Тупая Восстановляшка №4 "Колхозник из будущего"

Здесь принято так – если что-то происходит – тут же начинается недовольство, типа «куда милиция смотрит» и так далее. Правительство и старый курс пропаганды умудрились выстрелить себе в ногу через задницу, попросту умалчивая обо всех происшествиях, которые происходят в советском союзе. Большинство случаев специально не замалчивают – только тяжкие преступления и катастрофы, но всё же… Ощущение «идеального общества без опасностей и преступности» привело с одной стороны – к всеобщей наивности. Понятное дело, что если людям твердить через СМИ только хорошее, то вскоре у них создастся образ идеального общества… и как только происходит что-то плохое – падает доверие к СМИ, которое лжёт. Все лгут, но лгать надо уметь – тем более средствам массовой информации, иначе это выстрел себе в ногу. В случае с советскими СМИ – это выстрел себе в ногу через задницу, так как всеобщий режим молчания порождает тотальное недоверие правительству, малейшее происшествие – приводит к острой критике, и система начинает самоподдерживаться. У государственных мужей создаётся такое мнение, что общество истерично и едва чуть что – сразу будет винить их… и всё. Дальше это доходит до уровня тотальной потери доверия. При моей поддержке, от этой политики отказались, решив всё-таки что лучше жить честно и правдиво, или по крайней мере – чтобы для существования государства не надо было заниматься тотальной промывкой мозгов. А начинать это лучше, пока не зашло слишком далеко – в стране есть преступность, есть бандитизм, есть много банд и прочих ОПГ, воровство, кумовство и так далее – этим я занялся лично. Выпросил разрешение у Берии и при его поддержке, в МК начали печатать уголовную хронику и хронику ЧП и несчастных случаев, причём настоящую, а не «отцензурированную». Аналогичная хроника под названием «ЧП» велась на радио. А радио тут… Радио играло на улицах, в публичных местах, в коммуналках, везде, где только можно! Радио – это был и интернет, и телевизор в одном флаконе – ему верили практически беспрекословно. Да, я прилагал немало усилий для создания первого советского телеканала – но тут ещё конь не валялся. Технически создать его несложно, но попросту не хватает зрителей. Зато открыть собственную радиостанцию оказалось не так уж и сложно. Да и дикторов подбирал я, без «звонкого официозного голоса – это была женщина с приятным мягким голосом, которая вполне буднично рассказывала про советский криминальный мир… «В Туле четверо граждан были задержаны после вооружённого ограбления продуктового магазина. Вооружившись пистолетами наган и ТТ, четверо задержанных совершили налёт на магазин с целью завладеть кассой и материальными ценностями – в результате погиб сотрудник охраны – шестидесятисемилетний сторож склада, пытавшийся оказать сопротивление. Напрасно, кстати, – прокомментировала девушка, – преступники были найдены по горячим следам в течении суток, задержание производил спецотряд милиции. В процессе задержания двое из четырёх нападавших погибли в перестрелке. Оставшиеся двое предстанут перед судом, им предъявляется обвинение в организации преступного сообщества и трём ограблениям. К другим новостям. Сотрудники ОМОН задержали банду из семнадцати человек, которая промышляла вымогательством денег у работников частного сектора производства в городе Ленинграде. Сотрудниками милиции были выявлены все участники банды, трое из которых занимали руководящие должности в горкоме коммунистической партии и пользуясь своим влиянием, организовали теневой бизнес. Среди задержанных четыре так называемых «вора в законе». Напоминаю радиослушателям, что согласно указу от пятого марта сего года, занятие руководящей должности в преступной иерархии является тяжким преступлением и наказание за него – от двадцати до двадцати пяти лет лишения свободы. Участникам банды грозит ненамного меньше – от пятнадцати до двадцати пяти лет строгого режима. К авиационным происшествиям – продолжается следствие по ужасной катастрофе ИЛ-110 в аэропорту Свердловска. Напомним радиослушателям подробности этого происшествия – во время захода на посадку лайнер ИЛ-110 по предварительной информации, столкнулся с самолётом Ил-12, выполнявшим технический полёт. Сто двадцать четыре пассажира и пять членов экипажа лайнера погибли, экипаж ИЛ-12 так же погиб – четыре человека. Катастрофа произошла в тёмное время суток, при сильном ветре. Это не проблема для ИЛ-110 – новейший реактивный лайнер способен развивать скорость до девятисот километров в час, совершать полёты ночью, в неблагоприятных метеоусловиях и преодолевать расстояние от Москвы до Свердловска за два часа. Прежде этот полёт занимал не меньше пяти часов. Самолёт обладает беспрецедентными системами безопасности, по предварительным данным расследования, причиной катастрофы послужило недоверие пилотов и бортмеханика к электронике, их консервативное и даже враждебное отношение к системе предупреждения столкновений в воздухе, игнорирование сигналов системы предупреждения и показаний бортовых радаров самолёта, которые подали сигнал об опасном сближении за сорок секунд до столкновения. Окончательные выводы следствия пока не опубликованы…» Я ехал. Да, я снова ехал – у меня есть одна слабость – я люблю «ездить». Точнее – прогуливаться на автомобиле. Лето, солнце, жара, и настроение у меня неплохое. Ездить по автобану Ленинград-Севастополь, безусловно, приятно, но сейчас я путешествовал совсем не по столичной дороге. И совсем не на турере. У меня появилась новая «игрушка» – экстремальный внедорожник на базе трёхосного люксового пикапа. Машина дорогая, даже очень дорогая, явно не из лоукост-класса. Салон из мягкой кожи, аккуратно сделано всё – как в настоящей машине двадцать первого века, и даже индикатор тахометра на руле в виде нескольких цветных светодиодов, которые загорались по мере набора оборотов, хорошая коробка автомат… Но это техническая, так сказать, подробность. Если отойти от техники – это был просто помесь ежа с ужом – люксового автомобиля и считающегося дешёвым, «крестьянским» грузовиком, пикапа. Как там американцы любят говорить – большой стране – большие автомобили? Так вот, при объёмном кузове пикапа, к грузовым он не относился – это легковушка. Да, тяжёлая, большая, мощная, но легковая автомашина. Причина её создания несколько необычная – это часть тандема с более крупной машиной, четырёхосным грузовиком «Беринг». На создание машин меня побудило стремительное освоение дальнего востока и северных регионов – там, где тысячи километров временных трасс, проложенных в снегах, где температура падает до минус шестидесяти, где холод может уничтожить обычную машину. В качестве ответа были созданы эти два автомобиля – Беринг и Егерь. Конечно же, я не проектировал машины с нуля – зачем? Есть болотоход «Русак» - формула восемь на восемь, широкие и большие колёса – шины сверхнизкого давления, два двигателя и два вала – по одному на каждый борт. Этот весьма симпатичный вездеход с грузоподъёмностью в две с половиной тонны – мог взять на борт и три, специальная резина, которая создаётся на моём заводе – легко сохраняет свойства и в минус восемьдесят, специальные масла, топливные присадки для севера, но главное – это то, что машину испытывал лично я, и конкретно в антарктиде, где температура перевалила за минус восемьдесят, снег был такой, что хрен проберёшься. Антарктида – это место с условиями другой, ледяной, планеты – сильнейшие ветра, снега от горизонта до горизонта, давление воздуха пониженное, содержание кислорода пониженное, температуры экстремальные, когда ночь полярная – вообще пиз… в общем, вообще плохо. Меня такими условиями не напугать – встречались и ледяные миры, но всё же – это земля. Поскольку реактор не впихнёшь, пришлось извернуться и создавать надёжную, долговечную и мощную конструкцию вездехода, способного работать при экстремально низких температурах, идти по снегу и не тонуть в нём. Хорошая теплоизоляция – это раз, полное отсутствие протечек холода – это дваз, возможность работать на одном двигателе – это три – когда вокруг на тысячу километров ни одной живой души – как-то стрёмно ездить на однодвигательной машине – вдруг заглохнет? А тут – две топливные системы, два мотора, два кардана, две КПП, если что и полетит – можно будет доползти на оставшихся, заблокировав дифференциал. «Беринг» имел четыре управляемых оси, благодаря чему мог разворачиваться буквально на пятачке, помимо двух дизелей – у него имелся маленький дизель-генератор, мощный отопитель, и шикарные внедорожные качества. Армирование колёс такое, что их и пулей прострелить сложно, ножом проколоть тоже нелегко. Машину северяне встретили очень и очень тепло – она не глохла, не требовала регулярных мучений, заводилась с полпинка после прогрева. Но главное – система внутреннего электрообогрева. Северяне не глушили просто так моторы своих машин – могут и не завестись, а холод скуёт мотор, бывали случаи, когда вообще намертво – промёрзнет движок до минус шестидесяти – и после этого его завести уже задача не из лёгких… Решили эту задачу довольно просто – сделали герметизируемый моторный отсек и электрообогреватель, обыкновенный, а прогрев двигателя – отдельная песня. Двигателю и его массивным, основным элементам, а так же КПП, валам и осям не даёт замёрзнуть специальная горячая жидкость – термомасло, которое циркулирует из термобачка – бойлера, по всей жидкостной системе обогрева. Когда снаружи минус сорок, а внутри, скажем, вала, течёт жидкость с температурой плюс сто, то температура вала держится в районе десяти градусов цельсия. Жидкостная система обогрева требует, конечно, очень сложной структуры самих деталей – помимо внешней части, нужно создать внутреннюю полость, высверлить, выточить, но это уже дело десятое. Главное – это работает – при температуре минус семьдесят три за бортом я выключил оба мотора, начала работать термосистема. Вот вы смеётесь, а попробуйте сделать это, когда нам из технологий доступны только простейшие радиодетали уровня шестидесятых-семидесятых годов, даже микропроцессор не впихнуть, даже цифровой контроллер температуры! Тем не менее, система работала – на поддержание температуры основных механизмов, которые не должны промерзать – два киловатта, около киловатта, в среднем – на подзарядку аккумуляторов и поддержание их температуры в норме. Что характерно – четыре аккумулятора по двести ампер-часов были уложены в термоблоки, которые в свою очередь сохраняли тепло или холод очень долго, как термос, и при этом могли принудительно охлаждаться или разогреваться с помощью своего, отдельного термоагента и своей электронной платы управления. Такое количество аккумуляторов объяснялось просто – если что-то случится – это единственный резервный источник питания, который можно подзаряжать. Откуда заряжать? От ветряка и солнечных панелей, которые входили в комплектацию автомобиля. Про наличие радиостанции я буду молчать – в общем, мне удалось просидеть в машине при температуре минус семьдесят семь целых шесть часов, после чего она завелась, пусть и не сразу, но через полминуты страданий – завелась и ещё сделала марш-бросок на сто километров по снегу. Для арктики обычные колёса сверхнизкого я заменил на пневмокатки – в условиях снежной целины без этого никак. Зато ехала машина с двумя тоннами груза – топливом, отлично, без малейших нареканий. Вездеход «Беринг» получился в пику ранее выпускавшимся «простым как топор» вездеходам – очень сложным, с целым массивным блоком электроники, с тяжёлым аккумуляторным блоком, гидроусилителями и прочим – советские люди это не любили. Они любили попроще – потому что привыкли сами на коленке чинить всё, не привыкли к сервисным центрам и прочим капризам капитализма. Тем не менее, при всей своей сложности, он получился удивительно надёжен и долговечен – работа по его проектированию – шедевр ресурсоэкономии. А что до ремонта – так двигательный блок представлял из себя отдельную сборку, которая должна была заменяться полностью – располагался сзади за кабиной водителя, при необходимости снимался краном и подключался новый отсек, а ремонт всей этой сложной машинерии в полевых условиях практически нереален. Хотя и сломаться просто так, как типичная советская техника, он не может – нужна причина. Потому что каждую единицу производит только мой завод. Машина была представлена не столько полярникам, сколько просто северным жителям СССР – заполярье, тундра, тайга, сибирь – это всё туда. Работы там было много, особенно рабочим нефтегазовой отрасли. Но как только уехал «Беринг», и машина стала по-своему знаменита, пришла новая идея – сделать вездеход для… не очень северных и не настолько экстремальных условий. Не везде температура ниже восьмидесяти, не везде такой снежный ужас – есть задачи и помельче, и что более интересно – нужна была комфортная, качественная, дорогая машина, предназначенная для комфортного передвижения тех людей и по тем дорогам, где не ездят обычно ЗИСы и Победы, а так же ни Веги, ни Сириусы, ни Мини-Москвичи, ни военные газики и БТРы. Да, существовали всякого рода машины-вездеходы – АТ-Л, грузовики, а из легковых – ГАЗ-64, ГАЗ-61 – генеральский… Но по сути своей – они не отражали моей задумки. Реалии таковы, что комфортно ездить на красивом, мощном автомобиле – мечтают все. Дороги в СССР строятся ударными темпами – даже при том, что я эти темпы подгонял – скорость постройки дорог от этого увеличивалась ненамного – и лет ещё минимум двадцать – основной дорогой в стране будет грунтовая или щебёночная, или из бетонных блоков – такой тип дороги тоже есть, и укладывается в стратегически важных местах, вокруг строек, чтобы грузовики не раздалбывали дорогу обычную… Короче, до повальной асфальтизации ещё минимум лет двадцать, но даже тогда – это будет процентов тридцать от всех дорог, остальные семьдесят – так и останутся просёлочно-щебёночно-грунтовыми. Ездить комфортно хотят все, но вот дороги не позволяют. Вывод? Создать автомобиль, который воплощал бы идею компактного кроссовера, или комфорт-внедорожника. Идея с компактным кроссовером, типа советской «Нивы» была подана мною в документе, как и чертежи автомобиля, а вот я сам взялся за проектирование совершенно другого автомобиля, понимая, что проектов у промышленности и так слишком много. У руководства голова болела только за два автомобиля – ГАЗ-51 и ЗИС-150 – их полномасштабный выпуск и модернизация, а мои «проекты» они просматривали, но и только… Поэтому Егерь я проектировал без уведомления руководства – в инициативном порядке и без заказа от НАМИ даже. Взял за основу мощный американский трёхосный пикап, предположив, что кашу маслом не испортишь. Укрепил, усилил, упрочнил – подвеску сделал хорошую, и много тех технологий, что были на Веге – противобуксовочная система, абс, стабилизаторы устойчивости, и ещё много чего. Водить машину без всего этого многообразия механики – сущий ад, потому что классический авто этого времени ощущается как нечто массивное, тяжёлое, стоит выкрутить руль вправо – машина практически накреняется как корабль, влево, а после поворота ещё долго раскачивается на подвеске, ловя устойчивое положение. Тем сильнее, как я понял, шок новых владельцев Веги – машина приятно и спокойно чувствовала себя на скоростях за две сотни, в поворотах не пытается улизнуть и не живёт своей собственной жизнью… в общем, автомобиль Егерь получил хорошую дорожную подвеску, и отличные внедорожные качества. Задняя пара колёс стояла как раз в районе грузового пикапного кузова, плюс четыре двери имелось спереди. Машина высокая – по габаритам она даже не уступит грузовику ГАЗ-51, посадка водителя значительно выше, чем на полуторке, сам салон – это роскошь и ещё раз роскошь. Большой Пикап, более того – Огромный Пикап. Воплощение американской мечты о большом автомобиле. Две задние оси значительно уменьшают нагрузку на грунт при движении с грузом и значительно увеличивают тягу на слабых грунтах, мощная подвеска проглатывает ямы, кочки и колдобины – как нефиг делать. В чистом поле машина разгоняется до сотни за семь секунд. Чтобы вы понимали – Москвич-Мини – тратил на это целых двадцать пять секунд, а «Победа» – все сорок шесть. Газ-21 Волга, ещё не выпущенная – тридцать. И это вполне в порядке вещей и в духе времени – здесь посреди Москвы, прямо посреди улицы, могут спокойно гулять пешеходы, не боясь, что их будут сбивать все – машины ездят медленно и грустно… Поэтому Егерь – стал чем-то вроде сюрприза для всех. Я сейчас как раз обкатывал эту машину – она была красива внешне. Внешность как у Форд Ф-150, но модифицированная под элементы времени – хромированные молдинги, слегка выраженный капот, который только подчёркивал брутальность машины, мощный кенгурятник спереди и сзади, салон… роскошный салон. Место этой машины – это люксовый внедорожник для советских условий – ездить хорошо и красиво хотят все. На охоту, в другой город, в другую республику, просто в лес по грибочки, к тёще на блины – даже у богатых есть такие нужды. При этом что им может предложить мировой автопром для поездок по не очень хорошим дорогам? Внедорожники, которые совершенно не блещут комфортом, а многие и вовсе имеют армейские наклонности, простую конструкцию и сравнительно небольшие скоростные характеристики. Но зато теперь всё поменялось. Обкатку в условиях автобана я не проводил – ехал по грунтовой дороге, аккурат под городом Ельцом, между соседними деревнями. До съезда на автобан оставалось полсотни километров, я решил как раз тут остановиться в маленьком посёлке. Место… колоритное – аля-советский колхоз. Впрочем, колхоз здесь, судя по вывеске, тоже был, как и все прочие признаки цивилизации. Поставив машину около автовокзала, пошёл прогуляться по деревне. Надолго меня не хватило – разве что на посещение сельского магазина и столовой – в столовой были не самые вкусные макароны, в магазине – всякой мелочи «для сельской местности» навалом, но ассортимент скромный – денег у людей немного. В колхозах до сих пор не платили зарплаты чистоганом, то есть работали почти что за еду, ситуация с экономикой правда трудная. Впрочем, всё, что мне надо – у меня с собой, с полчаса я потратил на то, чтобы подышать свежим воздухом, оглядеть окрестности. Кстати, наличие автовокзала само по себе означало, что село значимое – автобусы тут ещё только начинали широко распространяться