Лебединый замок

      Король двигался по узкому коридору к той самой двери, в которую он однажды вошел вместе со своим братом. Шел Людвиг, крадучись, как будто страшился встретить кого-то в этом мрачном коридоре, тускло освещенном редкими лампами.       В какой-то миг королю показалось, что в коридоре мелькнула чья-то тень, и он замер, вытянув шею и напряженно вглядываясь в полумрак. Но нет, он был один в этом коридоре, спрятанном в самом сердце холодного замка. Вздохнув, король двинулся дальше, однако за три шага до двери остановился, словно наткнувшись на невидимую стену, и стал что-то шептать, и казалось, что каждое слово, которое он из себя выдавливал, причиняет ему настоящее физическое страдание.       Наконец, он с усилием открыл тяжелую дверь.       За дверью была часовня.       Переступив порог, король снова остановился и, прислонившись к стене, перевел дыхание. Он стоял так несколько минут, прикрыв глаза и прижав руку к груди.       Наконец, глаза короля открылись. В маленькой часовне, кроме него, никого не было. В высокое узкое окно с витражами вливался лунный свет. Король ссутулился, тонкие белые пальцы судорожно сжались, хватая пустоту, взгляд метался по безлюдной часовне. Он сделал шаг к двери, но второй шаг сделать был не в состоянии. Этот высокий, статный человек, казалось, вот-вот рухнет и превратится в прах.       Наконец, он сделал несколько неуверенных шагов и опустился на колени перед изображением святого Себальда, перекрестился медленно и неловко, и видно было, что это стоит ему невероятных усилий.       Лунное сияние лилось в окно часовни, и, преломляясь в витражах, рассыпалось на разные цвета, отчего часовня казалась наполненной фантастическим мерцающим светом.       - Я думал, ты здесь, - бормотал король, устремив взгляд на улыбающегося святого. – Ты же приходил сюда! Почему тебя нет сейчас? Мне страшно. Я страшусь Бога, я страшусь ада, но ведь ты приходил, и у меня была надежда, а сейчас я один.       Король умолк, как будто ожидая ответа, но ответом была звенящая тишина. Правда, что-то как будто мягко ударило в окно – быть может, ночная птица или летучая мышь.       - Я заблудился в собственном замке, – зашептали пересохшие губы. – Мир, который я построил, полон лабиринтов холода. Вся моя жизнь всегда была полна холода. Я никогда никого не любил, даже себя… И люди отвечали мне холодом. Даже Карл… хотя его я тоже не любил. Пусть любовь мужчины к мужчине считается преступной в глазах Господа, но даже и этой преступной любви я был лишен. Холод, холод… Нигде нет тепла. И всюду птицы… Хищные птицы, они хотят забить меня клювами. А мой лебедь, мой белый лебедь, он давно уже не прилетает ко мне во сне. Где он? Где он?       Король умолк и быстро оглянулся, как будто испугавшись, что кто-то может его подслушать. Но вокруг по-прежнему была звенящая тишина.       - Я был молод, - продолжал шептать король, - я был молод и, пусть никого и не любил, но никому не желал зла, напротив, я желал всем добра. Но ответом мне было лишь презрение. Может быть, потому что я сам всегда презирал других? Лишь однажды я ощутил любовь людскую - когда начал войну. И что же? Королевство было залито кровью, армия терпела поражение за поражением, и наконец, я заключил мир, позорный мир. Но люди превозносили меня! Они называли меня мудрым повелителем, храбрым воином, хоть я и не участвовал ни в одном сражении! А когда я удерживал своих министров, своих тупоголовых генералов, готовых ввязаться в новые войны, меня проклинали!       