабиан мог только хромая, но упорно продолжал идти. Глаза его понемногу привыкали к темноте. Он увидел, что находится в темном коридоре, судя по всему, где-то под землей. Это открытие его ничуть не обескуражило.       - Подземелья, - бормотал он с угрюмой усмешкой. – Сначала подземелья Лебенберга, теперь подземелья Лебединого замка… Все время приходится иметь дело с подземельями. Но я выйду на свет, я обязательно выйду, и тогда…       Если бы ярость, которая в этот момент была в его глазах, превратилась во вспышку, то, наверное, подземный коридор оказался бы залит ярким светом.       Фабиан неудачно шагнул и правую половину тела пронзила острая боль. У него вырвался сдавленный крик.       - Ничего… ничего… - прошептал он, тяжело дыша и опираясь рукой о холодную, влажную стену. – Я выберусь!       Где-то недалеко слышалось журчание. Очевидно, рядом протекал ручей.       Но в это монотонное журчание вдруг ворвался новый звук, похожий на звук осторожных шагов. Фабиан замер, но больше ничего не услышал. Он продолжил путь, и опять ему показалось, что по коридору движется кто-то еще. Снова он остановился. Нет, ничего. Слышалось лишь журчание ручья, который как будто протекал прямо за каменной стеной справа.       - Эхо, - прошептал Фабиан. – Просто эхо. Или галлюцинации.       Но вновь он услышал осторожные шаги, и ему показалось, что впереди, во мраке виден чей-то силуэт. На мгновение Фабиану стало не по себе. Он вспомнил, как однажды нечто подобное случилось с ним в парижских катакомбах. Тогда он заблудился в подземных лабиринтах, полных холода и мрака. И тогда он тоже услышал шаги. Шаги, которые изменили всю его жизнь.       Фабиан улыбнулся и, высоко подняв голову, двинулся навстречу неведомому существу, которое, должно быть, обитало в этом подземелье. Однако это существо больше не подавало признаков жизни, и Фабиан начал уже думать, что ему все это лишь показалось. Но глаза его уже привыкли к темноте, и вот, он увидел впереди фигуру в длинном одеянии.       Фабиан остановился. Что это? Статуя, какой-нибудь каменный идол, принесенный сюда столетия или тысячелетия назад? Таких идолов время от времени находили в окрестностях Лебединого замка. Может быть, этот подземный ход был прорыт в незапамятные времена и вел в какое-нибудь позабытое всеми языческое святилище.       Но нет, это был не идол. Фабиан заметил, как фигура чуть заметно шевельнулась. Кроме того, несмотря на темноту, Фабиан чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. В его душе шевельнулся страх. Но опять на помощь ему пришла память о парижских катакомбах. Чьи-то шаги в глухих подземельях, пугающие шаги, каждый звук которых, казалось, был полон враждебности, а потом… Потом все изменилось внезапно и стремительно. Кошмар, мучительный и долгий, отчаяние и безысходность обернулись холодной радостью, силой, уверенностью. И он, Фабиан, стал другим. Навсегда.       Рука его время от времени инстинктивно тянулась к поясу, где в маленьких ножнах он прятал кинжал. Но ножны были пусты. Должно быть, кинжал выпал из них, когда Фабиан рухнул в подземелье.       Фигура впереди по-прежнему была неподвижна, но вдруг она шевельнулась, и до Фабиана долетел звук кашля – сухого старческого, щелкающего кашля. Фабиан улыбнулся и пошел вперед, позабыв о мучившей его боли.       Странное существо при ближайшем рассмотрении оказалось старухой с изборожденным морщинами лицом и маленькими глазками, взгляд которых казался цепким и острым даже здесь, в темноте подземелья.       - Кто ты? – спокойно спросил Фабиан. – Что ты здесь делаешь?       - Жду тебя, - услышал он надтреснутый старческий голос.       