по стране, и основной транспорт – железнодорожный. ЖД вокзал и станция были недалеко, на другой стороне площади – около автовокзала, когда я возвращался, стоял новенький автобус, из числа тех, над которыми работали коллективы ЗИСа – междугородний деревенско-сельский, луноход такой. Их выпускали на шасси грузовика, автобусы пока ещё были народу вновинку – особенно такие как этот бескапотник, около него толпились местные – колориту неописуемого личности. Я подумал – а не прихватить ли мне попутчиков? Дело привычное. – Товарищи, могу подвезти, с кем по пути, – обратился я к людям, которые тут кто на лавочках сидел, кто стоял около автобуса и что-то пересчитывал. Знаете, такие типичные деревенские жители – женщины в платьях в цветочек и горошек, несколько молоденьких девушек, остальное мужики – двое в военной форме. – А ты куда едешь? – спросил один из мужиков. – Отсюда до магистрали и в Москву, – ответил я, – по пути проеду через Липецк и Тулу. – Ой, нам в Москву, – услышал я голос за спиной. Это были девушки. Хм… симпатичные, молодые, лет невеликих. – Дайте угадаю, поступать куда-то? – Да, – обе рассмеялись, – а как вы узнали? – Дедукция, – хмыкнул я, – пошли. Впрочем, скоро появился ещё один пассажир – мужик средних лет, тоже в москву. Что ж, и его возьму. Я открыл перед ними двери своего пикапа, у мужика был чюмодан – кинул его в кузов, закрыл тентом, нефиг в салоне всё это таскать. Хех, надо было видеть их лица, когда все трое забрались в машину – мужик рядом со мной, а две девушки на заднем. – Ого, – одна из них едва влезла, тут же округлила глаза, зачем-то потрогала обивку потолка и подлокотники своего места, – а это что, кожа? – Кожа, – кивнул я, забираясь на своё место. – Как здесь красиво… а как эта машина называется? – Егерь. – Никогда о такой не слышала. – Может быть услышите, – улыбнулся я. – Дорогая наверное? – Полмиллиона, – кивнул я. – Это же где надо работать, чтобы на такой машине ездить? – спросил мужик, – удобно, не спорю, мягко так. Вы, товарищ, случайно не испытатель? – Нет. Ни случайно, ни специально… Я по коммерческой части, частной коммерческой. Думаю, у всех трёх пассажиров глаза округлились. – Правда? – спросила одна из девушек, – настоящий бизнесмен? – Вроде того. – А чем вы занимаетесь? – спросила вторая, – мы о коммерсантах только по радио слышали. – Мне принадлежит скромный двигателестроительный завод. Бензиновые, дизельные, газотурбинные, турбовальные, турбореактивные, ракетные, электрические двигатели… иногда выпускаем и продукцию машиностроения – преимущественно автомобили. Вега, может слышали? Или Енисей… – Слышал, – ответил мужчина, – говорят – жутко дорогой автомобиль, на нём вся элита ездит. – Ну это поклёп. Элита у нас максимум на енисеях катается – они заменили ЗИС-101 в кремлёвском гараже. А Вега есть только у Берии и ещё нескольких человек из аэрокосмической отрасли. Практически все выпущенные отправляются на экспорт, вот за бугром – да, машины покупают знаменитости, особенно популярны они в Америке. – И я так понимаю, вы ведёте частный бизнес? Каково оно? – Непросто, – я вздохнул, – сразу пряники с неба не падают, плюс это рынок, а не плановая экономика, с её спокойствием и даже возможностью халатно относиться к работе… – Разве халатно? – По большому счёту – работа в частном бизнесе – если конечно вы намерены стать богатым человеком, похожа на работу во время войны где-нибудь на заводе. Не тяжестью и лишениями, так морально. Тут тоже идёт постоянная война всех против всех – если позволить себе зачерстветь, халатно работать, работать не на результат, а просто чтобы задницу свою прикрыть, игнорировать возможности – сожрут и не подавятся другие акулы капитализма. Поэтому работа интересная, но требует очень многого. – Хм… А как вы это вообще начали? – Богатый родственник помер за границей, завещал мне денег в долларах целую кучу – четыре миллиона, если быть точным. Этого хватило, чтобы купить там же оборудование, перевезти его сюда, а тут как раз послевоенная разруха и коммерческая революция – разрешили частную собственность и частный бизнес… дела пошли в гору. – Нда… Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, как этот самый бизнес должен сделать стране лучше. Ну вот как ни крути – не понимаю. Разрешили много что – молодцы, но всё вообще пошло вкось, как началось это. – А он и не должен делать лучше, – покачал я головой, – стране. Страна это народ, это люди, а как частный бизнес может сделать лучше людям? Ну вот сам посмотри – задача экономики в чём? – Кормить народ. – Нет, друг мой, нет. Задача экономики – это чтобы человек мог вкладывать труд и получать за него справедливое вознаграждение. Каждый человек всю свою жизнь что-то создаёт. Взаимосвязь данных созданных вещей и называется экономикой. В плановом случае мы имеем попытку, абсолютно утопическую, взять под контроль этот естественный процесс, а приводит она к тому, что экономика слепнет и перестаёт зависеть от труда отдельного человека. Да, есть премии, есть вознаграждения, есть, но это костыль. Подпорка. Первейшая задача состоит в том, чтобы человек, создавший, скажем, ценность равную миллиону рублей, мог эту ценность реализовать, и получить за это справедливое вознаграждение. В случае с рынком это условно-реализуется. Условно – потому что есть ещё человеческий фактор, который часто влияет на результат. Но в целом – система работает. В случае с плановой экономикой – это не реализуется вовсе. В обществе становится невыгодно быть сверхприбыльным работником. Мастером высокого класса, человеком с золотыми руками и золотой головой – есть такие, их немного, но они есть. В случае с плановой системой – развиваться просто невыгодно – на кой чёрт, если у тебя есть стандартный фиксированный оклад, карьера зависит не от умения много делать, а от отношений с партийной элитой и «идеологической правильностью» работника? Эта система с отрицательным отбором, которая отбирает не лучших, а политически правильных. – Тоже верно, – согласился мужик, – можно окошко чуть приоткрыть? – Да, вон там клавиша, на ручке, нажмите. Он открыл для себя стеклоподъёмник. И немало этому удивился, а я продолжил рассказывать, так как что ещё делать в дороге? Не слушать же их про то, когда покосы, когда дойка? – Работает, скажем, человек лучше других – на него весь коллектив будет бросаться и давить, чтобы не выпендривался и работал как все, чтобы всем план не поднимали… Это ощущение «стабильности», переходящей в стагнацию и загнивание – потому что человек всегда хочет развиваться. Если человек не развивается – он начинает бухать, причём много бухать. Вот к примеру – есть на АЗЛК цех, где собирают машины на экспорт, и цех, где собирают машины для советского союза. А почему цеха разные? Потому что в америке, скажем, или в любой другой западной стране – есть суд. И разобьётся машина из-за малейшего косяка завода, могут отсудить и миллион долларов. А это я вам скажу финансы – почти пятьдесят миллионов рублей по нынешнему рыночному курсу. Да, такое бывало – натягивали автопроизводителей за брак, приведший к трагедии. Это у нас максимум три тыщи с завода срубишь – и то вряд ли, а там хлоп – и на полсотни миллионов рублей сразу выставят. И попробуй не заплати… Так что в экспортном цеху работают люди с исключительной культурой труда – исключительной. Такие, чтобы пили не больше бутылки пива в месяц, не бегали на покурить каждые пять минут, и чтобы у них был на рабочем месте всегда порядок как в аптеке и чистота как в операционной. Люди, у котороых в головах, как говорят немцы – орднунг. – Порядок, то бишь. – Верно. И получают эти люди от тысячи до десяти тысяч в месяц, а не по пятьдесят или пятьсот рублей. Потому что зарплату им платят не из государственного бюджета, и не по разнарядке, а завод, сколько установили сверху. – Сумасшедшие зарплаты. – И мастера прекрасные. Но самое главное – зарплаты справедливые. То есть только добавочная стоимость работы цеха в месяц составляет миллиона три долларов – это тот объём труда, который они создают. Доллар у нас неофициально стоит около сорока-пятидесяти рублей на чёрном рынке – то есть цех из пятисот человек создаёт за месяц около полутора сотен миллионов рублей, и получает взамен около двух миллионов в качестве оплаты труда. – А не мало? – Абсолютно нормально. Ведь работают не только люди, но и оборудование, даже лучший мастер без цеха, без линии, без конвейера, без сварочных аппаратов и раскроечных станков, без комплектующих и инструмента – ничего не сможет сделать. Поэтому их доля вполне справедлива, отражает их масштаб вложений в это дело. Собственно, советское правительство заранее заметило надвигающуюся экономическую катастрофу плановой экономики. При всех плюсах – у неё были слишком неисправимые, и слишком фатальные минусы, многие из которых неизлечимы и приводят к смерти. Плановая – выгоднее тем, кто хочет стагнации – получать свой стандартный паёк, кое-как отрабатывать его, пьянствовать и жить спокойной, тихой жизнью, социально обеспеченной и стандартной… настолько обыкновенной, что человек чувствует, как в нём умирает великий мастер чего-то, но не может выбраться из этих четырёх стен – дом, работа, зарплата, семья… Я не скажу, что сейчас, когда правительство всерьёз взялось за реализацию рыночных моделей экономики в советском обществе, всё резко и сразу станет хорошо. Возможно для среднестатистического абстрактного человека даже станет хуже. – И зачем нам тогда это всё нужно, а? Если от этого хуже всем. – Не всем, а в среднем. Хуже станет всем, потому что сейчас так – двигателем экономики является каста мастеров. Я их так называю – это конструктора, рабочие высокой квалификации, талантливые люди – они проектируют самолёты, они строят космические ракеты, это люди, которые приносят огромную прибыль своей работой. Да, им для работы нужны рабочие без сверхвысокой квалификации – просто работяги, которые честно трудятся. В нашем плановом случае очень сильно урезается каста мастеров высокого, среднего и даже нижнего уровня, в угоду касте рабочих. А люди… – я помолчал, – знаешь, вода себе путь везде найдёт – так и общество – всегда идёт по пути наименьшего сопротивления и наибольшей выгоды. Если вмешаться насильно в этот процесс – то общество пойдёт по пути наибольшей выгоды и наименьшего сопротивления – почётными будут те должности, при которых можно больше иметь и меньше для этого делать. То есть быть кем-то, стремиться стать экспертом, мастером своего дела – невыгодно. Ты будешь тянуть на своём горбу сотни и тысячи простых рабочих, которые просто честно работают, а сам получишь дырку от бублика и грамоту с благодарностью. Ну и подумаешь – оно тебе надо? Эта система, направленная на формирование пассивного класса рабочих, эдаких «советских инженеров», которые пилят для вида какую-нибудь штукенцию высокотехнологичную, получают за это оклад и совсем не думают о том, чтобы развиваться дальше. Зачем? Как в анекдоте – работала в колхозе больше всех лошадь, а получал больше всех – председатель… Девочки сзади захихикали. – Я не могу сказать, что рыночная экономика сразу же станет справедливой и приведёт к экономическим чудесам… но её пороки не фатальны. Они не смертельны, в отличие от пороков плановой, которая начала вести всю страну к формированию «пассивного рабочего». – Ты говоришь это со знанием дела. Долго изучал тему? – Да, тщательно изучал. Я имею некоторое касательство, как крупный капиталист, к разработке новых законопроектов, касающихся коммерции. В общем – мы работаем. Тяжело работаем, чтобы не отстать от остального мира, который после войны начал стремительно и очень быстро развиваться. Я бы сказал больше – западные страны собираются совершить сильный экономический рывок, уже начали его совершать. И мы не должны от них отстать. – Надеюсь на это, – вздохнул мужик, – а чем ты сейчас занят? Ну, я имею в виду – на заводе ты явно у станка не стоишь. – Хехе, – я хихикнул, – было дело – я стоял у станка. А сейчас я отдыхаю. Я выехал на шоссе, наконец-то! Родненький мой автобан – педаль в пол! Скорость сто шестьдесят – нормально. Немногочисленные автомбили на дороге только шарахались от пролетающего мимо трёхосного монстра. Лепота! Мужик немного струхнул, когда стрелка спидометра перевалила за сто пятьдесят. Я разогнался до ста восьмидесяти – дорога гладкая и ровная, без дефектов, поворотов с курвизной больше километра нет – то есть резких поворотов на этой дороге вообще нет. – Кстати, а вы в москву едете зачем? Я не то чтобы хотел лезть в ваши дела, просто интересно. – Меня на работу позвали, – сказал мужик, вцепившийся в подлокотник. – Девочки, пристегнитесь там, – посмотрел я в зеркало на двух молодых хохотушек. По виду им ещё и восемнадцати не было, в ситцевых платьицах, худые такие и розовощёкие. Миленькие, в общем. – Правда? А куда, если не секрет? – Почему же секрет, в милицию. – О, это дело. Милиция – это хорошо, сейчас на Петровке жуткий дефицит кадров. – Вы и об этом знаете? – Ну а как же… Айдишники у вас уже есть? – Кто? – не понял мужик. – Ну, удостоверения личности. Идентификационные карты. – Нет, в нашу захолустную деревню это не дошло. – Плохо. Темпы паспортизации нужно увеличивать. У девочек тоже что ли? – Тоже. – Интересно. Эй, девочки, вас как звать то? – Таня. – Катя. – А я Фёдор. У вас тоже карт нет? Вы как без них собрались вообще в москве устроиться? – А что такое? – Где хоть жить собрались? – В гостинице, – пожала плечами Таня, – а что? – Да… наивные маленькие девочки. В гостиницах традиционно нет номеров, если вы не из НКВД, или не заплатите в евро. А в Москве без документов могут быть проблемы, причём большие проблемы. – Я этих карточек и в глаза не видел. Что, это так важно? – мужик вроде успокоился. – Конечно. Вот, посмотри, – я достал из под козырька свою карту и протянул ему. Он взял. – Ого. – Именно. – Интересно, на кой чёрт такие строгости? – он вернул мне карту, я вернул её на место. – Борьба с преступностью. Как будущий милиционер вы должны это понимать – это дактилоскопия всех граждан страны – и есть электронные системы для мгновенного поиска по базе данных – по лицам или по отпечаткам. Представляете, как трудно стало жить уголовникам – они все уже «срисованы» милицией – и портрет высокой чёткости, и отпечатки пальцев имеются. К тому же подделать такой паспорт практически невозможно. Вы не представляете, насколько это важно – в Москве преступность снизилась вдвое после введения паспортов-карточек, и продолжает снижаться – ежедневно в тюрьму отправляются всё новые и новые партии идиотов, которые думали, что всё по-старому, и можно куралесить, никто ничего не докажет… – А не слишком ли большой архив? – Да там электроника работает, – отмахнулся я, – поэтому поиск по архиву почти мгновенный. Мгновенно можно найти человека по отпечатку, фотографии, по образцу почерка… Поэтому только тотальная паспортизация. В Москве без паспорт-карты вообще никуда. – И что же нам делать? – несколько растерянно спросила Таня. – Заехать в любой паспортный стол, где есть паспортная машина и попросить сделать вам документ. – А место прописки? – удивился мужик. – Прописки? Нет, паспорта нового образца вообще такой вещи не имеют. Эх, что ж с вами делать – помогу вам с получением документов. Тем более милиционер и две абитуриентки… – я улыбнулся, – знаете, можете пожить у меня, пока что. – Мы вас будем стеснять, – ответил мне мужик. – У меня в Москве имеется четыре квартиры – двухкомнатная на чистых прудах, два небольших «пентхауса», как я их нзываю, в жилых комплексах – в одном шесть, в другомвосемь комнат, и небольшая квартирка в малом златоустинском переулке. Причём ни в одной из них я часто не бываю. – Зачем же они тогда вам? – хмыкнул мужик. – Да так… нужны. Должен же я иметь постоянное место жительства. Вот что, девочки, я вам могу пожертвовать от щедрот своих квартиру на чистых прудах – район богатый, престижный. А вам, товарищ милиционер… – Меня Григорием зовут. – Вам, товарищ милиционер Григорий, могу предложить пожить пока в Златоустинском. Там скромная квартира – три комнаты, в старинном двухэтажном доме – классическая старая Москва. Маленький переулочек, домик девятнадцатого века, в котором когда-то жил купец, тихо и спокойно. Я там и купил квартиру из-за феноменальной колоритности места. – Мы вас точно не будем стеснять? – спросила девушка. – Стеснить меня очень нелегко, – улыбнулся я, – в квартиру на чистых прудах я лишь раз приезжал – она стоит пустой. Ремонт сделали по высшему классу, а вот работы у меня оказалось слишком много – пришлось оставить эту недвижимость прозапас, мол, когда-нибудь понадобится… так что вы меня совершенно ничем не напряжёте, если поживёте немного. Права у вас есть? – Имеется, – пожал плечами Григорий, – а зачем? – В комплекте с квартирой идёт и машина. Просто как часть обстановки, характерная для квартиры. На чистых прудах – Енисей, бежево-вишнёвый такой, с аэрографией, а в Златоустинском – если я правильно помню, фольксваген жук. Маленькая такая скромненькая машинка. – Ой, а вы разрешите нам порулить? – удивилась Таня. – Ну если уж пользоваться квартирой – то и машиной тоже, чего стесняться. Правда, я думаю, вам лучше поменять машины местами – для двух девушек маленький жучок будет как раз впору, а вам, товарищ милиционер, солиднее ездить на представительском авто. – Да бросьте, это уже слишком, – слегка смутился мужик, – я что, иждивенец какой. Не надо ничего. – Обижаете. Помочь родной милиции и студенчеству – это вполне себе неплохо. Тем более, что раз уж судьба распорядилась так, что мы встретились. – Но машина это уже… – У меня их двести семьдесят девять. Автомобилей. Разных марок, моделей, даже есть несколько, которые я содержу только из-за разного цвета и комплектации. Примерно половиной моего автопарка активно пользуются мои товарищи – из органов, в том числе. Ну и поскольку все автомобили числятся за организацией, а не лично за мной – проблем с доверенностью нет, печать поставил и всё. * * * * * – Дима, это гениально! – я рассмеялся, – Димон, ты гений! Это просто пиздато! Срочно надо поставить! Дмитрий Шостакович, сидевший тихо и ждавший моей реакции, слегка удивился: – Кто же позволит… – Я немедленно позвоню Сталину! Это самая творческая критика старой политики, которую я только помню. – Боюсь, после этого на мне можно будет ставить крест. – Не боись, прорвёмся, – я