Все в конце концов возненавидели меня, а я возненавидел всех. Кто же меня любит, скажи мне? Может быть, мой брат Отто? Мой брат, который хочет занять мой трон? Нет. Он не любит меня, скорее жалеет. А я слишком горд, для меня чужая жалость, даже жалость родного брата, страшнее ненависти! Тогда кто? О, есть лишь один человек, во взгляде которого я читал любовь, причем любовь страстную, пылающую, испепеляющую. Фабиан фон Торнштадт. Я видел, что он любит меня. Но его любовь меня страшила. Потому что он сильнее меня. А я не мог себе позволить быть слабее кого-то, ибо я – король! И потому выбрал Карла фон Плетценбурга, ибо Карл слаб и изнежен как женщина. С ним я мог быть уверен, что я – силен. И когда Фабиан стал пытаться мне мстить, я изгнал его. Но он и теперь мне мстит… Я догадываюсь, что Карл всегда любил и любит его… Фон Торнштадт вовлек в свой заговор моего брата. Мой трон шатается. Я хотел быть сильным, я хотел быть королем, но всегда был лишь властелином пустоты и холода. В жилах моих течет отравленная кровь, в груди - один холод, в душе – одна тьма.       О, Себальд, ты ведь помнишь ту ночь перед коронацией! Я отшатнулся от тебя, отшатнулся, потому что рядом был брат, а я не хотел казаться слабым. Но потом… Сколько раз я приходил в собор по ночам, а никто этого не знал, даже архиепископ… Один лишь служка, но он уже погиб…       Но ты больше так и не появился, Себальд. А я - я бреду по зыбкой грани между светом и тьмой, и тьма поглощает меня. Разум мой мутится от страха перед миром и перед людьми. А вокруг – никого. Я оттолкнул всех. Людей, Бога. А ты, Себальд? А ты? Ты так и не пришел.       Король поднял глаза и увидел, что святой смотрит на него ожившей улыбкой. Людвиг отшатнулся.       - Ты! – воскликнул он. – Ты пришел сюда! Ты пришел!       Голова короля закружилась, и его охватило сомнение, действительно ли перед ним стоит святой Себальд, или это всего лишь галлюцинации.       Святой вновь превратился в обычное изображение.       - Нет! – вскричал король. – Не покидай меня, не покидай! Не оставляй меня! Я знаю, почему ты уходишь! Я слишком грешен, но ты же знаешь, как я раскаиваюсь! Моли за меня Бога, моли, чтобы он простил меня! Не оставляй меня, Себальд! Я король, но у меня нет могущества, я человек, но у меня нет сил! У меня нет больше ничего кроме веры, которую я всегда презирал, но теперь знаю, что важна вера и любовь, ибо все остальное – шелуха и обман!       Глаза Людвига застилал туман, сквозь который он видел странное сияние.       - Ты знаешь, Себальд, - шептал король, - ты знаешь, почему я перестал ходить в собор, где стоит твоя гробница? Потому я понял: тебя там нет. Люди думали, что заточили тебя в этой пышной гробнице и что ты оттуда ни за что не выберешься. Глупцы! Тебя там никогда и не было.       И тут перед взором Людвига возникли видения: ясные и четкие. Он видел Себальда, видел, как тот просит, чтобы его похоронили там, где он умрет, подле дороги за городскими воротами, и как многие не хотят, чтобы его желание было исполнено. И еще он видел, как Себальд, закутавшись в старую, полинявшую накидку, сидит на грубо сколоченном табурете в ветхом домишке возле самых городских ворот, и при свете сальной свечи старательно выводит буквы на пергаментном свитке. Этот свиток, согласно его воле, передали в тайный королевский архив, где он и хранился на протяжении столетий. Но никто из длинной череды королей, сменявших друг друга на троне, не понимал смысла слов, написанных святым Себальдом.       - А я понял, - шептал Людвиг. – Я понял. Твои слова были адресованы мне. Ты предсказал мою судьбу, Себальд, ты предсказал мою судьбу. Тогда я не поверил тебе. Но теперь я вижу и свое прошлое и будущее. И не страшусь его.       Сияния больше не было. Часовня по-прежнему была наполнена слабым мерцающим светом, лившимся через витражи.       И тут дверь часовни с тяжелым скрипом отворилась. На пороге стоял принц Отто, и глаза его были полны мрака. ***       Старая карета, запряженная двумя клячами, с грохотом катила по дороге на юг, в направлении австрийской границы. На карете не было ни гербов, ни каких-либо украшений, еще накануне она принадлежала небогатому торговцу полотном, и несчастные клячи принадлежали ему же. Но это добро торговец полотном продал за бешеные деньги, ибо покупка совершалась в ночь мятежа. Как бы ни был напуган торговец происходящим, у него хватило ума сообразить, что продажа кареты и лошадей в такую ночь может принести целое состояние. И он действительно разбогател, благо в те времена в ходу было звонкое золото и серебро, которым гораздо труднее обесцениться, нежели бумажным ассигнациям, способным за несколько минут превратиться в никому ненужный хлам.       