И вновь в душе Фабиана шевельнулся страх. Детские сказки о ведьмах, бродящих по таинственным подземельям и поджидающих путников…       А старуха, как будто угадав мысли Фабиана, тихонько захихикала, явно довольная впечатлением, которое сумела произвести на гордеца.       - Идем, - сказала она, и из голоса ее вдруг исчезла старческая надтреснутость, он стал молодым и властным.       Фабиан открыл было рот, но ничего не сказал и двинулся за старухой сквозь темноту.       ***       Его преосвященство стоял возле окна и с милостивой улыбкой смотрел на замершего в напряжении адъютанта его величества.       - Рад приветствовать вас в этой благословенной обители, граф, - елейным голосом произнес прелат, вертя в пальцах крупный, холодно поблескивавший бриллиант.       - Что всё это значит? –Карл высоко поднял голову и старался говорить уверенно и надменно. – По какому праву меня схватили? Почему привезли в этот монастырь?       - Думаю, вы сами прекрасно всё понимаете, граф. А если не всё, то, уж во всяком случае, многое… Присаживайтесь, - архиепископ указал Карлу на большое удобное кресло, а сам сел в кресло напротив, продолжая вертеть в пальцах бриллиант.       - Я жду объяснений, - Карл устало откинулся на спинку кресла, его изнеженные руки бессильно свесились с подлокотников. – Почему меня привезли сюда?       - Понимаю… Вам не дает покоя семейная легенда. Конечно, этот монастырь должен вызывать у вас не самые приятные чувства, - архиепископ пожал плечами, по-прежнему увлеченный бриллиантом. – Но всё же это лишь легенда, суеверие. А доброму христианину не следует быть суеверным.       - Почему меня сюда привезли? – Карл смотрел в стену, обтянутую гобеленами с сюжетами, чересчур фривольными для монастырской обители. – Неужели вы не могли встретиться со мной в столице?       - Вы же видите, граф, что я сейчас нахожусь не в столице. А мне с вами необходимо было встретиться как можно скорее, причем так, чтобы о нашей встрече никто не узнал. И Гармштайн, хоть он вам и не нравится, самое подходящее для этого место. Никогда ни одна тайна не выходила за эти древние стены… Ах да, граф, я, конечно же, приношу вам извинения за не совсем деликатный способ, к которому пришлось прибегнуть, чтобы доставить вас сюда. Но, надеюсь, вы понимаете: у меня не было выбора.       У Карла начинала болеть голова. Тусклым взглядом он осматривал комнату архиепископа. Стены, обтянутые французскими гобеленами, мраморный стол с великолепными золотыми часами, итальянские полотна – все это кружилось, мелькало перед его глазами словно картинки калейдоскопа. Но за мельтешением цветных пятен таилась холодная тьма.       И тут взгляд его упал на мраморную статуэтку святого Себальда, стоявшую в дальнем, самом темном углу комнаты. Сутулая, хрупкая фигурка смотрелась неуместно в этой огромной, роскошно обставленной комнате. На губах святого была улыбка, и Карлу показалось, что эта улыбка адресована именно ему.       - Должно быть, вы очень голодны, - с самым любезным видом произнес архиепископ, оторвавшись, наконец, от разглядывания бриллианта.       - Ничуть, - хрипло ответил Карл.       - Тогда бокал вина. В здешних погребах есть великолепное вино, сейчас вы сами убедитесь. Монахи – отличные виноделы, свои секреты они не открывают никому. Даже мне.       Тонкий аромат рубиновой жидкости коснулся ноздрей Карла, и у него закружилась голова. Вино оказалось великолепным, душистым и чуть терпким. Страх, терзавший Карла, стал понемногу растворяться в легком хмеле, и багровое закатное небо за окном уже не казалось зловещим.       - Дорогой граф, - архиепископ по-прежнему был сама любезность, - дорогой граф, прежде всего я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы ставите нас в известность о том, что делает король. А главное, - тут архиепископ с многозначительным видом поднял указательный палец правой руки, – а главное, о том, что король говорит. Не скрою, душевное состояние его величества вызывает у нас серьезные опасения. Поэтому мы придаем большое значение сообщениям, которые поступают от вас.       Карл и вправду регулярно отправлял архиепископу зашифрованные послания, в которых сообщал о происходившим в Лебедином замке. Архиепископ принадлежал к враждебной Карлу придворной партии, но Карл, как всякий временщик, хорошо понимал, что эта враждебная партия однажды может прийти к власти. Потому он и боролся с партией архиепископа и канцлера, и одновременно шпионил для неё, опасаясь за свое будущее. В этом был весь Карл фон Плетценбург.       Но сейчас, в этом проклятом монастыре, на Карла напало странное безразличие к собственной судьбе. Как будто он устал бояться, устал прятаться от тысяч страхов, которые назойливыми мухами осаждали его всю жизнь. В нем росли злость и раздражение, которые он не в силах был сдержать.       - Благодарю за добрые слова, - сквозь зубы, проговорил Карл. - Я неизменно ставлю ваше преосвященство в известность обо всем.       - Или почти обо всем, - заметил архиепископ, едва заметно пожимая плечами. – К сожалению, дорогой граф, вы не всегда бываете до конца искренним со своими друзьями.       - Довольно, ваше преосвященство, - Карл бросил угрюмый взгляд на архиепископа, - довольно. Мы с вами одни, так будем говорить ясно.       - Как вам угодно, граф, - бесстрастно обронил архиепископ, даже не взглянув на собеседника.       - Я давно искал случая сказать вам, как я вас ненавижу, - произнес Карл, и, возможно, это были первые действительно искренние слова, которые он произнес за долгие годы.       - Что ж, случай представился. Правда, не думаю, что вы сообщили мне нечто новое и полезное, - прелат по-прежнему сохранял ледяное спокойствие.       - Зато я хочу напомнить вам кое-что старое. То, что произошло двадцать один год назад.       - Двадцать один год назад? – архиепископ снова принялся рассматривать свой бриллиант. – Если мне память не изменяет, двадцать один год назад вступил на престол нынешний король Людвиг.       - Да, потому что скончался его отец, король Максимилиан.       - Мир праху его, - архиепископ перекрестился.       Карла передернуло.       - А помните, что предшествовало смерти короля?       - Почему я должен что-то помнить? Столько лет прошло! - архиепископ произнес эти слова нарочито холодно. – Но, если мне память не изменяет, я был тогда епископом Мельцским...       - Совершенно верно. Вы были епископом и мечтали стать архиепископом. И по странному совпадению как раз в ту пору прежний архиепископ скончался. От неизвестной, но скоротечной болезни, причин которой медики так и не установили.       - Мой предшественник был человеком редкой добродетели, - прелат снова перекрестился. – Да покоится он с миром!       Карла снова передернуло.       - Похвала из ваших уст вряд ли добавит ему покоя. Вы мечтали занять освободившееся место и хотели, чтобы король Максимилиан похлопотал за вас перед папой. Но, к вашей досаде, король терпеть вас не мог. Он прилюдно называл вас интриганом, заговорщиком и даже утверждал, что предыдущий архиепископ умер не без вашей помощи.       - Покойный король действительно меня не любил и даже не гнушался клеветы в мой адрес, - сухо произнес архиепископ. – Да простит ему это Господь, как я ему простил.       - Перестаньте! – вскричал Карл. – Перестаньте лгать хотя бы сейчас!       Прелат холодно посмотрел на него, но промолчал.       - Слушайте же. Я в ту пору был еще совсем юным пажом. Король Максимилиан любил меня как сына…       - Слишком любил, - с усмешкой бросил архиепископ.       