отложил сценарий в сторону, – Дмитрий, ты гений. – Так иногда говорят. – Пора уже перестать партии и политике лезть всюду, даже в музыку. От многих вещей, которые должны быть естественны, их удалось отогнать, теперь вот за музыку взялись… Всё, этот бред пора заканчивать. Есть предложение – поставим это на сцене большого театра! Дмитрий икнул. – Как? – Очень просто. Где здесь телефон… Обратно в комнату я вернулся в приподнятом настроении. – Подымайся, Дим, поехали в большой театр. – Я говорил, это плохая идея… – А я говорю – хорошая, – упорно ответил я, – Дим, ты гений, и это надо использовать. Всё, твою оперу профинансирую я – целиком и полностью. Более того, надо снять кинофильм по этой опере. – Нет, ну это уже слишком… – Надо, надо снять фильм, – упорно сказал я, – потому что опера – это для любителей, а нам надо чтобы было надёжно, для всех доступно, понимаешь? Дмитрий Шостакович и его товарищи в последнее время подвергались совершенно безобразным гонениям от партии – которая вывела совершенно бредово-шизофренический словесный понос про идейность музыки. Закончился этот словесный понос на мне. Ситуация пришла к естественному отбору – я предложил пустить с концертной программой по европе советских композиторов – в том числе и Диму Шостаковича, и тех, кого выберут эти вот культурные… а между нами – Сталиным, Берией и мной, договориться – обеспечить им равные условия, равный уровень рекламы и инвестиций в неё, и кто соберёт больше денег – тот будет в фаворе, кто провалится – отправится в воркуту в пожизненную ссылку, да не один, а со всей семьёй, на самые низкие должности… Партия не должна превращаться в диктатуру – я привёл Сталину пример диктатуры в Туркменистане. И он, я думаю, увидел много общего с собой, после этого он долго не спал, много курил и пришёл к выводу – оставить культуру в покое и прекратить этот беспредел. А пари начало работать – в Феврале отправились в турне по Европе Шостакович и семнадцать композиторов союза композиторов, с их советскими «правильными» музыками… Шостакович сорвал банк в тридцать семь раз больше, чем местные культуристы. В итоге – страшные репрессии – отставка, с позором, и всеми семьями в воркуту, работать на угольных шахтах. Сменить кабинет большого начальника в Москве на угольную шахту в Воркуте – это я вам скажу карьерный рост… В итоге из восемнадцати пятеро застрелились, остальные уехали. А по радио об этом сказали что «Вредители в составе партии хотели установить тоталитарную диктатуру и подмять под себя не только политическую власть, но и свободу народа выбирать самим музыку и искусство, которое им нравится» – и закончилось это тем, что Дима теперь стал в фаворе. Но написал полное язвительности и издёвок творение – «Раёк» – о критике себя любимого – даже Сталина не помиловал, поиздевался над ним. Ну и в целом, «Раёк» это стёб над всем тем, что активно разпидарасивало коммунизм изнутри – над селюками с мозгами колхозника – во власти и при чинах, ведь не один Хрущёв же таким был – таких процентов тридцать от всей партии. Издевался над классическим образом «швондера-критика», который всем втемяшивает в головы, как надо родину любить, в общем – критика шедевральная. Гениальная. – Я займусь экранизацией, а ты, Дима, займись оперой, – я пошёл к сейфу, – тебе понадобится немало денег на постановку. Сейф в моей квартире большой такой, внутри полным полно разных ценностей. Открыл, достал оттуда сумку с деньгами – бабло было упаковано в холщёвые сумки, и положил её перед Димой, – тут сто тысяч евро. Громадные деньги! Хватит и чтобы нанять актёров, и организовать рекламу, в общем – на всё хватит. Бери, никто не сделает «Раёк» лучше тебя… или может быть сделают – нужно действительно мощного оппозиционного режиссёра задействовать. Дмитрий посмотрел на сумку несколько недоумённым взглядом. – Слушай, я конечно понимаю, что тебе понравилась пьеса, но не настолько же. Ты правда думаешь, что большой театр не разнесут по кирпичику? – Думаю нет. Зассут. И будут писать малявы в ведомство Берии, беситься, исходить на говно – и тем лучше, сразу всех психопатов возьмём на карандаш. А тебе я решительно советую заняться этим делом – это прославит тебя в веках! А вот экранизацию я сделаю сам, тут уж извини, нужно задействовать технологии и написать сценарий, нельзя же так грубо и грустно сделать… Надо с умом, с яркостью характеров, с пониманием… У советской власти сорок восьмого года были проблемы. Проблемы с башкой – при изучении исторических справок – они бросались то на культуру, то на искусство, искренне желая вырезать по живому советский союз ментально из мирового сообщества – переименовать, запретить, убрать… И я думаю, только безрадостная судьба «мира в мире» – северной кореи, заставила сталина понять, что этот путь будет для страны полным провалом и тотальным уничтожением. Так же, как уничтожила сама себя северная корея. Просто гражданская война и тотальный геноцид, армия против народа, все в деле – миллионы жертв, ядерное оружие, пиздец. Советская власть бросалась то на Диму Шостаковича, то на кино, недавно я слышал, пытались убрать ГМНЗИ – музей нового западного искусства. Даже скромные картины, и те попали в немилость к бесящейся партийной элите – закончилось как обычно. Расстрелом самых ретивых, которые в желании доказать партии свою верность, начали громить советскую культуру окончательно. И метод взяли старый – кто больше бабла соберёт – тот и прав. Как вы понимаете – чем меньше в культуре было советско-идеологического – тем больше она была культурой, а не пропагандой, и тем больше денег собирала – в итоге закончилось всё расстрелом сорока пяти чиновников, за вредительство. Я уже говорил – тщательное изучение истории позволило взглянуть Берии и Сталину новыми глазами на то, как они выглядят и как их меры «эффективны». Создать кампучию, северную корею, страну-изгой – так можно. Страну, которую никто не будет понимать и все будут бояться, считать нарывом на теле человечества. Но процветающую и мощную державу… даже если промыть мозги тотально – спадёт, а когда спадёт – лёд треснет, и под ним будет ждать стенка, к которой поставят всех идейно и политически правильных товарищей. Так дела не делаются, вот я и послужил делу внедрения адекватности в ряды партии. А сам скромно занимался то тем, то этим. * * * * Я прислонился к капоту машины – веги, и ждал, когда наконец выйдут люди. Лето, экзамены в университетах, а у меня на попечении вдруг оказались две попутчицы – симпатичные такие девушки. Проверил их, конечно – вроде ничего криминального за ними не числится и они чистые – учились, записи, фотографии, всё имеется. Перед университетом столпилось немало ожидающих и всяких студентов, родственников, и так далее – одни сидели на перилах и курили, кто-то оживлённо что-то обсуждал, в общем – люди на позитиве и нервах. Я кушал мороженку, попутно ожидая своих попутчиц – их «жук», который я им выделил, стоял недалеко от входа. Пока стоял и ждал – перебирал в уме некоторые типичные для моего времени технологии, и думал, как можно было бы на них сыграть. И чем больше думал, тем больше приходил к выводу, что не так уж и много сверхразвитых технологий, которые могли бы быть применены здесь и не потребовали хотя бы технологического уровня двадцать первого века. К сожалению, находилось не так много технологий. Из всех технологий я выбрал только транспорт – как способ развеять свою вековую скуку – остальное – ферма, к примеру – меня мало волновало. Мне стало просто на-пле-вать. Со временем стремление жить тихой незаметной жизнью сменяется на противоположное – к стремлению жить так, чтобы тебя заметили. Становиться знаменитостью в моих планах не было. Со Сталиным проблему решили – иногда власть бьёт по мозгам. Такое случается, и тогда человек начинает шаг за шагом выходить за грань дозволенного. Сначала арестуют кого-то по его звонку, потом там где-нибудь что-нибудь случится, тоже по приказу, потом больше, больше, больше, и вот уже через энное количество времени коммунистическая партия начинает чувствовать себя владычицой судеб, претендует на власть не только государственную, но и всевластие. Чтобы в стране пели песни, которые нужны партии, рисовали картины, которые одобрены партией, чтобы люди делились на правильных и неправильных, чтобы влезть в каждую щель, игнорируя здравый смысл и ощущение частной собственности и личной жизни. И в конце концов, заканчивается как у северокорейцев или туркменов – полной шизофазией, бредом и политическим абсурдом. Именно к такому политическому абсурду не просто катилась, а летела сметая всё на своём пути, коммунистическая партия – и я сумел это донести до лидеров – не только до Сталина, но и до его сподвижников… Сделали это очень легко – Берия начал топить за законность. В крайней форме. То есть – берём среднестатистического чиновника высшего ранга, который на партсобраниях решает, что там надо делать, что не надо, хватаем за загривок и кидаем на скамью подсудимых, где спрашивают – он у нас эксперт в данном вопросе и откуда у него полномочия… потом за превышение должностных его укатывают на три года лагерей. Мноооогие на этом деле обожглись – наверное под тысячу дел провели, немало, замечу, очень немало – из басманного суда в Москве по этапу пошли чиновники по культуре, по спорту, несколько глав отраслей, несколько крупных «партийных бездельников». И словосочетание такое тоже вывели – «Бездельник по общественной линии» – то есть человек, который по сути своей ничем практическим не занимается – занимается партийной деятельностью. Орёт с трибуны, стучит ботинком, одних клеймит позором, других наоборот, нахваливает… На пятнадцать лет строгача отправился некто Лысенко, был такой агроном-долбоёб. В общем, ощущение страха не вечно, бояться перестают, а ощущение закона – может быть долгоиграющее. Порядок есть порядок. Я прокручивал в голове дела последних нескольких дней – восемь партийных чиновников высокого ранга пошли по этапу. Можно сказать так – власть в подвешенном, невесомом состоянии. Дезориентирована – советские швондеры не понимают, в какую сторону им воевать, кого клеймить позором, а кому рукоплескать. Приспособленцы. Собственно, как и вся коммунистическая партия – честных и добрых людей в ней мало, а кто есть – наивны как дети маленькие, и плохо понимают, на чём вообще основано богатство страны и как работает вся сложная и большая экономически-финансовая система. На меня поглядывали, некоторые даже бесстыже подходили посмотреть на автомобиль, на капоте которого я сидел и кушал мороженку – Вега это очень красивый и очень нестандартный для этого времени авто. Очень. К тому же у Веги была стоимость в рублях – причём огромная, что сразу же поднимало статус её обладателя на недосягаемую высоту, где-то в районе нижней границы космоса. На моей ещё была особая статуэтка на капоте – спутничек. Такие машины были подарены только тем, кто участвовал в запуске первого спутника. И всё же, мир вокруг вовсе не похож на советское кино этих лет – оно какое-то рафинированно-яркое и вычищенное, в нём нет реализма. В нём нет сидящей около лестницы трёхцветной кошки, которую подкармливала бабушка-дежурная из института, не было ругающихся молодых людей, которые явно нацелились познакомиться с девушками, не было ничего реалистичного. А здесь было. Я спрыгнул с капота, увидев в проходе знакомые фигурки – две девушки, шли рядом. – Фёдор Семёнович, – Таня мне махнула рукой. – Брось, какой я тебе Фёдор Семёнович, – хмыкнул я, – пока не дорасту до седых волос – Фёдор Семёнович я только для тех, кто мне денег должен. Ну что, как результаты? – Сдали, – Таня улыбнулась, – Получилось! – Да? И на какой факультет вы вообще поступали? – На физмат, на программирование. – Ого, – я удивился, – правда? А что ж раньше то не сказали? – А вы не спрашивали. – Вы – я для врача или маленького ребёнка. В общем, девочки, я в вас не разочаровался – программисты сейчас всем нужны. Работа это нелёгкая, но я надеюсь, освоитесь. Ещё бы их не приняли – у них «особенные» паспорта, правда они по всей видимости об этом не знают. У них код подразделения, выдавшего их – 001-001 – а это подразделение кремля. Оно обслуживало всех в кремле – вплоть до охраны и кремлёвского полка, а так же главу государства кремлёвского – товарища джугашвили. С такими корочками их пропустят где угодно, почти. Я их отвёз в кремль получить докУмент, никто не мешал, как ни странно. – Ну тогда поехали. Знаете, девочки, вы очень удачно ко мне подсели – я имею некоторое отношение к нашим ВЦ и ЭВМ. – Правда? А какое? – Они производятся на моём заводе, – хмыкнул я, – садитесь в машину. Сегодня катать вас буду я. – Ой, да ладно, мы и так вам очень многим обязаны, – смутилась Катя. – Вы мне ничем не обязаны – вы у меня ничего не просили. А если предлагают – то глупо отказываться. Для начала – давайте разнообразим ваш гардероб. – Гардероб? А с ним что не так? – Всё так, такое носят, но в Москве, и при такой красоте как ваша, нужно соответствовать статусу будущих программистов. Работников редкой и высокооплачиваемой профессии – по крайней мере в том случае, если вы будете действительно хорошо учиться и действительно много времени уделите своей работе. Садитесь. Девочки сели назад, чтобы не бороться за место спереди. Я аккуратно выехал с территории института – выход располагался где-то в старых дворах, и дал газку в сторону ближайшего валютного магазина, где торговали всякой всячиной. В том числе импортной, и не только из стран соцлагеря, но и со всего мира. Магазин «SQ». О… какая прелесть. К этому магазину я причастен тем, что вложил в него почти три миллиона бакинских – сумма огромная, и всё ради чего? Чтобы создать красивый, роскошный даже, магазин одежды, дорогой и хорошей одежды. Располагался магазин на Тверской, в новом здании, занимал немало места, и главное – здесь были моды всех стран. Беда советского строя с одеждой и стилистикой в целом – породила запрос на создание такого вот магазина, который мог бы быть флагманом советского движения моды в одежде. Это вам не пресловутый «детский мир» – тут пахло приятно, было точечное освещение на потолке, внешний вид всего магаза – не как в советском одёжном – прилавок, продавец, хочешь купить – надо говорить, взял и отваливай, а вешалки, вешалки, манекены, примерочные, белая плитка на полу, высокие потолки, приятная температура, благодаря мощным кондиционерам, играла лёгкая музыка – причём музыку подбирал я сам из числа лаунж-плейлистов… в общем – тут было очень большое отличие от советской стилистики – с её пафосным примитивизмом. Девочки молчали всю дорогу. – Пошли, – махнул я рукой, вылезая из машины, – для начала – приоденем вас. И только не говорите мне, что девушки откажутся от одежды. Не поверю. Они не отказались – только квадратными глазами оглядывались вокруг. Нда, обслуживание-с, вскоре появились улыбчивые продавщицы, одна из которых срисовала мой скучный внешний вид и обратила внимание на девушек. – Здравствуйте, могу я вам чем-нибудь помочь? – Девочкам нужен гардероб. Девушки, не стесняйтесь, примеряйте хоть полмагазина. Продавщица несколько натужно улыбнулась. – А это правда можно? – Можно, – хмыкнул я, – и начнёте вы при помощи юной леди-консультанта, с нижнего белья. А я пока зайду к вашему директору, поговорить про тяжкую долю современного бизнесмена. * * * * Как мало нужно советской девушке из деревни чугуево, чтобы окосеть окончательно – тут и правда было слишком много всего. Платья, вплоть до вечерних и свадебных, костюмы всех видов, в том числе немало одежды из разных стран мира – Франции, Италии, США. Больше всего из Франции. Я правда зашёл к директору магазина. Вышел слегка озадаченным – продажи шли весьма скромно, но шли. Причём лучше всего покупали разного рода краски для волос – как оказалось, в СССР не производят многой косметики, парфюмерии и красок – поэтому улетали они только в путь, а вот одежда – основное направление, шло не так хорошо. Три часа девушкам не хватило, они застряли на платьях, и наконец-то наша модница-продавщица-консультантка отговорила их от провинциального цветастого стиля, в пользу более сдержанного. Про нижнее бельё я говорить не буду – не видал, но вот платья я настоял купить с две дюжины, самых разных, с упором на не слишком броский и при этом симпатичный стиль. Франция для этих целей подошла идеально. Нагрузили их знатно – в багажник Веги не помещалось, особенно множество обувных коробок, так что пришлось ещё до выхода прикинув масштабы груза, вызвать сюда стоящий в гараже велоцираптор, чтобы в его объёмном кузове пикапа увезти всю эту гору вещей. Закинув сумки в кузов, я проводил взглядом пикап, набирающий скорость по улице и с интересом посмотрел на девушек. Они застеснялись тут же – на них была одежда несколько более красивая и менее строгая, чем принято в этом времени – юбки короткие, платья симпатичные. – Ну что ж, неплохо, неплохо, – я оценивающе оглядел Таню и Катю, – мне нравится. Теперь на вас ниточки отечественной нет. – Правда? – спросила Таня, – а откуда это тогда? – Франция. У них наиболее скромный стиль сейчас в моде. Да, теперь определённо не стыдно съездить кое-куда. – А куда? – спросила любопытная Таня. – Увидите. Я как раз оборудовал новый зал, вам определённо не помешает побывать в этом месте. Поехали. * * * * Наверное они думали, что сейчас начнётся романтика. Ну как думали… романтика и началась – мы приехали в ВЦ-1 – сверхважное здание, расположенное неподалёку. Само здание четырёхэтажное, находилось на Тверской, через полкилометра от магазина – вот только всё самое интересное начиналось после входа через проходную – советская стилистика резко исчезала. Дух времени радикально менялся – внутри было совершенно иначе. Девушки похихикивая вошли следом за мной в тяжёлые двустворчатые двери, и немало удивились, оглядываяь по сторонам. ВЦ – это серьёзная организация, даже очень серьёзная – один только её холл уже стоил больше, чем обстановка целого провинциального НИИ, я уж молчу про всё остальное. Мы зашли в лифт. Я набрал минус второй этаж и лифт медленно поехал вниз. Вышли в фойе, перед тяжёлой стальной бронедверью, здесь же дежурил дежурный – молодой человек с усиками и в очках, дремал над столом секретаря. Я не тревожа его открыл стальную бронированную дверь, впуская внутрь девушек. – Прошу. – Ой, а нам точно можно? – Точно. Вперёд, юные рыцари