Старые клячи ошалели от непривычной для них бешеной скачки по ночной дороге, время от времени они пытались издавать что-то похожее на испуганное ржание. Колеса карты стучали, скрипели и трещали, сам же рыдван, похожий на огромный ушат помоев, трясся так, что, казалось, вот-вот развалится на куски и выплеснет все содержимое в придорожную канаву.       И если бы не этот стук, скрип и треск, можно было бы услышать, как из кареты время от времени доносятся женский визг и приглушенные мужские проклятья. Трудно было представить себе, что в этом помойном ведре бултыхаются те, кто еще минувшим вечером вершил судьбы пусть маленького, но все же королевства. В рыдване сидели канцлер и начальник королевской гвардии, а вместе с ними - оперная прима.       Прическа примы, похожая на башню, съехала набок, тушь и румяна текли, отчего прима стала похожа на древнее страшилище.       - Помогите! Помогите! – то и дело принималась истерически вопить прима, обращаясь неизвестно к кому.       А время от времени этот, отчего-то полюбившийся ей крик, сменялся воплем:       - Глупцы! Мерзавцы! Дураки! – и так же было не вполне понятно, к кому этот крик был обращен.       - Замолчите, вы! – поначалу кричал в ответ начальник гвардии, но чем дальше, тем все более непристойные выражения слетали с его уст.       А почтенный канцлер, который становился то красным как рак, то серел как грязная простыня, причитал:       - Амели, душечка, успокойтесь, умоляю вас, успокойтесь… Дорогая, возьмите этот платочек, вытрите носик… Ай, зачем же так царапаться!       - Помогите! Помогите! – вопила прима во всю силу своих тренированных легких. - Амели… - канцлер быстро терял терпение и, наконец, не выдержав, повторил вслед за начальником гвардии некий не вполне уместный эпитет в отношении прекрасной дамы.       Ответом стала новая партия примы, состоявшая из трех, повторявшихся на разные лады слов:       - Глупцы! Мерзавцы! Дураки!       Прима приподнялась, канцлер и начальник гвардии с ужасом подумали, что сейчас этот огромный куль навалится на них и задавит насмерть. Но в этот момент карету подбросило на ухабе, башня на голове примы вмазалась в крышу кареты, а затем необъятное тело осело, и казалось, что пол кареты, не выдержав, провалится, и все сидящие в ней окажутся под колесами. Но дело ограничилось лишь тем, что прическа примы еще более съехала набок и угрожающе накренилась, подобно знаменитой пизанской башне. Из груди примы исторглась новая трель, отчего канцлер стал совершенно зеленым, а начальник гвардии разразился откровенной бранью, против чего возлюбленный прекрасной дамы не выдвинул никаких возражений.       - Ничего, ничего, - устало пробормотал он. – Главное, что мы вырвались. Еще пять минут, и нас бы не было в живых.       - Этот проклятый поп заплатит за все, - угрюмо процедил начальник гвардии. – Как и этот мерзавец, фон Торнштадт. Проклятье, почему здесь нет шнапса! Мне сейчас бы стаканчик-другой. Надо остановиться у первого постоялого двора.       - Признаться, и я не отказался бы, - кажется, впервые желание начальника гвардии вызвало у канцлера сочувственный отклик. – Нам надо передохнуть и все хорошенько обсудить.       - Я уже все решил, - буркнул начальник гвардии. – Мне не хочется, чтобы имя мое было покрыто позором.       - Ну что вы, сударь! – тщетно пытаясь перекрыть новую божественную трель примы, прокричал канцлер, устало махнув батистовым платочком сомнительной чистоты. – В эту ночь все бегут! Все, кто только может!        - Гвардия сражается, - отрезал ее командир.       - Да полноте, - отмахнулся канцлер. – А если кто-то еще и сражается, то пусть себе сражается. Что до меня, то я вместе с Амели отправляюсь в Австрию.       - Что?? – взревел начальник гвардии, и ему в отличие от канцлера удалось перекрыть трели примадонны, отчего прекрасная дама на мгновенье испуганно умолкла, но затем заголосила с удвоенной силой.       - Мы с Амели отправляемся в Австрию, - твердо повторил канцлер. – Точнее в Зальцбург. У меня есть чудесный домик в окрестностях города. Амели будет выступать там в опере, я устрою ей ангажемент. А я слишком устал от государственных забот и хочу насладиться покоем.       - Покоем! – заорал начальник гвардии, брызжа слюной. – Покоем! Я спалю ваш проклятый домик, я разрушу его своими руками, так и знайте! Вы – подлец и трус!       - Не более чем вы, - с кротким видом отвечал канцлер.       Правда, эти слова он почему-то произнес довольно тихо, так что вряд ли начальник гвардии их расслышал.       Несчастные клячи с трудом втащили грохочущую колымагу в деревушку Партенкирхен.       - Останови у постоялого двора! – завопил начальник гвардии кучеру. – Да замолчи ты, жирная корова! - эти слова были обращены уже к приме. – Из-за тебя я голос сорвал!       Между тем возле постоялого двора в Партенкирхене скопилось множество экипажей. Среди них было немало рыдванов, подобных тому, на котором прибыли начальник гвардии и канцлер, но было и немало великолепных карет, сделанных в лучших мастерских Пруссии, Австрии и Италии: из столицы бежали все, кто мог и на чем мог. Аристократы, зажиточные бюргеры, лавочники, медики, богема, лакеи и просто личности неопределенного вида занятий - все останавливались, чтобы перевести дух, на этом постоялом дворе, который был первым на дороге, ведущей к югу от столицы.       Поэтому постоялый двор был битком набит людьми самых разных сословий, и канцлер с удивлением обнаружил, что здесь собралось почти все правительство, бежавшее из столицы.       Начальник гвардии, бесцеремонно расталкивая всех, включая аристократов самых голубых кровей, устремился к стойке бара.       - Шнапса! – заревел он, обращаясь к хозяину, ошалевшему от неожиданного наплыва столь разнообразной публики. – Да не рюмку! Стакан! Самый большой стакан! Еще! И еще! Вот так! И держи бутылку наготове, я выпью еще! Где этот мерзавец канцлер? Граф Мотц! Граф! Следите за канцлером, нельзя, чтобы он удрал! Эй! Держите этого негодяя! Начальник гвардии, опрокинув внутрь один за другим два стакана шнапса, распоряжался так уверенно и повелительно, что все подчинялись ему, причем подчинялись с радостью, подобно растерянному, заблудившемуся стаду, у которого неожиданно появился пастух.       - Хозяин! – орал начальник гвардии, косясь на юного безусого французского виконта, который с бокалом вина сидел в углу с таким томным видом, будто собирался вот-вот упасть в обморок. – Хозяин, черт тебя побери!       Хозяин же в этот момент глазел на великолепную молодую блондинку - дочь столичного бургомистра, так что не сразу отозвался на призыв барона.       - Еще шнапса! – заревел начальник гвардии так, что на мгновение в зале повисла тишина.       А французский виконт, посмотрев на начальника гвардии оценивающим взглядом, вздернул маленький, напудренный носик и презрительно отвернулся. Начальник гвардии грохнул кулаком по стойке. ***       Спустившись по винтовой лестнице, Карл оказался в маленьком темном коридоре, в котором была дверь, выходившая в тихий переулок, до которого еще не докатились волны мятежа. В этом переулке Карла ожидала лошадь. Он должен был отправиться на север, где на границе с Пруссией были расквартированы войска – не лощеная и бесполезная королевская гвардия, не спившиеся, потерявшие всякую боеспособность гарнизоны из столичных пригородов, а настоящие боевые части, вымуштрованные генералами старой закалки, ни на миг не забывавшими, что над севером парит прусский орел, не отрывающий хищных глаз от маленького королевства.       