Карл метнул на него злобный взгляд.       - …и доверял мне. На свою беду. Так доверял, что часто диктовал мне секретные письма.       - У вас всегда был красивый почерк, граф.       - Будь он проклят, этот мой почерк! Помню, был такой же солнечный летний день, как сейчас. Король позвал меня и продиктовал письмо, адресованное в Рим. В этом письме говорилось, что король никогда не согласится с тем, чтобы мантию архиепископа получили вы.       Прелат молчал. Глаза его были устремлены на холодный бриллиант.       - Король предупреждал папу, что если вы получите эту мантию, он не остановится ни перед чем, даже перед переходом в кальвинизм. Представляете, что это означало бы для королевства?       - Это означало бы войну, - обронил архиепископ.       - Да, это было ясно даже мне, мальчишке. И я… - Карл остановился, словно не решаясь говорить дальше.       - Вы предали короля, своего покровителя, - с насмешливой улыбкой закончил за него архиепископ.       - Не смейте говорить со мной таким тоном, вы… вы, который… - Карл задохнулся от ярости и сжал кулаки, пытаясь вернуть себе спокойствие. - Я обо всем рассказал на исповеди своему духовнику, аббату Суаресу.       - Ах да, этому иезуиту!       - … который был и вашим духовником.       - И что с того?       Карл смотрел на архиепископа так, словно хотел просверлить его взглядом насквозь, но тот оставался бесстрастным, как будто этот рассказ нисколько его не касался.       - Аббат благословил меня и сказал, что я спас Церковь от дьявольского удара, который хочет нанести ей король.       - И аббат был совершенно прав, - с кротким видом промолвил архиепископ.       - В тот же вечер стало известно, что гонец, который вез королевское письмо в Рим, сорвался с Моста трех призраков.       - Это ужасно, - вздохнул прелат. – Впрочем, всем известно, что у этого моста дурная слава. Там погибают многие.       - И я помню, как король Максимилиан допытывал меня, не проговорился ли я кому-нибудь об этом письме. А я лгал ему в глаза, говоря, что никому ни единым словом не обмолвился. И он поверил мне! Поверил!       - Ложь во спасение – не грех. Думаю, аббат Суарес просветил вас на этот счет.       - Просветил, можете не сомневаться, - с мрачной усмешкой отвечал Карл. – Но он сделал не только это. На следующий день … На следующий день аббат принес мне маленькое зернышко. Черное, с крошечными красноватыми пятнышками. И попросил, чтобы я незаметно бросил его в рюмку короля.       - И как же вы поступили? – голос архиепископа звучал спокойно и ровно.       - Аббат сказал, что вы благословляете меня на то, чтобы я спас Церковь, - Карл не спускал глаз с архиепископа.       - В самом деле? Не может быть. Я впервые слышу об этом деле. Возможно, аббат что-то напутал. Или солгал, - прелат оставался невозмутимым, и только пальцы его судорожно сжали бриллиант. – И неужели вы его послушались? Неужели вы подняли руку на короля, помазанника Божия?       Карл задрожал от бешенства.       - В тот же вечер король Максимилиан почувствовал себя плохо, - заговорил он глухим голосом, - у него началась лихорадка. Медики утверждали, что он простудился во время прогулки. А через день он скончался.       - Мир праху его, - архиепископ перекрестился со вздохом облегчения. – Мир праху его. Да простит Господь ему все прегрешения – вольные и невольные.       - Я помню, что мне довелось пережить. Я рыдал, я бился в припадках, я хотел все рассказать…       - Вам нечего было рассказывать, - холодно произнес архиепископ. – Король Максимилиан умер от лихорадки. Вот и всё.       - Я хотел все рассказать… Но тут снова появился аббат Суарес. Он стал запугивать меня… О, запугивать он умел отлично! Аббат заявил, что отныне у меня нет выбора, кроме как исполнять все его приказы, а также приказы епископа Мельцского, который вскоре стал архиепископом. То есть ваши приказы. Я был еще совсем юн и глуп. Голова у меня шла кругом. И я послушался аббата, потому что больше мне не у кого было спросить совета. Я стал исполнять все его приказы, а затем, когда он возвратился в Мадрид – все ваши приказы. Двадцать лет я состою при короле Людвиге, я, убийца его отца, и двадцать лет я шпионю за ним, докладываю вам о каждом его шаге!       - К сожалению, не о каждом. Впрочем, я уже указал вам на это.       - Послушайте, - теперь Карл просто трясся от бешенства, - послушайте вы, дьявол в рясе! Вы отравили мне жизнь, исковеркали мою душу! Так неужели вам этого мало? Зачем понадобилось хватать меня на большой дороге и везти в этот проклятый монастырь? Чтобы окончательно уничтожить, превратить в своего раба? Но даже у раба должна быть сила и должна быть воля. Иначе раб окажется бесполезным. А у меня больше не осталось ни силы, ни воли!       - Что же вы хотите? – архиепископ смотрел на Карла изучающим взглядом. – Чтобы я дал вам волю? Увы, это не в моих силах. Я могу лишь помолиться за вас, но, боюсь, мои молитвы вам не помогут.       - Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое! Я больше не желаю этого рабства. Двадцать лет – с меня довольно!       Архиепископ смерил его презрительным взглядом.       - Вы желаете свободы? Никто у вас ее не отбирает. Но не забывайте, как много я о вас знаю. О нет, я, конечно, никому не стану рассказывать о том, что было двадцать лет назад. В конце концов, откуда мне знать, о чем вы там говорили с аббатом Суаресом, который, кстати, давно уже в могиле. Но вы сами знаете, граф: тех вещей, которые я могу предать огласке, хватит для того, чтобы ваша блестящая карьера рухнула, чтобы вы превратились в презренного изгоя, которому никто никогда не подаст руки. Вас не спасет ни ваша знатность, ни ваша близость с королем. Последнее лишь подольет масла в огонь.       - Это будет весьма неприятно, не скрою, - губы Карла искривились, изнеженные пальцы судорожно вцепились в ножку бокала. – Но даже если так, что с того? Я с радостью покину это проклятое королевство. Почему бы мне не бросить все и не уехать, к примеру, в Париж? И пусть говорят обо мне что угодно! – Карл пытался смотреть на архиепископа с вызывающей улыбкой, но голос его предательски дрожал.       - И такие речи вы ведете здесь, в монастыре Гармштайн? – заметил прелат, снова принимаясь разглядывать свой бриллиант.       Карл бросил взгляд на сутулую фигурку святого. Себальд улыбался.       - Вы пытаетесь запугать меня… Но мне не страшно.       - Не страшно? – подняв левую бровь, переспросил архиепископ.       - Нет… Нет и нет. Должно быть, здешнее вино и впрямь обладает чудодейственной силой.       - Я очень рад граф, что вино вам понравилось, - сухо произнес архиепископ. – Вы известны как тонкий ценитель вина, и ваша похвала будет вдвойне приятна здешним монахам. Кстати, это вино и впрямь обладает некоторыми чудодейственными свойствами. Правда, боюсь, не теми, что имели в виду вы… Через пару минут вы все поймете.       - Что вы хотите сказать? – Карл взглянул на бокал.       И тут ему показалось, что густая рубиновая жидкость в бокале превращается в расплывчатое пятно, а бонбоньерка на столе - в скопление золотых звездочек, которые начинают стремительно разлетаться в разные стороны. Карл бросил взгляд на фигурку святого Себальда, но перед его глазами уже кружился серый туман. Руки бессильно повисли на подлокотниках кресла, бокал упал на каменный пол и с тонким звоном разлетелся на бесчисленные осколки. Карл откинулся на спинку кресла, испуганно и беспомощно глядя на архиепископа. Минутное головокружение прошло, но во всем теле возникла такая слабость, что он не в силах был пошевелить пальцем.       - Это одно из чудодейственных свойств здешнего вина, - с усмешкой сказал архиепископ.       Карл пошевелил губами, пытаясь что-то сказать, но у него ничего не получилось.       - Кажется, вы говорили, что не прочь уехать в Париж, дорогой граф? – продолжал прелат, пристально наблюдая за собеседником. – Что ж, почему бы и нет? Париж – восхитительный город, хотя, на мой вкус, там слишком много шума и суеты. Мне больше по душе тихая и размеренная жизнь, такая как в нашем королевстве. Но я – духовное лицо, а вы - светский человек, любитель развлечений и наслаждений, так что Париж, несомненно, пришелся бы вам по вкусу… Право, граф, поезжайте в Париж, поезжайте! Но… только не сейчас. А тогда, когда все закончится. Когда все закончится, понимаете? И еще, граф, один маленький совет. Где бы вы ни оказались – в Париже, Афинах, Мадриде или даже при дворе китайского императора – вы должны молчать обо всем, что происходило вокруг вашего короля. Молчать, понимаете? – глаза архиепископа сузились.       – Помните: если ваш язык развяжется, тогда в вашем бокале снова окажется вино из монастыря Гармштайн. И вы поймете, что оно обладает и другими чудодейственными свойствами. Вам ясно, граф?       - Я устал бояться, - Карл пытался сквозь туман в глазах рассмотреть фигурку святого Себальда, каждое слово давалось ему с превеликим трудом. – Я устал бояться.       Архиепископ недовольно поморщился.       - Что ж, - произнес он с сожалением, - я вижу, вы еще не все поняли.       Он позвонил в серебряный колокольчик. Появился нескладный увалень-послушник, прислуживавший в столичном кафедральном соборе в тот вечер, когда там состоялась тайная встреча архиепископа, канцлера и начальника королевской гвардии.       - Я уверен, что ты подслушивал нас, - сверля послушника взглядом, произнес архиепископ, - я уверен в этом. Ты всегда подслушиваешь. Всегда и везде.       Послушник затрясся и замотал головой.       - Негодяй! – прикрикнул на него архиепископ. – Сейчас ты увидишь, как здесь поступают с теми, кто дерзает ослушиваться моих приказов! А ну, позови брата Герхарда и брата Вильгельма. Пусть они быстрее идут сюда. Ступай же, мерзавец!       И архиепископ размахнулся, как будто собираясь запустить в послушника бриллиантом, который он по-прежнему держал в руке. Послушник опрометью бросился за дверь.       - Мой милый граф, - с кислой улыбкой произнес прелат, - мне кажется, что даже сейчас вы не склонны воспринимать мои слова всерьез. Это очень меня огорчает, поверьте. Но, надеюсь, досадное недопонимание будет разрешено. Вот, кстати, этот негодяй уже ведет брата Герхарда и брата Вильгельма! Эти благочестивые люди помогут вам избавиться от ненужных заблуждений.       В комнату вошли двое верзил в рясах, больше напоминавшие бандитов с большой дороги, нежели смиренных монахов. Верзилы не были близнецами, но казались таковыми из-за своих тупых и невыразительных физиономий. Две пары маленьких глазок уставились на королевского фаворита. Карл прикрыл глаза.       - Брат Герхард и брат Вильгельм, - елейным голосом обратился архиепископ к верзилам, - помогите его сиятельству графу фон Плетценбургу добраться до башни Покоя. А я буду следовать за вами.       Карл попытался что-то сказать, но из горла его вырвался лишь хрип. Верзилы схватили его и поволокли из комнаты. За ними величественно шествовал архиепископ, а замыкал процессию послушник, двигавшийся нервной прыгающей походкой.       Карл был близок к обмороку. Он знал, что башня Покоя, нависавшая над пропастью, была тем самым местом, откуда бесследно исчезали люди.