бита и килобайта. За дверью обнаружился большой, яркий, красивый зал, где работали десять человек – и в этом зале стояли вдоль стен большие шкафы, стояли пульты с различными кнопочками, тумблерами и так далее. Здесь работали советские программисты-несекретники – то есть их работа не секретная, она вполне обычная. Девушки с круглыми глазами смотрели на это царство сложной машинерии и электричества. – Фёдор Семёнович, – мне махнул рукой начальник этого ВЦ, – а мы вас не ждали. – А я припёрся. Привет, Коль, как жизнь молодая? – Нормально. Мы пожали руки. – Не представишь мне своих спутниц? – Ах, да, это две юные девы, приехали в москву учиться. На программисток, посему я их решил завезти на экскурсию. Познакомить, так сказать, с достижениями науки и техники. – Ах вот оно что… Приятно, – Коля улыбнулся. – Коль, ты девушкам проведи экскурсию по машине. Только без секретных подробностей – у вас сейчас работы много? – Вообще да, работа есть, но ничего, время терпит. Вот что я тебе сказать всё никак не успевал – машина у тебя конечно зверюга редкостная. Где ты такую откопал? – Сам сделал. – Да ладно заливать то, ты видел какие тут схемы внутри? Какие сложности? – Тем не менее, сделал, – ухмыльнулся я, – и планирую сделать ещё парочку. Лучше скажи, ты как, освоился с ней? Работает шарманка? – Ещё как работает! – улыбнулся Коля, – просто как часы. Никакой возни с лампами – за это тебе отдельное, особое спасибо. Мы только познаём всю глубину, так сказать, её возможностей, но ребята уже в потолок ссут кипятком – после Минска это вообще космический уровень. А периферия новая будет? – Будет, конечно будет. Какая нужна? – Жёстких дисков бы парочку, и ещё прозапас магнитных лент. – Базару нет, подвезут сегодня же, – поднял я руки. – Правда? Сегодня? – Через пару часов. – Вот за это спасибо отдельное. Кажется, у нас сегодня будет работы… – он посмотрел на девушек, которые с любопытством смотрели на громадную ЭВМ. Это была копия мейнфрейма IBM-360, изготовленная в максимальной комплектации. Её вычислительная мощь крыла PDP-11, которые вообще-то секретны, хотя технологии применены схожего уровня. В 3600ке, пожалуй, покруче будут, но мне об этом лоутеке судить сложно. Главное, что это громадная, мощная, и вместе с тем хорошо продуманная, качественная машина. И правда, после Минска – мини-компьютера по меркам времени – такое чудовище было… внушительным. И не выглядело как нечто космическое, хотя бы внешне – я имею в виду, слишком уж ярко – хотя компьютер был во-первых – стильным. Яркие панели корпуса, никаких типичных для советского лоутека элементов – вроде стоек с радиолампами, торчащих проводов и так далее. Все внутренности закрыты либо пластиковыми яркими панелями, либо прозрачным закалённым тонированным стеклом. Машина получилась визуально очень красивая и приятная на вид. Пульты и панели по прежнему не намекали даже на существование мониторов и графических или текстовых интерфейсов, устройством ввода служил телетайп. Причём с ним связана довольно забавная история – оказалось, что в СССР промышленность не производит и не может производить пишмашинки и телетайпы, необходимые для компьютера. Нужна была клавиатура и полноценная пишмашинка. Однако, изучение этой тематики ввергло меня в шок. Пишмашинки продавались гражданам почти как оружие, КГБ внимательно следило за их распространением. Пишмашинки распространялись почти как оружие – это пиздец, товарищи! Государство так боялось сраного самиздата, что ограничивало продажу обычной канцелярской принадлежности – а то не дай бог кто напечатает пару экземпляров запрещённой в советах повести и всё, государству пиздец… Я конечно указал на это, и если государство боится самиздата, малейшей, легчайшей критики – то оно только зря занимает место на карте мира. Метод борьбы с критикой в виде уничтожения критиков – приводит к тотальному перегниванию изнутри, что и было продемонстрировано советским союзом и многими другими коммунистическими режимами. Берию после этого отпустило и он всё же разрешил свободную продажу пишмашинок и… Нихуя не произошло. Государство не обрушилось, самиздата стало побольше – это да, но смысл с ним бороться? Тотальный контроль над людьми всё равно не установить. Тотальная власть развращает тотально, принимает болезненные формы. К сожалению, то, что творилось тут до меня и при мне – именно болезненной формой и было – государство совало свой длинный нос и карающие руки всюду – в искусство, в науку, в личную жизнь и увлечения граждан, всюду. И… К чему это привело мы все знаем. Причём я совершенно не верю в теории заговора о том, что кто-то с запада руководил разрухой в СССР – видя как здесь люди ходят по улице, плюя на тротуары и переходы пешеходные, как люди приходят на работу пошатываясь от возлияний вчерашних и их не выгоняют в тот же день, а «воспитывают», как они воруют с работы всё что плохо лежит – и никто их не увольняет тут же… Вот видя это всё, я понимаю, что если бы здесь и оказались агенты запада с задачей развалить советский союз – всё, что им надо было делать – это запастись поп-корном и молча наблюдать за тем, как советские люди сами уничтожают собственную страну своим отношением. Хуже всего то, что жить не по закону, а по понятиям – это традиция, пошедшая сверху, а раз им можно, то всем можно – такой уж менталитет у людей. И началось… Однако, пишмашинку надо было сделать, и я её сделал. Это была «LRL-500». Как я уже говорил, английский язык для названий подходит лучше русского – в нём слова менее связаны друг с другом по смыслу, более образны. А у нас наоборот, слово само по себе может ничего толком и не означать, а может иметь огромное количество смыслов, так что назови я её как предлагали местные – «Дубрава» или «Калина», то получилось бы фуфло. Не воспринимает русское ухо такие слова как бренд. Как ярлык. Lorell-500, или LRL-500 – производилась на моём механическом заводе, на соседнем с автомобильном, конвейере. И преимущественно из технологий, применяемых в двигателестроении и автомобилестроении. Корпус у машинки был массивным, клавиатура – имела множество нетипичных для пишмашинок клавиш. В частности – цифровой блок располагался не над буквами, а справа – а над буквами располагались только символы. Самое главное – машинка была полуэлектронной, клавиши – механические, переключатели быстросменные и тщательно проверенные тактильно – они приятно щёлкали при нажатии, и были лёгкими, но ощутимыми – печатать на такой клавиатуре было одно удовольствие. Однако, скорость печати обычно низкая из-за того, что машинист?ка боится ошибиться – поэтому нужен был текстовый буфер обмена. Буфер удалось создать электронный – с помощью простейшего блока памяти. Нет, это была не цифровая технология – здесь не было процессора или чего-то в этом роде, не было кодировки, точнее – она была аппаратной, не цифровой. В основании пишмашинки была уложена память на микроконденсаторах, каждый размером с игольное ушко. Сохранение строки происходило довольно забавно и просто настолько, что даже смешно – конденсаторы были уложены в столбцы, всего триста столбцов, в каждом столбце по пятьдесят штук. При нажатии клавиши электрический сигнал шёл от неё и заряжал соответствующий в столбце данной клавише конденсатор, после чего блок памяти переходил к следующему столбцу с помощью простейшей электросхемы. Так что по мере набора текста – заряжались триста конденсаторов в основании – такая себе, аналоговая RAM-память для сорок восьмого года… После того, как заряжены все три сотни – тот же электронный блок последовательно разряжает через диод все три сотни кондеев, да ещё и с задержкой в шестьдесят милисекунд. На печать буквы уходит пятьдесят, десять прозапас, но всё равно быстро. Но самое главное – это дисплей. Дисплей был вакуумно-люминисцентным, с зелёным таким сегментным индикатором букв. По сути – это радиолампа с люминофором, который светится, когда подаётся напряжение на столбцы, связанные с нужными сегментами. Простейший и гениальный по своему дисплей – долговечный, надёжный, хорошо работает. Набор сигналов для каждой буквы был задан чисто механически – при помощи набора перемычек, образуя сигналы для той или иной буквы – в отличие от обычного сегментного индикатора для цифр, вроде калькулятора, здесь было двенадцать сегментов на каждом индикаторе. И как результат – довольно читабельный текст, для латиницы или кириллицы. Общие для них буквы, вроде C или A, или О, были одинаковыми и от раскладки не зависели – только отличные буквы составляли дополнение к стандартному кириллическому алфавиту. Поэтому было пятьдесят вариантов символов – русские, латинские буквы и основные символы. Над эргономикой машинки подумали особо – у неё имелась подставка под запястья, перед клавиатурой – несколько технических клавиш и переключателей – можно было сбросить весь блок памяти, разрядив кондеи, или по одному разряжать их справа-налево. Но самое главное – это технические особенности печати – у машинки был встроенный стример для перфоленты и вход на RS с несложной электронной схемой – машинка могла печатать удалённо, по проводу. Имелся блок подачи листов – то есть загружались листы пачкой, а не по одному, и не надо было руками двигать каретку – это всё делалось аутоматично. Стример, подключаемый сбоку, мог сжирать перфоленту, печатая типовые документы со скоростью быстрого телетайпа. Я тут не заметил одну вещь – я быстро печатаю. То есть мне нередко приходилось вручную печатать что-то – руки привыкли. Клавиатура привычная, а у машинки она была замечательной, удобной, комфортной, поэтому я не заметил одну особенность – местные машинистки печатали довольно медленно, а я – со скоростью примерно три сотни в минуту. То есть за минуту забивал стек полностью, но что более важно – скорость! У девушек, которым в ВЦ я привёз партию машин и показал, как на них печатать, челюсти попадали под стол – они печатать привыкли медленно, по буковкам, тогда как я говорил втрое медленней, чем печатал. Машинки эти стали стандартом для ВЦ – они легко подключались к любым компьютерам при помощи написания простейших драйверов и при необходимости – с установкой переходников. Более того, как оказалось – печатать программы на них, учитывая стек памяти, оказалось намного удобнее – только вывод вместо печатающего устройства шёл на RS-порт. Собственный стек в три сотни символов – очень удобен, чтобы потом не выискивать ошибки и не заклеивать перфоленту, как иногда бывало на Минсках. Таня и Катя круглыми от удивления глазами смотрели на процесс работы самого мощного мейнфрейма в советском союзе. Коля, улыбаясь, взял девушек и повёл их показывать им своё хозяйство. Компьютерное, я имею в виду, а вы что подумали? Работали тут не в лабораторных халатах, как было принято в СССР – я всячески старался подчеркнуть, что компьютер это не научная хуюмбула, а вполне себе техника. Поэтому одеты были кто во что горазд. Коля хорошо поставленным голосом начал объяснять двум студенткам, что это такое – мейнфрейм, и из чего он состоит. Мне тоже было интересно послушать – Коля был уже экспертом по этому компьютеру, хотя осваивать его начал в Марте. Однако, всё было налажено, установлено, и не требовало рукожопых доработок, как обычно в советской сложной технике – где после установки нужно ещё и налаживать, исправлять и дорабатывать напильником… Коля с непередаваемой гордостью рассказал девушкам, что это лучший в СССР и во всём мире компьютер – самый мощный, самыый быстрый, самый производительный, и рассказ начал сильно издалека – как работает память, как работает процессор, как происходят операции, что такое архитектура процессора, как это всё считает… такой себе обзор уровня «для самых маленьких», но учитывая нулевые знания девочек о том, что такое ЭВМ вообще, то весьма неплохо и доходчиво объяснил. По крайней мере, придраться было не к чему. Экскурсия заняла полтора часа – потому что Колю я отвлёк этим от работы, а работа была наверняка важная, но ради меня он мог отвлечься хоть на весь день. Всё-таки я тут даритель слонов – привожу и обеспечиваю. Я присел за пульт ЭВМ и закинув ногу за ногу, слушал его лекцию, попутно разглядывая стройные ряды клавиш и тумблеров. Обе две девушки вникали, так сказать. – Коль, а коль, покажи девушкам как это работает на практических примерах. Коля застыл на мгновение. – Ну… в принципе, можно. – Не жмоться, компьютер от тебя никуда не убежит. Или работа особо важная? – Важная, спору нет. Товарищи вертолётчики нас загрузили томительными расчётами, вынь да положь им… – Подождут. Тем более, что набор программ для их расчётов, если я правильно помню, я вам как-то привозил, разве нет? – Есть такое, но всё равно приходится тяжко работать над расчётами. Им же графики построй, таблицы просчитай, всё до мелочей пытаются прогнать через моделирование. Недавно вообще сбросили задачу – просчитать нагрузку на резьбу гаек. – Ну правильно, – я пожал плечами, – хорошая машина должна быть тщательно просчитана, до мелочей. Вплоть до таких. – Так то оно так, но масштабы работ… несколько поражают воображение. – У вас есть мейнфрейм, самый мощный ЭВМ на земле. Знаете сколько стоит этот М-360? – Примерно догадываюсь. – Примерно… – хмыкнул я, – столько, что на эти деньги можно построить крупный автозавод, вроде ЗИСа. И это всё – в одном зале, здесь. Концентрат самых высоких технологий, с передового края научного прогресса. Не в ракетах космических прогресс – в ракетах ничего принципиально необычайного нет – вот здесь, – я похлопал по пульту, – именно здесь. И многое зависит от вашей работы. – Я понимаю, – вздохнул Коля, – коллектив у нас трудится без остановок, – кивнул он на множество людей, что работали за телетайпами – писали и проверяли программы. – Это хорошо, это просто замечательно. Чего вам не хватает? – Людей, – уверенно ответил Коля, – денег у нас много, техники – выше крыши, есть по-моему практически всё, как в крупной лаборатории – не хватает людей, программистов, работников клавиатуры, талантливых и способных математически. – А что для этого нужно сделать? – спросил я, удобнее откидываясь в кресле и складывая руки на груди, – чтобы людей стало больше. – Обучать, я полагаю, – Коля тоже от меня не отставал и закинул ногу за ногу, – обучение… но даже так – трудно с кондачка найти в советском союзе столько программистов – ещё несколько лет назад об ЭВМ даже речи не шло, а сегодня – у нас есть сотни компьютеров, колоссальные вычислительные мощности. В этой отрасли царит эйфория развития – техника стремительно совершенствуется. – И в отличие от механики, упёршейся в ограничения материалов, электроника будет совершенствоваться, пока размер транзистора не будет сравним с длинной световой волны. То есть пять-десять нанометров. А это вычислительные мощности в сотни гигафлопс в одной компактной настольной машине… Поэтому, Коль, я тебя очень прошу – займись ты этим делом. Никто не займётся. – Я слышал, что собираются создать министерство электронной промышленности. – Я тоже слышал. Но всё равно – на них надежды никакой, они будут заняты своими делами и планами. Разве что примазаться захотят к вам – поэтому мой тебе совет, добрый совет, покумекай с ребятами, как можно привлечь людей в профессию программиста. – Проблема не в том, что людей мало, хотя и это есть, а в том, что у нас мало компьютеров, мало ЭВМ. Может быть, поставить некоторые машины как учебные, в разные институты? Чтобы там обучались? – Может и быть… – я задумался над его словами, – может и быть… пока что эту роль выполняли Мински – машина простенькая, маломощная, всего сто операций в секунду, можно сказать – сверхмалого класса. – Для решения тяжёлых задач она непригодна. Минск – это машина бухгалтерская. – Тоже верно. Бухгалтерская, – я походил перед пультом, вперёд-назад, думая, – проблема в том, что М-360 это полностью полупроводниковая машина, но без интегральных микросхем. – Каких-каких? – Интегральных. Ну, микрочипов. – Не въезжаю, – ответил Коля. – Ох, смотри, тут всё на вид очень просто. Берётся пластина кремния, фотолитографией на ней создаются зоны полупроводниковой проводимости – фотолитографируются транзисторы и прочие элементы. Это позволяет уместить на крошечной пластинке тысячи, десятки тысяч элементов. Которые работают точно так же, как большая микросхема, размером с целый шкаф или даже больше – фотолитографировать можно миллионы элементов на кристалле. Это технология для создания сверхсложных микросхем – процессоров, памяти и прочего… Собственно, микрочип размером с булавку может содержать десятки тысяч элементов, и заменять собой вот такой вот шкаф, – похлопал я по одному из процессорных блоков, – но это крайне сложная технология. Пока ещё мировой науке до неё – как до пекина раком. Изготовление даже обычного компьютера полностью полупроводникового, без радиоламп и прочего – целиком и полностью на полупроводниках – это огромный шаг вперёд. Тут мы вырвались впереди всего мира на несколько шагов, как в космической отрасли. Да, как показала практика – советский союз хоть и во многом отсталая страна, некоторые направления науки и техники благодаря неравномерному развитию, сильно вырвались вперёд мирового уровня прогресса… – я снова сел в кресло, – М-360 это полностью полупроводниковый компьютер, который отличается в лучшую сторону от того, что есть в распоряжении мировой науки – как небо и земля. – Пока что я заметил главное – он очень хорошо проработан. И сделан с какой-то непривычной нашему глазу стилистикой. Красивый ЭВМ, без грубых элементов. – Потому что создан целиком и полностью с нуля. То есть в нём не использовано ни одной детали, которая использовалась бы где-нибудь ещё. Даже винты, которыми стянуты элементы конструкции – и те разработаны специально для ЭВМ. Поэтому при его создании не было нужды делать уродца, похожего на нагромождение радиодеталей – всё аккуратненько сделали шаг за шагом, и получилась конфетка. – Дорогая конфетка, – поправил меня Коля. – Да… Примерно пятьдесят-сто миллионов долларов. Ладно, не об этом речь. Дело в том, что есть у нас проект лёгкого, компактного полупроводникового компьютера. Он тоже по-своему гениальная машина, но у него есть некоторые минусы, которые я ему простить не могу. Хотя разработчики говорят, что это будет бомба и всё будет шикарно. – И что это за машина? – Пойдём, покажу. Тут наверху в секретном отделе есть склад для такого рода