Но в темноте Карл перепутал дверь и вместо улицы оказался в огромном, пустынном зале кафедрального собора. Эта дверь выходила из бокового нефа прямо к гробнице святого Себальда, и Карл увидел, что гробница освещена странным красноватым светом, напоминавшим полыхание пожара и лившимся откуда-то сверху, в то время как весь остальной собор был погружен во мрак. Но этот свет не мог быть отсветами пожара, поскольку кварталы, окружавшие собор, не были охвачены огнем.       Взгляд Карла упал на маленькую фигурку святого Себальда. Карл замер: на губах святого была улыбка, которую он видел в монастыре Гармштайн, во время беседы с архиепископом. Быть может, и фигурку в монастыре, и барельеф гробницы изготавливал один и тот же мастер. Но отчего-то Карлу показалось, что улыбка на лице святого не могла быть творением рук человеческих: она была слишком живой. Карл затрепетал, он не мог оторвать глаз от этой улыбки, как будто ждал, что святой вот-вот оживет и скажет нечто очень важное. Сердце Карла билось все сильнее, голова кружилась, и ему вдруг показалось, что окружающий мир с его бесконечными предательствами, нелепыми мятежами, фальшивой любовью, мир, уставший от самого себя, вот-вот пойдет трещинами, начнет оседать, стремительно превращаясь в обломки, труху и пыль, а на его месте возникнет другой мир, сверкающий и радостный, где все, до последнего вздоха, до последней пылинки, будет настоящим.       Карл протянул руку, словно хотел ухватиться за этот рождающийся мир, и ощутил тепло мягкого, красноватого сияния. Его охватил восторг, дыхание перехватило, он зашатался и упал бы рядом с гробницей святого, но в открывшийся ему ослепительный, сверкающий мир неожиданно ворвался до тошноты знакомый крик:       - Граф! Это вы! О, какое счастье! Это вы!       Карл вздрогнул. Сияние над гробницей померкло. Он увидел герцогиню Брегергофен, а вместе с ней двух ее великовозрастных дочек.       Руки Карла бессильно опустились.       - Вы, - упавшим голосом сказал он, делая шаг в сторону. – Герцогиня, что вы здесь делаете?       В ответ на графа фон Плетценбурга обрушился поток слов, слез и возгласов. Герцогиня Брегерхофен и ее дочки наступали боевым клином, норовя вместе повиснуть у Карла на шее, а тот, пятился словно затравленный зверь, бросая полные упрека взгляды на святого Себальда, фигурка которого, казалось, была готова взорваться веселым смехом.       - Я спряталась в этом храме, - голос герцогини звучал как иерихонская труба, от которой, некогда пали стены библейского города, и казалось, что тяжелый потолок собора не выдержит этого голоса и вот-вот обрушится, - я спряталась здесь подобно женщинам героической древности, которые укрывались в храмах в надежде, что враги их не тронут. Я взяла с собой только своих дочерей, - продолжала она, строевым шагом наступая на Карла, а за ней двигались две дочки, - я взяла с собой только своих дочерей, потому что рядом с ними, - тут глаза ее стали круглыми и, казалось, сейчас вылезут из орбит, - потому что рядом с ними не было мужчины, готового подставить свое плечо, прийти на помощь, спасти их от когтей мятежников, бунтовщиков, революционеров! Я сама спасла своих дочерей! Я, несчастная, брошенная всеми женщина, спасла своих несчастных, брошенных всеми дочерей, я привела их в этот храм в надежде найти убежище и встретила здесь вас, мой дорогой граф! Это судьба, - теперь голос герцогини гремел по меньшей мере как две иерихонских трубы. - Это судьба! Наша встреча не случайна, граф! Небо выбрало вас для того, чтобы вы, мужчина, спасли нас, несчастных, слабых женщин…       Карл в ужасе ринулся прочь, в злополучную дверь, через которую проник в главное помещение собора, а вслед ему несся разъяренный рык герцогини.       - Предатель! Изменник! Трус!       