экспериментов. – Может не надо? – Ладно, я попрошу, чтобы сюда привезли, – махнул я рукой, – где тут телефон? * * * * Программирование на PDP-8 – это редкое извращение, скажу я вам. Ну и само по себе оно отсылает нас к истокам программирования как такового вообще – этот сверхпростой компьютер имел очень… скажем так, кто привык кодить с клавиатуры, в текстовом режиме – сойдёт с ума от ПДП – потому что на лицевой панели были лампочки-индикаторы, выбор операнда, отображение статуса программы. От изначальных особенностей архитектуры я отказался – вернее, меня убедил кораблик, что лучше сделать машины совместимыми с ПДП-11 и всеми прочими – а это значит восемь бит в байте, система счисления – шестнадцатеричная. А программирование ПДП вызывало острую боль пониже спины у всех, кто этим занимался – единственным новшеством, которое добавили мы при создании ремастера ПДП-8 – был ВЛИ – вакуумно-люминисцентный дисплей, который лишал нас необходимости угадывать числа по горению лампочек в тех или иных секторах, насколько я понимаю, нечто подобное есть и в более поздних ПДП-8. Тем не менее, лампочки и сектора остались – просто для красоты и как дублирующая система индикации. Клавиши… непривычные настолько, что я, уж на что обучаемый человек, чувствовал просто сильное отторжение, когда пытался понять, как это работает и главное – пытался сам на нём что-то запрограммировать. Но насколько я понимаю – для человека этого времени, электронщика-программиста, это вполне просто и понятно. Они не видели даже графических интерфейсов, просто текстового набора программ, и поэтому для них этот набор лампочек и клавиш – вполне себе рабочая комбинация. Люди, освоившие на физмате сложности математики – могли, я думаю, освоить и программирование на ПДП-8. Не сразу, не сходу, но могли. Но показывать то пришлось мне, как это работает – мы с Колей поставили эту бандуру на стол, включили, дальше я принялся объяснять, как работает компьютер и его ассемблер. Колян схватывал всё на лету. – Гениально. Такое простое программирование. Всё на виду, это тебе не Минск! – Что, ты думаешь, лучше? – Да блин, Фёдор Семёнович, ты меня удивляешь. Откуда в тебе такая требовательность – это же идеальный компьютер. Маленький, удобный, и программирование лёгкое – можно за неделю выучиться. – Вычислительная мощность сильно ограничена. – Ну так это и не мейнфрейм, ясенпень, – фыркнул Коля, – к этому компьютеру бы ещё дисплей подключить и наш тайп. – К счастью, это уже предусмотрено конструкцией, – кивнул я, – он может работать с графическим дисплеем и вводно-выводным телетайпом. – Что, прямо с нашим? – И микросхема уже впаяна – только кабелем соедини и можно выводить на тайп результаты расчёта. – С ума сойти. Это же идеал. Нет, тут ты слишком критичен, я тебе больше скажу, только ты не обижайся – ты сильно недооцениваешь значимость подобной машины. Это же… Это же титан. Монстр. Рабочая лошадка любого ВЦ. – Но вычислительная… – Федя, – Коля посмотрел на меня предупреждающе, – ты что от него хочешь – чтобы он доказал теорему ферма? Всё, что нужно от таких компьютеров – это уровень максимум институтской задачки. Восьми килобайт оперативной памяти вполне хватит, уверяю тебя, вполне, за глаза. Всякого рода бухгалтерские и прочие расчёты делать – тоже. Управлять, опять же, в реальном времени, разного рода машинерией. – Ты думаешь? – Уверяю тебя, этот компьютер – лучшее, что я видел в своей жизни. По сочетанию простоты, размера, лёгкости в освоении и удачной компоновки. Наш М-360 мы только осваиваем – а тут вроде ты показал и всё понятно – команды схожие, адресация известная, память понятная, порты ввода-вывода тоже отлично и очень хорошо сделаны… нет, этот компьютер определённо может стать самым популярным. Девяносто девять и девять десятых задач для компьютера – это томительные и нудные, но по своей сути – довольно простые расчёты, понимаешь? Да, он довольно медленный, по сравнению с трёхсотшестидесятым… Но всё равно – это компьютер, и не важно, насколько он быстр, если это полноценный ЭВМ. Я только плечами пожал: – Да, думаю ты прав, у меня есть такая проблема. * * * * * * Мы ещё подключили к этой бандуре тайп, нашу пишмашинку электронную, и наладили работу текстового интерфейса – притащили от 360 стример, благо он был на колёсиках, подключили – и… заработало. Для компьютеров этой эпохи полная совместимость – звучит как бред сивой кобылы, но периферийные устройства у них все по RS работали, переходничок с драйвером воткнули и готово – вуаля. Помимо Коли вокруг «новой» эвм сгрудились ещё три человека, две наших девушки и мэнэс, которого в итоге послали за кофе для всех, вернулся он уже с кучей стаканчиков и жутко недовольный. – Я ничего не пропустил? – Нет, – Коля чесал ухо и думал, – так, джамп, джамп, джамп… – он понажимал клавишу, после чего загоралась лампочка, – переходим к следующей… В итоге за тридцать минут нам таки удалось записать программу, которая была изначально написана на фокале и представляла собою прикладной расчёт, поступивший с ЗИСа в работе над их новым автомобилем. Да, они активно работали, забегали как наскипидаренные – хотелось больше евриков зарабатывать. Я их понимаю – бабло всем нужно. То, что они прибегли к помощи ВЦ – делает им честь, раньше Лихачёв на это бы не пошёл – он предпочитал натурные эксперименты любым теоретическим расчётам. Довольно забавно работал компьютер – он слегка потрескивал и пощёлкивал, слабо гудел, и когда заработал – началась печать таблицы на принтере. Работал компьютер медленно, но для решения подобной задачки «на тридцать строчек кода» – его вполне хватало. Я только восхитился – как мало нужно на самом деле для выполнения сложных инженерных расчётов. Относительно сложных – не нужны громадные математические программы, занимающие гигабайты памяти. Коля взял стопку листов, просмотрел их бегло и положил в папку, отдав мэнэсу: – Запечатай и положи в ящик исходящей, на ЗИС. Мэнэс пошёл работать. Я же поздравил Колю: – Могу только поздравить – ты освоил машину на лету. – Да ладно… у неё же почти такие же принципы, что и у трёхсотшестидесятки. – Вот что, возьми этих двух себе в ВЦ. – Куда мне они? – Сгодятся. Вон, пусть хоть корреспонденцию носят, нечего мэнэсов гонять попусту, и дальше по мелочи. Программисты народ дефицитный. – Да какие тут программисты, – хмыкнул он, – так, ребята сами по-моему не вполне понимают, что делают. – Глаза боятся – руки делают, – безразлично ответил я, – к тому же у тебя штат никак не ограничен – можешь сколько угодно себе набирать помощников. – Ох, ну ладно, – он оценивающе оглядел двух девушек, – молодоваты больно. – Только школу закончили. – Вот как? Что ж, это неважно. Чтобы носить корреспонденцию сгодится. Потом посмотрим, куда вас приткнуть. – Только они студентки, из МВТУ, будут учиться на программерском факультете. – Это ничего, так даже лучше – что ж, если товарищ Киврин за вас хлопочет – значит не доверять ему смысла не вижу. Работа у нас муторная, тяжёлая. Далеко не каждый может в ВЦ устроиться – одно из самых престижных мест в союзе – круче только космическая отрасль. Справитесь ли вы – не знаю. – Справимся, – Таня первая вызвалась, – обязательно справимся. – По крайней мере – я, как руководитель данного ВЦ – жду от вас стараний. Фёдор Семёнович, вы мне ещё практикантов привозить будете? – Скорее всего нет, сами найдёте. – А оно мне надо? – А где ты думаешь найти кадры? Пойми, Коль, тут нет «старой гвардии», нет никакого кадрового запаса. По сути – вы сейчас едва ли не уникальные, во всём мире программистов – раз-два и обчёлся. Поэтому кадры ты можешь получить только одним способом – научить самому. – Тогда как же программистский факультет… – Он малопопулярен – раз, преподают там те же люди, которые освоили компьютер «по верхам». Сейчас ты – едва ли не один из лучших специалистов в мире, если не лучший, освоивший эту профессию. Поэтому есть только один способ решить кадровый голод – наладить обучение при ВЦ. – Надо тогда создавать учебно-вычислительный центр, а не просто ВЦ. – Вот, уже лучше думаешь. Короче, нам нужно собственное MIT, и желательно чтобы работало оно не как вся советская система образования. – Чем тебе советская система не нравится то? – Коля сел на место оператора, развалившись в глубоком кресле, – покрутился. – Честно? Она полное говно. Насколько я понял – советская образовательная система вообще не ставит перед собой цели создать готового, компетентного, востребованного специалиста. Она просто напихивает разнородных знаний в головы как можно больше, совершенно плюя на фиксацию, потом кое-как студенты с распухшей от информации головой это всё сдают, выходят из вуза и просто хуй кладут на всё, что выучили – что успевает закрепиться в сознании в первые годы работы – то и остаётся, остальное – бесполезный балласт знаний. Нет, мне решительно не нравится подход советского образования, – я сел рядом, – нам нужно получить человека-профессионала. Тебе же тоже не нужны вьюноши и девушки, которых пичкали всякими матанами до одури, и которые плавают в элементарных вещах? – Не нужны, – поддержал Коля, – конечно не нужны. – Тогда придётся вкладываться в их обучение. Отдавать воспитание кадров на произвол советских институтов – дело гиблое. У меня вообще сложилось впечатление, что всю систему образования по своему разумению и под свои взгляды, делали те люди, кто всегда легко всё схватывает и хорошо обучается. – Логично, ведь другие люди едва ли достигнут таких высот, чтобы решать, как надо учить народ. – Ошибка выборки, – кивнул я, – в общем – если у тебя есть идея – то я могу привезти тебе ещё с полдюжины таких ВМ-8, как вот этот вот, организуешь классы, места в ВЦ – просто жопой жуй. – Нет, места немного. – Бога ради, отдай в МГТУ один из Минсков, их тут три штуки, если я правильно помню. А можешь все три отдать, организуй учебные классы, специально для практики, и загрузи их прикладными задачами. Я имею в виду – как на западе, где студенты регулярно участвуют в решении тех или иных реальных задач, их привлекают, на них сваливают, чтобы люди включались в работу… обучение компьютеру, как и обучение математики, нужно начинать с простейших азов, и тут вовсе необязательно сначала подтягивать математику, а потом ЭВМ, наоборот. – Сначала ЭВМ? – С первого курса. Как по мне – нужно ещё в школе начинать приучать людей к ЭВМ, но пока что таких возможностей у нас нет… Мински всё равно слишком слабы даже по сравнению с ВМ-8, места слишком много занимают, хотя практическая польза от них всё же огромная. Особенно в нархозе, работают только так по бухгалтерии. – То бухгалтерия. Простейшие арифметические расчёты, – пожал плечами Коля, – да, думаю, идея твоя не лишена смысла. Бюджет на это дело имеется? – Имеется. Компьютеры я организую уже завтра, Мински, если хочешь, мои люди вывезут, поставят МВ, а дальше уже работа целиком и полностью ложится на плечи руководителя. Надо найти специалистов, привлечь новобранцев, я бы посоветовал всё тот же факультет МГТУ прошерстить на предмет студентов физмата и с этого года открылся факультет программирования – может быть ещё и их всех привлечь. – Возникнут тёрки с руководством института. У них своя учебная программа, выходить за которую не принято. – Да, это проблема. Тем не менее, решаемая. – Может ты сходишь к ним? Объяснишь, так мол и так, хотим, надо, организуем… а чего я то – я поставлен руководить М-360 и остальным ВЦ, вот и руковожу по мере сил. Я кивнул: – Хорошо, я схожу и поговорю про методики обучения с руководством института. А дальше мы что-нибудь сообразим. Будет занятно. * * * * Решить этот вопрос удалось за два дня – из ВЦ выгребли Мински, и все три – перенесли в МГТУ, руководство университета было в восторге – поскольку у них было много факультетов, которые остро нуждались в любой вычислительной мощи, а учитывая репутацию ЭВМ, сейчас Минск – был самой ходовой и самой желанной машиной. Взамен мы поговорили с умными людьми на учёном совете – о том, как следует нам вообще подходить к обучению и воспитанию программиста. Я настаивал на том, что если нагрузить человека теорией сверх всякой меры, а потом этого человека пихнуть в ВЦ, то он там такого накуралесит, что не дай бог. Презентовал учебный процесс, интегрированный с практической частью – в частности – вместо экзаменов стандартного образца – знаю-незнаю – решение самостоятельных задач. По большому счёту, всё, что я описывал – это всего лишь одна из многих учебных теорий. Было много таких, которые опирались на нестандартные подходы, но практически был только один действительно действенный подход к обучению – это учёба, совмещённая с практикой. Причём натуральной, то есть настоящие задачи, а не на отъебись, учебные, которые всем уже известны и всеми давно решены. Решение задачи, которая уже имеет решение – не имеет смысла. Поэтому я презентовал, собственно, модель учебного ВЦ, а так же в довольно красивых красках обрисовал, насколько важна профессия программиста, и насколько она требовательна, насколько нестндартный подход и большая практика – важнее чем большие теоретические знания без практического умения думать над задачами. Из чего выходило, что программисты – народ очень, особо ценный – хорошее решение в программе может сэкономить колоссальное количество ресурсов, ввиду того, что данная программа может копироваться бесконечно и работать на сотнях, тысячах, миллионах компьютеров. Особенно ярко я подчёркивал важность решения реальных, а не учебных, задач, и практическое применение всех получаемых знаний на настоящей практике – то есть в решении реальных задач. И поскольку на ВЦ обрушиваются целые горы таковых задач, то недостатка в них не будет. Когда я закончил, возник ряд вопросов, на которые пришлось отвечать – в основном они сводились к тому, как это всё организовать. Я ответил. Учёный совет поддержал идею выработать методику прикладного обучения, и начать работать с этим уже сейчас – то есть, как только начнётся учебный год. * * * * Какие же они всё-таки симпатичные – эти ВМ-8. Дизайн компьютера на редкость приятный, передняя панель чем-то похожа на сложную аудиотехнику – лампочки, клавиши и так далее, и конечно же – это обстановка. Я лично занялся тем, что начал обустраивать кабинеты – ЭВМ это пока ещё не такая штука, что можно в одном кабинете тридцать штук поставить и всё будет хорошо – это не персональные компьютеры, которые ничего кроме принтера, может быть, и не требуют. Каждый ЭВМ это… Машина. Я не без помощи ребят из ВЦ, расставлял их и комплектовал, запускал, подключал различную технику, вплоть до того, что самолично прокладывал электрокабели по стенам. Благо что это было несложно – в здании была хорошая электросеть – собственный генератор на минус четвёртом этаже, электрохаб – стойки с громадными тяговыми тракторными аккумуляторами, собранные в один блок – это позволяло компенсировать все перепады напряжения и кратковременные отключения электричества – по крайней мере, достаточно времени давало, чтобы успели запуститься дизель-генераторы. С электричеством сейчас были проблемы – техническое оснащение электросетей примитив, так что и отключения и скачки напряжения – не редкость. Техника этого не терпит. Каждому из компьютеров типа ВМ-8 полагалось иметь собственную площадь – специально под них кораблик прислал мне элементы стола и стоек – это массивные стальные конструкции, трубчатые, из которых нужно было на месте скрутить и местами даже сварить, столы и стойки, закрыть их деревянными или пластиковыми панелями, установить эту красоту. Восьмёрка была только в центре, как обычно с компьютером – а к ней подключалось море разной периферии. Сам компьютер – это один «шкафчик», рядом два таких же, в аналогичных стойках размещён стример для магнитной ленты – довольно массивная конструкция, Dectape назывался, но по сути своей – чуть расширенный и переработанный. И массивный перфоратор и стример для перфоленты – это была уже массивная и сложная электромеханика, упакованная в тоже «шкафчик» стандартного размера, как и стример магнитной ленты. Дополнял эту картину – жёсткий диск. Да, да, вы не ослышались – жёсткий диск. Имея метод магнитной записи было бы глупо делать её только на ленте – поэтому изготовили простейший хард-диск, объёмом целых ажно два с половиной мегабайта. По меркам компьютеров первого поколения – это целая прорва памяти, немногие программы занимали то полмегабайта памяти – программа должна умещаться в оперативной памяти устройства, чтобы работать, а оператива у ВМ-8 – всего восемь килобайт. Вот и получается, что максимальный размер программы, которую компьютер может выполнять единовременно – восемь килобайт. Три шкафчика вместе – выглядели внушительно, плюс мебель специально созданная для них – два шкафчика устанавливались по бокам, между ними стол и перед оператором – телетайп и рядом – собственно, наш ВМ-5, процессор и ЭВМ в одном лице. Рядом с ЭВМ – телефон, самый обычный телефон. Здесь, в ВЦ, был установлен секретный АТС – цифровой, на полмиллиона номеров, и подключен к городской сети через магистральную телефонную линию – тут пока ещё номера имели простой формат, и чтобы кому-то позвонить – нужно было назвать телефонистке номер. Но зато внутри ВЦ можно было звонить сколько душе угодно. Наконец, помимо мягкого и удобного кресла, пришлось озаботиться самыми разными чисто офисными вещами, поскольку я одёрнул себя – работать имея только компьютер не принято и нельзя – здесь это так не работало. Так что помимо компьютера, появилось три электромеханических настольных калькулятора, и столы для работы на них. Книжный шкаф с различными буклетами и книгами о программировании на ВМ-8 – вольный перевод литературы о ПДП-8, с купюрами, правками и дополнениями – переводом обеспечил кораблик, как и сохранённой документацией об этих археологических компьютерах. В углу кабинета появился сейф – массивный, мебельный, весом в тонну и стилизованный под сейфы девятнадцатого века – только замок в нём был электронный, со сканером отпечатка пальца, хотя и механический замок имелся. Кораблик клялся, что замок взломать будет нереально трудно. На стены пришлось повесить немало полок для разного хлама, плюс бюро для обычных канцелярских папок, коих в любом офисе должно быть немало, не забыть про обычный кулер с водой – горячей и холодной, и наконец – установить тут копировальный аппарат, типа ксерокс. В любом офисе без него тоже никак, вообще никак. Наконец, последнее – целый набор офисных штамп-печатей, наборных, для оттиска даты, и номера подразделения ВЦ. Получился такой себе неплохой, уютненький офис с компьютером в главной роли. И вот таких вот офисных помещений – двенадцать штук, весь второй этаж заняли. Между кабинетами перегородки построили, и рабочих мест – по пять штук в каждом кабинете… Свято место пусто не бывает – особенно если это место, где простаивает без какого либо дела компьютер. Не успел я закончить свои дела, как приехал старлей. Старый знакомый, с которым мы месяца три не виделись. Я дремал в кресле, около открытого окна, а он зашёл, оглядываясь. – Фёдор Семёныч, что ж ты не зашёл в гости? – Привет, Старлей. Давно не виделись. – Да, давненько. – Чем занят? Я уж испугался, что Берия тебя припахал к грязной работе. – Тобой в основном, – он сел в самое удобное, операторское кресло, – работаю. Слежу за твоими делами, что где сколько как, документики составляю, – старлей потянулся к компухтеру и включил его, – вижу, ты тут без меня не скучал. Уже два месяца как ведёшь жизнь праздного гуляки. – Нет нужды вмешиваться. Ферма работает, продукция идёт. Начали выращивать сырьё для пивзаводов германии. Завод производит продукцию по номенклатуре, работа идёт. Инвестиции в немцев – вообще моего участия не требуют, свой кусочек пирога от их бизнеса я имею, а им в радость. Проекты, связанные с Берией – он и курирует, я тут вообще не при чём. У него сейчас голова болит за создание ядерной бомбы, ему не до меня с моими мелочами. Экономические проекты – ими Сталин и его окружение занимаются. Я тут как бы на стороне. Сам охренел, когда он Евро ввёл и ВЕС создал. То есть у человека мозги немного почистились от тоталитарного безумия. Вот и оказалось то, с чего я начинал – несколько проектов я создал, запустил в работу – а сам оказался не пришей кобыле хвост. – Ну, ты слишком самокритично относишься к этому. Ты нужен, причём многим людям, – старлей подкатился к центральному столу, облокотившись на него, – без тебя многая работа встанет. В космической отрасли, например. – А, – я рукой махнул, – Королёву был дан такой карт-бланш по времени, технологиям и вычислительным мощностям – он когда-то не мог даже мечтать о таких возможностях. Допиливает свою Р-7 до полностью рабочего состояния. – И ты взялся за науку всерьёз? – Науку? Наукой тут и не пахло. Это ЭВМ. Да, обеспечив второстепенные фронты, я взялся за главное, самое важное направление развития. Хотя для людей вашего времени это не то что не очевидно – даже глупо звучит… Всё остальное – так, закрыл явные дыры и обеспечил себя деньгами. – Я думал, что главное для тебя – это автомобили. Оказалось нет? – Автомобили, конечно, важная тематика – но это так, для души, – я развернулся к нему, – а вот ЭВМ это серьёзно. Думаю, некоторое время я поработаю тут, в ВЦ, и займусь вплотную работами по ЭВМ. Давно пора организовать единый центр разработки электроники… Знаешь, это такая тематика, что тут надо подходить к делу совершенно иначе, чем прежде. А в СССР пытались равнять электронную промышленность с обычной – где сто нии в двухстах городах рассеяно – в итоге обосрались по всем фронтам и начали тупо копировать западные разработки – потому что собственные… сначала партийные бонзы в упор не видели перспективности – а из-за тоталитарного характера государства без их одобрения это не могло работать, а потом, когда поняли, что обосрались на весь мир, жиденько и шумно – сделали вид, что так и надо и тупо начали копировать все иностранные разработки. Окончательно заняв роль вечно отстающих. Поэтому я так долго твержу – тоталитаризм до добра не доводит. Не доводит никогда, – развернулся, – с вертолётами так же было – никто не видел в них перспективы и не верили, слишком для кремлёвских старцев они необычные. И только когда в америке их начали клепать все, сотнями разных штук, и применять в армии массово, только тогда начали бегать как ужаленные в жопу и требовать срочно ликвидировать отставание… но никто не спросил себя – откуда это отставание вообще берётся? – Хочешь сказать, что из нынешнего характера власти? – Прошлого, старлей, прошлого характера власти. Ныне в почёте коммерция, и если есть инвестор – то никакое государство нахуй не нужно. Я вот в вертолётостроительную отрасль вложил несколько миллионов евро – больше, чем когда-либо, куда-либо. Сталин в вертолёты не поверил – и проект Ми-1 ушёл с молотка мне, а я его собираюсь доработать до серийного образца, оснастить турбовальным двигателем – над этим сейчас работают, движки уже есть, и поставить в серию, чтобы продавать за бугор. В том числе и потенциальному противнику – пусть покупают и думают, что умнее русского ваньки… – ухмыльнулся я, – идиоты. А что до ЭВМ – это фундаментальная основа прогресса. Так же, как с середины девятнадцатого до середины двадцатого века основой прогресса была металлургия и энергия вращения. Причём ЭВМ будут развиваться долго, и не жди, что через десять, двадцать, тридцать, сорок, вообще при твоей жизни, темпы развития упадут и всё устаканится… это тот случай, когда прогресс вышел за рамки физических объектов и перешёл в область интеллектуальной, программной части. – Примерно нечто такое мы ожидали, – кивнул старлей, – и более того, готовились и делали важные шаги, чтобы обеспечить стране превосходство. – Превосходство не нужно, – я покачал головой, – вовсе нет. Это очень муторно, тяжело и обременительно – быть первым и главным. Достаточно не отставать и иметь собственную, отличную от остального мира, ветвь развития. Эффективную и не тупиковую. Сейчас самый большой рынок ЭВМ – это штаты. США. Им нужны тысячи компьютеров для бизнеса. У нас тоже будет потребность в них – по мере развития бизнеса, но в России бизнес имеет свои особенности – только действительно умный человек будет всерьёз инвестировать в покупку ЭВМ. Большинство – мыслит более примитивно. Им жалко тратить деньги, им хочется дешевле купить, дороже продать, и довольствоваться тем, что сумел на этом заработать… – я прикрыл глаза устало, – хотел спросить, зачем я это всё затеял? – Нет, вовсе нет. Это и так понятно. – Ошибаешься. – Разве? – старлей удивился. – Программисты – народ избалованный, и что более важно – особо ценные кадры. Мне принадлежит некоторое количество коммерческих организаций, в том числе и производственных, и у меня жутчайшая ситуация в айти. Людей попросту нет, а кто есть – уже работает на государство. Мне нужны профессионалы. Кадры, способные решать прикладные задачи, и делать это с высокой культурой труда, то есть не обычный шлак, а трудолюбивые люди. – И ты поэтому решил лично заняться обучением? – Моя проблема не персональна. Берия тоже жалуется постоянно, что ЭВМ я ему дал, а вот людей на них работать – раз-два и обчёлся. Думаю, почти весь советский союз, нет, весь мир с развитием ЭВМ-техники начал испытывать острый кадровый голод айтишников. Причём мир пока не ощутил главную проблему отрасли – одну и ту же задачу в программировании можно решить сотнями разных способов. И каждый способ реализовать тысячами разных вариантов – и хороший программист от индусского кодера отличается как небо и земля. А оценить качество программиста довольно сложно. Вот скажи мне, старлей, как оценить объём проделанной работы программистом? – По количеству написанных программ? – Индусский кодинг. Гипертрофированно большие программы. Нет, это работает с точностью до наоборот – чем меньше и лаконичнее программа – тем лучше. Чтобы решить математическую задачу – создают формулу, чтобы решить формулу – её сокращают. И чем она меньше – тем лучше. Но в то же время излишнее упрощение в ущерб эффективности, функциональности, да просто модернизируемости – попортит всю малину, вот и выходит, что оценить работу программера очень тяжело. Можно только вложить все силы в воспитание правильных кадров. Причём старый метод тут тоже не покатит – просто выдать инструкции и следить чтобы делали всё по ним… нужно чтобы программист обладал не теоретическими, а прикладными знаниями. Одной только теорией можно создать кодера, который просто может код писать и надеяться, что оно будет как-то работать… Поэтому программисты – это по-своему мастера своего дела, хорошие, грамотные программисты – на вес золота, даже дороже. И вложения эти окупаются сполна. – И ты хочешь воспитать таких? – Я надеюсь на это. И поэтому стараюсь думать над тем, как можно воспитать грамотных спецов. Не только знатоков теории, но и людей, для которых прикладные задачи – привычное дело. Думаю, советская система образования прямо противоположна тому, что нужно делать, и в случае с этой профессией – практически бесполезна. Вот, как видишь, организовал кабинетики. – Насколько я понял – ты хочешь загрузить студентов реальными задачами? Думаешь, они справятся? – Думаю… это будет интересная практика для них, – я развернулся к старлею, – думаю, бесполезно просить у твоего начальства выделить кого-то для курирования этих студентов и работы ВЦ – у КГБ вообще очень… эм… фетиш на секретность, а это всё приводит к обратному результату – чем больше засекречено – тем больше интересуются. Запретный плод сладок, а тайное всегда хочется сделать явным. – Правильно думаешь, наше ведомство такими вещами не занимается. – А зря, – я развернулся снова к окну, – криптография и криптоанализ – одни из фундаментальных дисциплин в айти. И проходят они по вашему ведомству – одни пытаются скрыть информацию, другие – получить к ней доступ… Думаю, отдел криптографов очень бы заинтересовался данным ВЦ. – Они уже интересовались. Но те компьютеры, что стоят выше на пару этажей – полностью перекрывают все их нужды. Щёлкают американские шифровки как семечки. – Тем не менее… тем не менее… Думаю, нам пора привлечь к этому делу профессионала-математика. Я уже присмотрел одного – его сегодня должны привезти. * * * * * Звали математика Лузин. Николай Николаевич Лузин – читая его историю, у меня возникала мысль, что это какой-то литературный персонаж, а не советский математик. Сами посудите – в тяжёлые годы разрухи – он руководил почти клубом, весёлым таким клубом математиков, среди его учеников и сотоварищей – знаменитые учёные, прививал свободу мышления и оригинальность в решении задач, в общем – превращал скучную деятельность математика во что-то более весёлое. Естественно, вскоре товарищ Лузин оказался под прессом политических преследований. Просто нашёлся один его бывший ученик, крыса, с истерическим шизоидным характером, который спелсе с главным советским швондером – мехлисом, и дальше они устроили натуральную травлю товарищу Лузину. Печально, конечно, хорошо хоть не расстреляли – не за что было. Сама история – это ярчайший пример долбоебизма и того, почему советская власть не может жить дальше в той форме, в которой жила. Ну а так же – ярчайший пример того, что бывает, когда власть представляет из себя толпу долбоклюев, которой могут для своих целей манипулировать любые выбегаллы, лысенки и александровы. В общем, я высказался об этом в самых жёстких словах товарищу Берии, да и Сталина не пожалел, особенно прошёлся по полититизации науки – и в частности, что политика и наука – это вещи абсолютно разные. Политика это штука гуманитарная и целенаправленная, наука – строго фактическая. В науке не может быть идеологии, не может быть политики в принципе. В качестве апофеоза политического влияния на науку я предложил Сталину запретить ядерным бомбам, произведённым в США, взрываться. Не, ну а что – надавить на учёных, чтобы доказали, что в америке изотопы урана работают по другому… Попытка внести политику в науку – всё равно что в сказке про окончательно ебанувшуюся королеву, которая решила поменять законы природы – никуда законы природы не делись. Я уже двух идеологических учёных из ВЦ попросил пинком под зад – и Колю на этот счёт проинструктировал – кто начнёт шарманку про политику – тут же за шкирку взять и взашей его гнать. Дело Лузина было проверено по миллиметру, через полиграф прогнали его друзей и знакомых, и наконец, самого кляузника – Александрова, который признался, что устроил из-за несогласия с Лузиным, ему травлю и манипулировал толпой обезумевших дикарей-швондеров, которые готовы плясать под дудку любого, кто громче орёт «Товарищи!» и делает вид, что он их яркий сторонник. Бред тоталитаризма оказался очень удобен для манипуляции – когда не политика манипулировала народом, а кто угодно мог добиться чего угодно. Всё равно швондеры – тупые и малограмотные, их легко водить за нос. Показаний набралось с пять папок – и все они легли на стол Берии. В итоге было доказано, что дело сфабриковано на пустом месте, Мехлис просто на пустом месте создал травлю, просто потому что ему было выгодно какого-нибудь учёного прижучить. Далее – психологическая экспертиза – доказать ничего так и не смогли, а общие фразы о том, что Лузин враг вообще сыпались ото всех, но толком никакого закона человек не нарушил – просто травля… В итоге я, пользуясь собственным влиянием в СМИ – а у меня была радиостанция, озвучил данные проверок по делу Лузина, в самых жёстких словах обрисовав, как толпа людей, просто собравшись и решив использовать советскую идеологию как дубинку, примазавшись к идейно-правильным, избила ею невиновного человека. И к сожалению, это ведь не единственный случай, когда окончательно «поплывшая» от пропаганды и политики, правоохранительнрая система, расправлялась с невиновными и размахивала топором, решая что в науке правильно, а что нет. Само вмешательство политики в науку было разнесено в пух и прах, но колоссальной мощи удар был нанесён по Мехлису. Раскопали всё, включая его попытку просто «для острастки» устроить травлю Лузину, и много сопутствующих дел – я послал дублей на следственные действия, сам лишь следил за ходом следствия. И собрал убойный компромат на Мехлиса – начиная с Лузина, которому он устроил травлю, и заканчивая тем, что он чудил на войне. Показания, полиграф, фотографии, свидетельства, всё есть – всего много. Факты вырисовывались очень некрасивые и Мехлис, как ни посмотри – ГлавШвондер советского союза, а так же главный бешеный пёс прошлой политики партии. Конечно, сейчас он уже присмирел, но всё равно оставался натурой довольно гаденькой. Малодушный, глупый человек, упивающийся властью карать, упивающийся страхом других перед собой и тешащий своё самолюбие тем, что ставил людей к стенке. Форменная мразь, каких поискать, и какие вели страну к полной диктатуре и безумию. Понадобилось всего пять дней на то, чтобы собрать весь материал по Мехлису, облив его компроматом как бензином. И наконец – поднести спичку в виде озвучивания всех этих материалов по радио. Скандалище разразился не просто большой, а колоссальный. Было доказано, что мехлис просто брат по разуму уголовников – только пошёл он не убивать людей, не грабить и насиловать, а по политической линии, и власть дала ему возможность реализовать свои грязные амбиции. Что ж… Мехлис забегал и заорал очень скоро – через пять часов после публикации дела мне Сталин звонил и спрашивал, за что я так с ним. За дело – вот мой ответ. Потом всё же Мехлиса сняли из ЦК. Мне нужен был Лузин, конкретно Лузин, и никто иной – но ради этого академика – придётся устроить масштабные репрессии за былые заслуги многим, начиная с Мехлиса и опубликовать наконец Лузинское дело, которое использовали несколько агрессивных крыс – прежде всего Александров… Я от этого всего спрятался в ВЦ, занимаясь установкой компьютерных залов. Мехлиса арестовали пятнадцатого, а шестнадцатого числа уже в газете Правда появился некролог – он повесился в камере, не выдержав обвинений в свой адрес. Дело прекратили. Понятно – сверху решили его шлёпнуть, чтобы не печатать в правде все те гадости о Мехлисе, которые уже были озвучены по радио. Ну-ну. Ну – ну. Дело конечно развалилось, но я не собирался даже ни капли останавливаться – материалов было собрано огромное количество и этого хватит, чтобы разнести в пух и прах сотни человек – которые активно швондерили и устраивали травлю учёным, актёрам, музыкантам, композиторам, художникам и так далее – в общем, было больно и позорно. Радио то тут слушали многие. Моя радиостанция вещала с помощью цепи мощных низкоорбитальных спутников по всему советскому союзу – её нельзя было просто взять и выключить. И я продолжил громить советскую партийную элиту, используя эту радиостанцию, которую принимал практически любой приёмник в СССР. Хехе, забавное дело – в СССР ещё недавно было не так много радиоприёмников. Я имею в виду тех, что не проводные – проводных «Лопухов» было много, почти везде. Но под моим влиянием началось создание новых радиоприёмников – в данном случае не пришлось сильно стараться, технологический уровень простых ламповых приёмников невелик. Есть лишь одно принципиальное новшество, которое было введено – стержневые радиолампы. Они позволили сильно уменьшить радио, сделав его компактнее. И серийный выпуск, конечно же. Разместили завод недалеко от моей фермы, на моей земле. В крупную серию пошли всего два приёмника – первый это «Виктория» – сравнительно большой, массивный, пластиковый корпус с металлизированными хромированными накладками, рукоятки настройки, чем-то похож на Грюндиг Стереомейстер. Внутри довольно сложная схема – всё было сделано для приёма звука наилучшего качества. Кстати, стерео, и два выносных динамика на длинных проводах, режим радиобудильника в комплекте. Прекрасный радиоприёмник. Второй – значительно меньше, причём радиоламп в нём не было – он был полностью полупроводниковым. И работал от аккумулятора – в нём была сборка из шести 18650 аккумуляторов, и отдельно – устройство зарядки. На него я потратил гораздо больше сил, чем на Викторию – потому что тут были свои особенности. Прежде всего – размеры, жёстко ограниченные габариты, в которые нужно было впихнуть и схему, и аккумуляторы, и динамики, и даже выдвижную антенну. Получился компактный, переносной приёмничек, весом в полтора килограмма, способный принимать только УКВ-диапазон. Но зато – хорошее качество приёма и звука. Старшая модель производилась по сотне штук в день и растворялась в недрах советской торговли, а вот младшую – переносной, аккумуляторный, производили в колоссальных количествах – производство полупроводниковых радиодеталей уже было давно отлажено. Их удалось изготовить в