На сей раз Карл не позволил себе ошибиться дверью. Он вскочил на коня и помчался прямо к городским воротам, выходившим на северную дорогу, по самому кратчайшему пути, не обращая внимания на стрельбу вокруг, перескакивая через баррикады и завалы, пару раз едва не свернув себе шею и еще пару раз чуть не погибнув от пули. Никто не смог бы узнать в этом сумасшедшем, измученном всаднике холеного и изнеженного королевского фаворита. Пожалуй, только герцогиня Брегерхофен узнала бы его, но она под причитания своих дочек продолжала оглашать трубными звуками собор, насылая проклятья на голову предателя, бросившего на произвол судьбы трех слабых женщин, пока не сбежались перепуганные служки и не увели герцогиню под руки.       Карл вылетел из города и помчался по безлюдной ночной дороге. Бешеная скачка продолжалась более двух часов, и около трех часов утра он прибыл в расположение генерала фон Тасиса. Еще через час боевая кавалерия уже мчалась в направлении столицы, а за ней двигались тяжелые орудия.       Карл скакал в передовом отряде, напрочь позабыв про усталость. Под утро королевские войска ворвались в охваченный огнем город, и сражения закипели с новой силой.       Но Карл не участвовал в этих битвах. Едва возвратившись в столицу, он бросился в собор. Там было темно и пусто. Нигде не было видно ни герцогини, ни ее дочек, а самое главное, не было ни архиепископа, ни баронессы фон Торнштадт. Только святой Себальд улыбался Карлу, и улыбка его на сей раз была очень печальной.       Карл взглянул на святого, на мгновение замер, а затем, как будто вспомнив о чем-то важном, бросился на улицу, вскочил на коня и поскакал во весь опор прочь из города по дороге, что вела в Лебединый замок. ***       - Смотри! Свет, - часовой бросил встревоженный взгляд в окно.       - Ты о чем? – едва шевеля губами, спросил другой, лениво опиравшийся на причудливо разрисованную, чуть аляповатую алебарду.       Часовые стояли в большом пустынном зале приемов, погруженном в полумрак, возле высоких, белых с позолотой дверей, которые вели в королевские покои.       - Видишь огонек? В том самом окне!       - А! – первый часовой перестал опираться на алебарду, по залу разнесся звон его кованых каблуков. – Да, огонек… Нет, два! Черт бы их побрал!       - Никогда прежде не видел там два огонька сразу… Там и один-то редко появлялся.       Часовые помолчали. Стена замка в этом месте была изогнута буквой П, и в окно наискосок можно было разглядеть другое – высокое и узкое окно, в котором благодаря холодному и яркому лунному сиянию были видны темные линии витражей, а за витражами - два желтоватых огонька, похожие на огоньки свечей. Эти огоньки то сходились, то расходились, то один из них взмывал под самый потолок, а другой, наоборот, опускался, как будто огоньки эти были живыми существами, участвовавшими в игре, смысл которой понятен был только им.       - Черт! – первый часовой сдвинул брови и поскреб подбородок. – Что ещё там творится?       - Нечисть какая-то пляшет, - алебарда второго часового глухо стукнула о мраморный пол, звук этот растаял под высоким потолком, украшенным фресками, с которых на часовых надменно взирали герои древности.       Обладатель алебарды хмыкнул, но хмыканье это звучало неубедительно.       - Замолчи! – бросил через плечо его товарищ. – Не то и впрямь накличешь недоброе. Король наш – сумасшедший, а такие знают, где свои замки строить.       - Ты о чем? – голос его товарища звучал чуть слышно.       Стоявший у окна снова оглянулся, и ему показалось, что мужественные лица героев на фресках вытянулись.       - О том, что место здесь нехорошее. Сам знаешь, что тут по ночам может привидеться! Позапрошлой ночью в пруду белый лебедь плавал. Тот самый, что в королевском кабинете стоит.       - Это ты сам свихнулся, - тихо проговорил его товарищ, вцепившись в алебарду.       - А кто не свихнется, если охраняет чокнутого короля?       - Да тише ты! Вдруг услышат!       Первый часовой криво усмехнулся, бросил быстрый взгляд на тонущие в полумраке фрески, а затем снова уставился на окно с витражами.       - Никто не знает, что там… Смотри, третий!       