количестве более чем пяти тысяч в сутки – они начали широко распространяться по всему союзу ещё два месяца назад. Причём сравнительно недорого – в свободной продаже всего двести пятьдесят рублей. Тем сильнее в итоге вышел удар по Мехлису – его имя просто смешали с грязью, тщательно разобрали множество дел, и даже то, что его пришлёпнули – не спасло его от посмертного позора. Я вкурил теорию пропаганды и старался мочить их так, чтобы это даже выглядело не как мочение – то есть никто не бросался грязными обвинениями и не давал оценку деятельности, никто не называл их вредителями, наоборот, просто озвучивались определённые дела – против тех или иных деятелей науки и искусства. Звучало это даже как-то мирно – журналисты взялись за проверку дела против такого-то, собрали свидетельские показания у родственников, друзей, врагов, коллег, раскопали документацию, тщательно собрали информацию по самому человеку – кто таков, чем знаменит. Сами напрашивались выводы, что это «бездельники по политической части» – которые бегают и карают, удовлетворяя свои низменные вахтёрские инстинкты – мол, а я тут власть, захочу – и тебя не будет… Причём ни разу ни одного обидного слова произнесено не было, наоборот, выходило всё в таком тоне, что товарищей даже хотели бы защитить от нападок, но факты… с фактами не поспоришь. Любой человек с мозгами между ушей – обязательно должен сделать напрашивающийся вывод, к которому его аккуратно и мягко подводили – это целая прослойка швондеров, тупые и низкие, которые бросаются на людей талантливых, удовлетворяя свои низменные Геростратовы желания – мол, ты такой знаменитый математик, учёный, композитор, а я, я, Я – сделаю так, что тебя не станет и ничего ты не сделаешь. Придание себе значимости путём унижения и уничтожения других. Тщательно выверенная игра на девять ходов вперёд, была разыграна как по нотам. Началось всё даже не с Лузина, а с Шостаковича, которому местные вахтёры-швондеры устроили травлю. Причём прямым текстом конечно же я ничего некрасивого о людях по радио не говорил – просто нагнетал атмосферу законности и строгого следования закону. Проект по пропаганде был нужен всем, но главное – это способ унизить советскую пропагандистскую машину, которая орёт о победе мирового коммунизма и… совершенно не держит удар. Малейшая критика – и кроме как беситься и агрессию проявлять – ничего не могут ответить. Малейшая критика – и вся советская пропаганда осыпается, впадая в религиозную ярость. Да, думаю, унизительного было много – потому что мне пытались оппонировать, но прицепиться было не к чему, в итоге закончилось всё тем, что для любого, у кого в голове не опилки – это выглядело так, что они сами себя мочат, отвечая пустым горлопанством на стройную, тщательно обоснованную фактами, выстроенную по науке и на совесть, линию атаки. Результат… Я думаю не такого результата они ждали – результат был в мою пользу, как нетрудно догадаться – время тупого агрессивного горлопанного наброса прошло. Мало ли кто что орёт – таких орунов у нас тысячи, и в итоге я мог насладиться зрелищем унижения советской партноменклатуры, которая поняла, что их жучат. Сталин сохранял молчание и не вмешивался – а мои журналисты-дубли продолжали собирать информацию и устраивать мягкий, но очень действенный разнос. Первым действительно могучим залпом по политике партии стал вопрос, чем социалистическая законность отличается от законности обычной, законной. Чем идеологическая наука отличается от науки обычной? Действительно очень мощная передача получилась. Очень-очень мощная – потому что прямым текстом обвинили в политизации науки руководство партии. От фактов и реальности, от законов природы нельзя скрыться, если по любой идеологической причине одни факты раздуваются, а другие не признаются – это создаёт ущербное, неполноценное общество, которое не признаёт очевидную реальность, и в то же время верит в то, что реальностью не является. Покушение на создание своего, воображаемого коммунистического мирочка, в котором законы природы подчинены политике партии – прямая и целенаправленная попытка ввести партию в состояние «красного безумия», когда очевидные факты не признаются, а совершенно неочевидные признаются всеми, единогласно и под бурные апплодисменты. Взять хотя бы совершенно очевидный факт кибернетики как сложной и очень важной, очень перспективной науки… Современные заводы, фабрики, работают с огромным количеством оборудования, созданного по принципам этой науки – на ЗИСе работают сложные компьютерные системы контроля качества, на АЗЛК – установлены сварочные роботизированные установки, и там и там работают станки с программным управлением, и всё это относится к кибернетике. Но вылезают какие-то хуи, и начинают утверждать, что нет такой науки, потому что, дескать, они её не признают. Удары пришлись по тем, кто травил трансплантологов – когда-то у СССР было преимущество, превосходство в этой науке, СССР мог стать первой в мире страной, где людей спасают, пересаживая им органы, но… тут вмешалась политика. Всё это похоже на попытку оценить инженерные решения крестьянином – скажем так, недостаточно компетентным, чтобы вообще принимать такие решения. И были проведены прямые аналогии с тракторизацией – мол, крестьяне не признают тракторы и хотят пахать на плугах, как привыкли, потому что это им понятно, а все эти новомодные штучки им до фонаря… чем отличается политика травли? Только тем, что политики хотят чтобы в науке и технике было всё по-старому, как они привыкли, а все эти новомодные штучки им до фонаря. Ну и естественно, подведён вывод, что это прямое, целенаправленное и злостное вредительство – когда без компетентной оценки, просто по личным суждениям и эмоциям, по личным убеждениям, по политическим убеждениям, в итоге убиваются целые направления в науке. А потом американцы или кто ещё, обходят нас в этом всём, обходят и посмеиваются над глупыми красными, которые своими руками душат свою же науку, бесятся из-за каких-то внутренних противоречий, и когда перспективность направлений науки определяет человек в лаптях с тремя классами образования, но вовремя пролезший на нужное место, а не специалист. Разгром был по всей форме и науке пропаганды – тотальный, крайне болезненный, убийственный. Головы не полетели, но учитывая, какое наивное, верящее всему, что говорят по радио, существо, воспитали советские пропагандисты – репутация этих людей была бы подмочена простейшей легчайшей критикой. Венец всего этого мочилова – когда я сижу у окна и жду Лузина, старлей, зная об этом, пришёл ко мне поприветствовать и узнать, что да как, и сам академик должен прибыть с минуты на минуту. Прибыл он через полчаса – его проводил вежливый дубль, в виде красивой молодой девушки, в легкомысленном наряде с мини-юбкой и кудрявыми синтетическими волосами. По местным меркам – неописуемое бесстыдство. Лузин оказался человеком немолодым, он вошёл, оглядываясь, в залу, и увидев нас, поздоровался. – Здравствуйте, товарищи. Кто из вас товарищ Киврин? – Я, – я развернулся к нему, – Приятно познакомиться, – я протянул ему руку, – не хотите занять должность начальника учебной ВЦ? – Что? – он слегка опешил. – Учебного вычислительного центра. Ох, простите, я слишком скор на предложения. Вы нам настолько нужны, что я совершенно теряю терпение. Скажите, товарищ Лузин, что вы знаете об ЭВМ? * * * * * ЭВМ – это не просто машина. Это машина, сфера работы которой – не физические взаимодействия – а это уже удивительно. И открывает безграничный потенциал модернизации и задач. А задачи стоят не только математические, но и статистические, и научные, и прикладные – и всё это нужно решать при помощи ЭВМ. Я презентовал Лузину ЭВМ, спустившись с ним к мейнфрейму М-360. Наверное, не буду приводить тут полную стенограмму моей вдохновенной речи. – Я думаю, вы идеальный кандидат на роль начальника учебного центра ВЦ. – Признаться, да, – он был человеком спокойным, несколько творческим, – вы умеете рекламировать свою деятельность. Я впечатлён, но ваше видение будущего ЭВМ несколько… смело. – Ничуть. Ничуть, я даже преуменьшаю значимость и перспективу. Видите ли, товарищ Лузин, мы привыкли думать… говоря мы – я имею в виду по крайней мере, большинство людей, мы все привыкли видеть макромир. Мы привыкли к физическим объектам ощутимого и осязаемого, видимого размера. Многим не дано понять, что компьютер, занимающий целое здание, с миллиардом транзисторов размером со спичечный коробок – работает точно так же, как крошечный микропроцессор, размером с один спичечный коробок, в котором создан этот самый миллиард транзисторов методами фотолитографии. Точно так же – результат, последовательность, вот что имеет значение, а не размер. Это отличает интеллектуальную технику от физической. Компьютер – работает по основному принципу мозга, но не мышцы – его сила в сложности, в структуре, а не в размерах, прочности… поэтому недалёк тот день, когда мы сумеем фотолитографировать и миллиард транзисторов на одном крошечном кристалле. Не имеет значения, как записаны данные – в виде дырок на перфокарте, или в виде клеток размером с полмикрона, заряженных или разряженных специальной пишущей головкой, или в виде отверстий размером с один микрон, уложенных сотнями миллионов на одном единственном диске и читаемых лазерным лучом… – Внушительная картина, – кивнул Лузин, – но пока что этого у нас нет. – Не спешите с выводами. Жёсткие диски у нас уже есть, вон они. На каждом из этих дисков – два с половиной миллиона байт, каждый байт – из восьми единиц записи… Перспектива этой тематики слишком неочевидна тем, кто привык думать макроединицами. Миллионами тонн стали и чугуна, громадными ракетами и миллионами километров железных дорог – для них это просто какая-то мелочь… Но именно эта мелочь будет ближайшие минимум лет сто, определять прогресс. Век железа прошёл, настал век кремния. – Вы очень настойчивы, но почему я? Есть много других кандидатов, к тому же моя репутация была несколько… – Я внимательно разобрал ваше дело. Результат вам известен – многие, кто устраивал вам травлю, сейчас горько об этом жалеют, некоторые даже самоубились, не выдержав раскрытия правды… Туда им и дорога. – Да, это было приятно, – кивнул Лузин, – хотя лично я не считаю, что это того стоит – травили многих, так что теперь, полстраны под нож… – Почему же под нож… большинство осталось на своих местах – просто теперь их истинная биография известна всем. Методика защищать себя ложью и пропагандой – им вышла боком. Думаю, это справедливо, что о их делах знает вся страна. – Внушает, - кивнул академик, – что ж, ваше предложение очень заманчивое – что у вас есть и что надо делать? – Программирование, – я пошёл на выход в лифт, – программирование – искусство крайне тяжёлое, сложное. Тут нужно не только знать, но и уметь искать подходы к решению задач, уметь изворачиваться, нужна гибкость и пластичность, даже артистичность мышления. Это искусство, похожее на поиски оригинальных и необычных, красивых инженерных решений. Пока что мы имеем дело с компьютерами нулевого и первого поколений – и поэтому основа работы программиста – математическая. Как я уже говорил – работа программиста уникальна, а решение задач на ЭВМ имеет неожиданные плюсы. – Неожиданные? – мы поднялись на второй этаж и зашли в первый попавшийся кабинет с ЭВМом. – Да, изначально ЭВМ были созданы в США, это проект ЭНИАК. Были ещё электромеханические машины в Германии, но первая машина была сдана в сорок пятом году, три года назад, и сразу же показала прорывные результаты. Несмотря на то, что по сравнению с имеющимися у нас компьютерами – это жуткий примитив, ЭНИАК показал исключительную значимость в расчётах. – Я читал об этом в журнале, – кивнул Лузин, – хотя там без подробностей. – Его создали для артиллерийских таблиц. Можно сказать – что электронные таблицы и нужда в них – породили вообще компьютер как таковой. Любая задача с последовательным решением будет ограничена скоростью работы человека-математика. Но я говорю о другом, – покачал я головой, садясь в кресло, – во-первых – мы имеем такую продукцию как программное обеспечение – то есть программы, решающие не только математические, но и иные задачи. Прикладного характера – ПО для компьютеров может поставляться как отдельный товар. Торговать решениями прикладных задач – это выгодный бизнес. Несомненно, рынок ПО в ближайшие лет пятьдесят будет нарастать как снежный ком – от одной снежинки до целой индустрии. – Разве владельцы компьютеров не смогут нанять своих программистов? – Вот тут мы подходим ко второй особенности – когда аппаратная и программная база разделены – владельцу компьютера будет намного выгоднее чем нанимать своего программиста и создавать свою программу – купить готовое, созданное профессионалами. И наконец третье – компьютер – это не только устройство решения научных задач. Это интеллектуальная машина. Электронный мозг. Да, до природного ему далеко, но определённые задачи управления он может решать – то есть собирать данные с датчиков, и выводить после обработки данные в виде электронных сигналов. Это уже работает, скажем, управление процессами на нефтепереработке – очень сложная и очень важная задача, где не обойтись без ЭВМ. Компьютеры есть на заводе ЗИС – целых три штуки. Один – управляет сварочным аппаратом, другой – в испытательном цеху – к нему подключены множество датчиков, он измеряет параметры работы двигателей, трансмиссии, механизмов, и если находит отклонения от нормы – бракует автомобиль, и третий – в бухгалтерии, куда стекаются данные с простых электронных счётчиков. Он следит за каждым потраченным болтом, за каждым кузовом, за каждой деталью, анализирует сборку и предотвращает хищения – а таковые поначалу были, и много. – То есть вы хотите сказать, что компьютер это промышленная автоматика? – Что самое главное – это абсолютная универсальность. Компьютер это мозг, а к какому телу, к какой нервной системе его подключить и на что запрограммировать – это уже дело десятое. Это способ использовать математику в реальном, физическом мире, где цифры напрямую связаны с реле, транзисторами, лампами, электромоторами и гидравликой. Самый простейший пример – недавно провели тестовую интеграцию компьютера ВМ-3 в качестве управляющей машины на нашей ТЭЦ, где она должна была следить за параметрами работы более чем пятисот различных вентилей, кранов, заслонок и форсунок, выжимая из ТЭЦ оптимальную производительность. Результат получился выше ожидаемого – энрергоотдача повысилась на девять процентов по сравнению с ручным регулированием. При том, что пятьдесят семь инженеров, по сути, должны были просто стоять рядом и не вмешиваться в работу компьютера. Добавьте сюда тот неожиданный плюс, что в отличие от людей – компьютерам не свойственно ошибаться, если только не ошибся программист. А это уже серьёзно. Николай Николаевич только плечами пожал: – Звучит довольно внушительно, я не слышал об этом опыте. – Да его неделю назад провели, наши умники из ВЦ, похоже просто забавы ради. В общем, подводя итог – я считаю, что вы человек с правильным мышлением для столь необычайной сферы, как программирование. Конечно, вы им не владеете, пока, но я думаю, не составит особого труда овладеть. Медицинское обслуживание я беру на себя – вы будете исключительно здоровы, об этом я позабочусь, так что возраст – не проблема. Будете как огурчик, молодым и свежим. – Молодой человек, это не повод для шуток. Я уже совсем не молод. – Это мне следовало бы назвать вас молодым человеком, я немного старше вас, – хихикнул я, – медицина творит чудеса. И именно этим я и займусь в ближайшее время. Мне нужен именно такой человек, как вы. С творческим, нелинейным подходом и математическим складом ума. Вы не снискали славы Ландау в математике, но благодаря своему мышлению, я стопроцентно уверен, вы станете великим основоположником науки программирования. – Не слишком ли вы сладкие перспективы рисуете? – Не слишком. У вас мышление программиста, причём хорошего, творческого программиста, а не математика. Вы родились раньше своей профессии, вот и всё. Такое бывает – вами вплотную медицински займутся мои ребята – через неделю будете здоровы как бык, это я вам гарантирую. А что касается ВЦ, тут позвольте обрисовать вам условия вакансии, чтобы вы понимали, что я вам предлагаю. Профессия эта новая и пока ещё в мире не так много программистов – девяносто девять процентов мировых компьютеров находятся в СССР – больше пятисот штук. И единицы – в других странах, несколько штук – ЭНИАК тот же, работы ведутся во всех крупных мировых державах… Так что тут как в космосе – мы впереди планеты всей. Это лидерство негоже упускать и нужно создавать советскую школу программирования. В УВЦ имеется двенадцать кабинетов с компьютерами – все они обставлены вот как этот – здесь есть всё, чтобы работало от двух до пяти человек. Работа связана с бумагами в том числе, поэтому есть канцелярские принадлежности, столы, вон, арифмометры, и компьютер – ВМ-8 – компактный, но от того не менее эффективный компьютер. ВМ-8 может выполнять триста пятьдесят тысяч операций сложения в секунду – против пятисот у ЭНИАК – при этом масса самого компьютера – пятьдесят килограмм, против тридцати тонн. Прогресс, – я развёл руками, – микромир против макромира. ВМ-8 несколько… скажем так, на мой взгляд, этот компьютер – большой прыжок вперёд, с места и через несколько томительных, долгих и затратных этапов разработки ламповых компьютеров. Отказ от радиоламп в электронике и создание новейшей элементной базы – позволили нам этот прыжок совершить. Большинство разрабатываемых сейчас компьютеров конкурентов – не имеют даже производительности этой маленькой учебной машинки. Поэтому я считаю, что вычислительная мощность даже существенно выше, чем необходима для учёбы программистов. – И кого мне надо учить? – Для начала – научиться самому. А учить… в МГТУ есть кафедра электронно-вычислительной техники – там учатся студенты на общие специальности, программирование для них – один из множества предметов. Здесь же вы можете набрать учеников оттуда, или из любых других институтов, отраслей, молодых и взрослых, кого угодно. Дефицит программистов сейчас настолько силён, что без этого вообще никак. – А ваша тактика – разделить обучающихся по группам – она зачем нужна? – спросил Лузин, – я понял бы там большой кабинет, или