И действительно, теперь уже три огонька танцевали за витражами.       - Король туда ходит время от времени. Говорят, там его тайная молельня, - сказал часовой с алебардой.       - Говорят… - товарищ его перешел на свистящий шепот. – Только еще неизвестно, кому он там молится.       - Тише! – снова глухой стук алебарды.       - Откуда ты знаешь, что на уме у сумасшедшего? А сегодня-то… сегодня там двое сумасшедших.       - Двое?       - Ну да, ведь здесь принц…       - Ах, да! И… он там?       - Там, - чуть слышно произнес часовой.       - А… кто же третий?       - А я почем знаю? В этом замке тайных ходов еще больше, чем обычных.       Часовые замолчали.       - У меня брат - санитар в Лебенберге, - заговорил, наконец, часовой с алебардой. – Так он мне такое про этого принца рассказывал…       - Тише! – схватил его за руку другой. – Шаги!       И действительно, в этот момент таинственные огоньки за окном с витражами исчезли, и раздались шаги – твердые и ровные, но к ним примешивался звук других шагов – шаркающих, как будто старческих. Затем наступила мертвая тишина, которая через несколько мгновений была прервана приглушенными голосами.       И снова звук твердых шагов, перемежающийся с шарканьем, и стон - долгий, болезненный стон, как будто пронесшийся по всему замку. Один часовой перекрестился, пальцы другого, вцепившиеся в алебарду, побелели. Оба застыли, глядя на высокие белые двери с позолотой. Шаги приближались.       Двери медленно отворились. Часовые вытянулись. Появился король. Вместо лица у него была белая маска, на которой сверкали голубые глаза, в полумраке казавшиеся холодными звездами. Правая рука была вытянута вперед, длинные пальцы шевелились, как будто пытаясь нашарить что-то невидимое. Часовые вжались в стену.       Король вел своего брата. Отто еле-еле переставлял ноги. Он был одет в черный камзол, глаза его походили на глазницы, безжизненные светлые волосы свисали до плеч. Рука принца цеплялась за плечо короля.       - Почему? – голос принца, глухой и хриплый, жутковатым эхом отзывался под сводами пустынного зала. – Почему ты меня ведешь, а не я тебя?       - Все равно, - король отвечал спокойным голосом, спокойным до неестественности. – Главное теперь - дойти.       Два живых мертвеца двигались по залу, с потолочных фресок на них надменно взирали герои древности, а вдогонку им устремлялись испуганные взгляды часовых. Наконец, король и его брат исчезли во мраке двери на противоположном конце зала.       За окном сверкнула вспышка, на мгновение весь зал осветился голубоватым светом, как будто вырвавшимся из глаз короля, который уже скрылся во мраке. Раздался глухой удар грома, а следом - низкий мелодичный звон бронзовых часов на камине.       У часового с алебардой подогнулись колени, но он удержался на ногах. Второй часовой выругался.       - Упыри! – убежденно произнес он. – Это упыри.       Он поплотнее закрыл двери, из которых вышли братья Вительсбахи. Затем приложил ухо к дверям, но за ними была глухая тишина. ***       - Ты ждешь от меня отречения, Отто? – спросил король.       - Да, брат, - принц был бледен, черные глаза казались двумя безднами. –Я хочу взять на себя бремя твоей власти. И бремя твоего безумия. Королевство погрузилось в хаос. Оно тебе безразлично. Ты любишь блеск власти, но не желаешь носить ее бремя. Отсюда все беды. Отсюда твое безумие. А я безумен, потому что рожден для бремени власти, и его отсутствие сводит меня с ума. Тебя это бремя губит, меня оно излечит. Отдай мне корону, брат.       - Наконец-то ты заговорил искренне, Отто, - с сарказмом произнес король. – И знаешь что? Ты ведь тысячу раз прав. Тысячу раз прав, - повторил он задумчиво. – Но это не имеет значения. Я не отдам тебе власть.       - Тогда я сам ее возьму.       - Убьешь меня?       - Нет. Спасу, - сказал принц, повернулся и бесшумно, мягко, как кошка, вышел из кабинета.       Король молча смотрел, как затворяется за ним дверь. - Нет, - прошептал он. – Ни за что.