маленький, но дюжина мелких – это явно отображение разбивки по учебным группам, вроде классов. – Да, примерно так, – кивнул я, – я тут заметил, что в крупных учебных группах – больше десятка человек, атмосфера в коллективе слишком коллективная. То есть любой человек испытывает против себя давление общественности, и в случае с советскими людьми – это приводит к единогласности и нежеланию проявить инициативу, боязни выделиться и неспособности контролировать и держать в уме больше людей, три-четыре человека. Это подавляет индивидуальные качества человека, создаёт в среднем тупую толпу, среди которой редко встречается смельчак. Поэтому я подумал, что пятеро – это максимально допустимый размер учебной группы. Больше – это уже начинают работать инстинкты толпы. Плюс у меня есть скромная надежда на то, что во время учёбы могут сформироваться рабочие коллективы, способные совместно решать задачи. Лузин кивнул: – Понятно. Что ж, пять так пять. Вполне возможно, но кое-какие общие кабинеты нужны будут. Это первое, и второе – я бы хотел знать, на какое финансирование могу расчитывать. Не то чтобы это было мне важно, но… – Лично ваш оклад – тысяча евро в месяц. Студенты могут расчитывать на стипендии, размер которых вы можете сами утвердить – в рублях или евро – несущественно. К тому же, в ВЦ для всех продовольственное снабжение – здесь есть замечательная столовая и шведский стол – кто сколько съест – мы не считаем, вендинговые автоматы в коридорах тоже бесплатные. К сожалению, я не могу обеспечить вас самого обучением – есть только книги, в которых подробно описана работа ЭВМ ВМ-5 и решение различных задач с их помощью – но это только основа. – Понятно. Что ж, это уже немало. Конечно, должность уж слишком сладкая, но отказываться грех. Тем более – если так просят. – Очень просят, – кивнул я, – но сначала – мы займёмся вашим лечением – в вашем возрасте осваивать новую профессию было бы тяжеловато. * * * Старлей аккуратно вёл машину. Я же разлёгся на заднем сидении и просто дремал. – Ах ты ж б, – меня чуть не скинуло с сидения, – что такое? – Да пешеходы, что б их. – Пора их уже штрафовать за это, – я едва удержался, – а то ведь собьём к херам. – Да, – старлей опустил стекло, – А ну пшёл с дороги, – и крепко обложил матом молодого парня с уголовной внешностью. Почему уголовной? А я хрен знат – парниша тут же включил бычка и пошёл на конфликт, обложив старлея в ответ матом. Слово за слово – началась потасовка. Я только смотрел со стороны и не вмешивался. Старлей вышел из машины, хлопнув дверью. Однако, спор быстро закончился – в руках паренька мелькнул нож и он ткнул под рёбра ножом старлея, который опешил от такой наглости. Я выскочил из машины, жаль с собой пистолета не носил. Корабль тут же забрал старлея, но парниша бросился бежать. Из того богатого арсенала, что был на корабле, корабль транспортировал мне автомат, он выпал передо мной, подхватив оружие, я замешкался на секунду, вскинул его и прицелившись, выстрелил в паренька – он уже почти добежал до угла здания – и похоже ему повезло – пули прошли мимо. Ну не солдат я, не солдат, так, умею стрелять в сторону мишени, не более. Пули из калаша откололи кирпич от стены, но в паренька не попали. – Корабль, где эта скотина? – Наблюдение не ведётся. – Бл, секьюриботов вышлешь? – Нежелательно, – ответил корабль. – Три раза бл… – Я установил личность нападавшего по отпечаткам на ноже. Это Савелий Чепига, двадцать пять лет, дважды судимый. Его найдут. – Фак. Всегда всё через жопу, – я пнул по колесу машины, – что со старлеем? – Его жизни ничто не угрожает. Понадобится аугметация сердечной мышцы. – Вот же уголовники, – сплюнул я, – на ноже есть ДНК этого скота? – Немного. Думаю, если взять образец крови, выйдет гораздо лучше. – Так я его ранил? – Одна пуля задела плечо. – Снимай ДНК. * * * * Да вашу ж мать! Старлей в коме после операции, о перестрелке в москве вскоре узнали – и вот, я расхаживаю из стороны в сторону в кабинете Берии. – Нет, нужно закручивать гайки. С таким уровнем наглости у криминалитета – ничего не сделаем. Лаврентий Павлович за последний год резко сбросил ход как политический деятель – он вообще занялся тем, чем по идее должен был заниматься – уголовниками и законом. Как это хорошо, когда люди занимаются своим делом… Наверное это часть общей движухи. Я слышал, что у Сталина были какие-то диктаторские замашки – он себя мнил вторым Иваном Грозным – великим царём, который запугал народ и всё ради отечества. Но по-моему, взглянув на себя со стороны – больше сходства нашёл с туркменбаши или династией корейских диктаторов. Разница между великим правителем и диктатором в том, что великого правителя уважает и слушается народ. Диктатор – заставляет народ уважать и слушаться. Великий человек не заставляет – его слушаются и уважают за его дела, а не из под палки, боясь наказаний. Хотя со стороны оба в определённый момент выглядят одинаково – после смерти великого человека народ скорбит, а после смерти диктатора – вздыхает спокойно. Назвать и усатого, и берию, обычными гражданами язык не повернётся – оба замазались в этой власти по самые гланды. Может быть, именно знание, как они умрут – что Сталин просто откинет копыта и все вздохнут спокойно, а Берию самого поставят к стенке, как врага народа и английского шпиона – может быть это заставило их пересмотреть приоритеты… Развели серпентарий, а потом удивляются, чего это их сожрали. Лаврентий Павлович легче всех воспринял переформатирование – власть первого человека ему и без того не светила, а теперь и подавно, зато порядок в стране навести надо было. Сталин – тяжело менялся, ему было очень трудно понять, что его заслуги в годы войны не особо оценены, а все эти хвалебные речи – уже через тридцать лет для современников будут выглядеть, мягко говоря, идеалистическим полурелигиозным бредом. И обмануть будущие поколения не получится ни у кого – потому что с каждым новым поколением умение фильтровать информацию и отсекать ложную – будет только совершенствоваться и совершенствоваться. Так что прославить себя в веках можно только честно. Вот у Королёва это получилось. Он правда запустил свою Р-7, и запускает – конечно, я здесь, в этом времени ему помогаю, но не считаю, что дать человеку его же творение – это что-то плохое. Пусть расслабится и насладится теми лаврами, которые недополучил при жизни. – И что мы можем сделать? – развёл руками Берия, – найдут этого уголовника, не переживай. Честно говоря, я даже не особо понял, что произошло – спал на ходу. Просто машина, старлей ранен, какой-то хмырь убёг, и… всё. Эпичные битвы, описываемые в кино и литературе выглядят куда более занимательно и эмоционально – а тут – тыц, и всё. Никаких тебе развлечений, никакого тебе экшена. Что ж… – Нужно продолжать работать против уголовной шушеры, – кивнул я сам себе, – уважение к закону происходит из неотвратимости наказания. Они должны сидеть и рыть каналы отсюда и до магадана, если понадобится. Здоровое развитие потребует исключительной законности внутри страны. – Мы и без того очень мощно их всех прижали с этими паспортами, – ответил мне Лаврентий Павлович, – теперь у нас есть дектакарта всего советского союза – поток пойманных уголовников резко возрос. – Главное – прежде всего поймать тех ментов, которые дела на пустом месте шить привыкли и распихать их в одни бараки с теми, кого они сажали. Не передать словами, насколько эти люди разрушительно воздействовали на государство – они полностью разрушили в народе веру в справедливость и законность. Они перевели уголовную систему в политическую. Они разрушили у людей ощущение закона, превратив его в больную волю отдельных людей – и без того это бич, нарыв на теле русского народа – царьки, которые вертят законом как хотят… но вместо того чтобы бороться с ними – их поощряли, им практически с самого верха было разрешено использовать закон как свою цепную собачку. – Ну, не слишком ли… – Не слишком. Пора взяться всерьёз и за уголовников, и за бывших сотрудников… Пойми, Лаврентий Павлович, что отличает, скажем, русского человека от немца? Для немца если сказали нельзя – значит нельзя. И точка. Для русского если сказано нельзя – значит этот человек не хочет, чтобы ты что-то делал, но вовсе не значит, что нельзя. Это личная претензия, попытка принизить его, мол, ТЕБЕ нельзя, а вон тому брату члена цк вкпб – можно, отвернёмся. А вот самому председателю облисполкома тоже можно, а ты – холопья душонка, тебе нельзя… Это уже не законность, это классовая борьба за право нарушать закон. Что возвращает нас к тому, что разрушило российскую империю – те же грабли, только прыгающий на них новый. – Привести в порядок систему наказаний – это авгиевы конюшни. – Не преувеличивай. Паспорта с дакт-картой и датабаза по всей стране – это то, чего не было ни у кого – и тем не менее, наводили порядок. У нас же сейчас вообще ситуация волшебная – любой отпечаток пальца, любую рожу, можно найти мгновенно. – Так, ладно, – Лаврентий Павлович потёр виски, – я не думаю, что без этого государство развалится. – Не развалится. Но сам посмотри, какие преобразования уже начались – бизнес, у людей начнут появляться деньги. Тут уголовники людей режут ради поганых ста рублей, а если мы возьмём человека с миллионом? С евриками? Да уголовники вообще взбесятся, это неотъемлемо. Если есть люди с деньгами – будут и желающие эти деньги отнять, преступными методами. – Ладно, как? – Берия пошёл на приступ, – как это всё вообще можно развернуть? – Нужны адвокаты, прежде всего, и пора надавить на суды, чтобы не занимались поголовным осуждением всех, кого им притащит милиция, а разбирали дела строго по закону. Судебная система не должна заниматься осуждением. Есть два способа развалить государство – наказывать невиновных и не наказывать виновных. И оба этих способа используют не гипотетические враги, а собственные судьи, прокуроры, милиционеры. Думаю, десяток-другой показательных процессов над судьями и прокурорами, которые шили дела на коленке, из нифига, невиновным людям – это то, что нам сейчас нужно. Дюжина-другая громких дел, когда обвиняемых отпускают в зале суда, за недоказанностью или наоборот, когда уличают следователей и судей в сговоре и фальсификациях… – Это мы можем легко организовать, – кивнул Берия. – Причём организовывать уголовщину не надо – таких дел полным-полно, бери хорошее, ставь своих следователей, которые разберут дело по косточкам, и дальше на всю страну громко освободить невиновного человека и уличить виновного… – Так, давай по порядку, – Берия встал из-за стола, пошёл к шкафу и открыв его, достал оттуда початую бутылку вина, и два простеньких стакана, – москву мы ещё можем так обработать – но во всей стране творится чёрт знает что. Нужно совершенствовать методы криминалистики и общественного контроля. – Нужно поработать над чисткой собственных милицейских рядов, прежде всего. Предлагаю установить тщательное негласное наблюдение за милиционерами, прослушка, сосканировать и проанализировать их дела, на предмет поиска противоречий. Вышвырнуть взашей привыкших шить дела, набрать новых, ну там кино снять… знаешь, очень популярный жанр – про милицию и полицию, про всяких стражей порядка, которые героически борются с преступностью. Опять же, есть много классических юридических фильмов. Смотрел 12 разгневанных мужчин? – Смотрел, – кивнул Лаврентий Павлович, – очень хорошо сыграно. – Пропаганда, неявная, и не такая, как все привыкли – что прямо тезисы в мозги заколачивают… Беда нынешнего кино в том, что как инструмент пропаганды оно работает по грубому. То есть просто создаёт миф, в который все верят – это не пропаганда, это мифотворчество. Пропаганда – должна представлять в нужном свете реальные факты, аккуратно подводить человека к нужным мыслям, явно и чаще неявно. Вот к примеру об этом фильм – двенадцати разгневанных. Классика юридического кино, которая с точки зрения советских пропагандистов – позорит буржуазную юридическую систему, пытавшуюся наказать невиновного человека. Всё. Дальше мозги не работают. В реальности – кино восхваляет суд присяжных, пропагандирует объективность судебной системы, которая может не только единогласно и бездумно осуждать всех, кого бы не притащили. Позорит людей, которые спешат осудить человека по своим личным мотивам и восхваляет судебную систему. Это слишком очевидно, но почему тогда советские пропагандисты не видят дальше собственного носа? Когда с ними играют в шахматы – они в шашки, в чапаева. Дальше у них интеллектуального уровня не хватает. – То есть ты хочешь сказать, что нужно поработать с нашими пропагандистами? – Существенно поработать, – кивнул я, – и показывать в кино и искусстве не только сказку-лубок о безупречной правоохранительной системе, безгрешных людях в погонах, но и плохих полиционеров, которые шьют дела, спустя рукава относятся к своим обязанностям или наоборот, сами решили мнить из себя закон. Нужны и герои, и антигерои. Причём не надо считать, что если народ узнает, что в СССР есть банды, есть грязные полиционеры, есть проблемы – то тут же ломанётся и сойдёт с ума массово. Люди просто привыкают к преступности и ко всему этому – недовольны, есть такое, давят иногда – тоже бывает. Как в будущем, самом близком к распаду ссср – люди просто быстро привыкли к тому, что есть преступность, случаются катастрофы, и вообще, дерьмо случается и государство в целом в этом никто не винит. – Нечто подобное мы уже начали реализовывать. Правда, пока только очень неспешно. Ты вот со своей радиостанцией и программами про уголовников, неплохо работаешь. – Благодарю, – я усмехнулся, – представляете, как выглядели советские деятели для людей постсоветских, которые узнавали и знали про все те происшествия, что в советском прошлом старались максимально скрыть? – Наверное, это выглядело некрасиво с их стороны, я так полагаю. Сейчас у нас, к счастью, ситуация иная, так что нет смысла разбивать позиции давно разбитого врага. – А вот пропаганду нужно делать, тут мы ещё даже не приблизились к установлению доверия к судебной системе. Люди боятся государства. – Без тебя знаю, – обрезал Берия, – так, с кино ты нам поможешь? – Могу. Только я сам снимать ничего не буду – это не моё. Для этого есть режиссёры, актёры, вот их давайте и напряжём. Лаврентий павлович вздохнул: – С интилигенцией у нас натянутые отношения. – Были. – И остаются. – Вряд ли они будут всерьёз бухтеть против нового имиджа Сталина и его окружения. Беда в том, что они всегда были оппозиционно настроены – это такая естественная форма существования. Если деятель искусства не имеет оппозиционных взглядов – то он превращается в чиновника. Он пишет, поёт, снимает не то, что любят люди, а что надо партии. И в итоге превращается в чиновника, от которого мгновенно отворачиваются, поскольку сквозь строки, между кадрами и между нотами просто сочится «я делаю это не по своей воле, меня заставили». Творчество всегда требовало свободы, попытка подмять его приводила лишь к созданию идеологически бредовых произведений, – я развернулся на каблуках, – мне доводилось читать мемуары о таких и самому видеть. Есть два, скажем, писателя – Булгаков и какой-нибудь Пупыркин. Пупыркин делает книги миллионными тиражами, его облизывают в союзе писателей, а Булгакова гонят и запрещают. Но пупыркин пишет абсолютно серые, безликие тексты, можно сказать – проходняк уровня газеты, но идейный. Булгакова перепечатывают на пишмашинках и продираются через опечатки и копирку, а пупыркина книги не открывая отправляются в макулатуру. Факт же в том, – я подсел к Берии за стол, – что ничего с ними нельзя сделать. Я имею в виду – чем больше бьёте булгакова, пастернака и прочих оппозиционирующих, тем больше они привлекают внимание и тем больше ценности вы им придаёте. – То, что писал булгаков – это вообще лютейшая антисоветчина. – Тем не менее – это правда, именно поэтому булгаков популярен и спустя тысячу лет. Ложь забывается мгновенно, не находя подтверждения в реальности, не находя своё место. С ложью не надо бороться – а бороться с правдой – бесполезно. Всё равно она победит. Или скажете, что у нас мало Швондеров? А Шариковых? Именно с такими людьми мы сейчас боремся. Сегодня вы в роли профессора Преображенского, стараетесь по уму, по совести, разумно устроить государственную политику. Чтобы она работала без постоянных пинков сверху. А швондеры и шариковы – это народ и мелкие чиновники. Либо политические приспособленцы, которые привыкли что озвучивая определённые тезисы, можно гнуть политику куда и как угодно, либо политические иждивенцы, которые сами по себе – дерьмо дерьмом, развиваться не хотят, хотят только пьянствовать, и чтобы к ним относились с уважением. Рабочий класс, хуле… – я дёрнул щекой, – и таких сейчас слишком много. А жить дальше государство не сможет с ними. Слишком уж весь мир пошёл в экономический отрыв – и либо мы сумеем это всё привести в порядок, либо… будем отсталой, радикальной и озлобленной на весь мир страной. – В роли профессора преображенского не слишком сладко, – вздохнул Берия, – но почему тогда по твоему элита должна лучше к нам относиться? Ничего такого не видно. – Потому что Сталин чуть-чуть поумнел за последний год. Не благодаря мне, а благодаря тому, что взглянул со стороны на себя как личность. Это всегда очень полезно для саморазвития – посмотреть на себя со стороны. Оппозиционно настроенные, которые раньше у вас назывались антисоветчиками – это очень нужные люди. – Не вижу логики. – Я вижу. И Сталин видит – поясню, мы никогда, не при каких условиях не сможем избавиться от людей, которые просто оппозиционно настроены. И не надо демагогии про врагов народа – если они не народ, то их нужно поголовно выслать из страны куда-нибудь. Английских шпионов – обратно в англию, и не ебать мозги. А если народ – то значит это голос народа, его части… – я встал и прошёлся по кабинету, разминая плечи, – Оппозиция нужна, только никто не должен знать, на кого она в действительности работает. Хорошая, грамотно построенная оппозиционная система – это логичный противовес власти, который используется для уравновешивания и против скатывания в лютую диктатуру, дикую и смехотворно нелепую. А так же помогает выявлять швондеризм на местах, причём иногда даже лучше чем все органы правопорядка. Поэтому – оппозиционеры нужны и важны. Наша элита левовата, но в целом – очень даже полезные люди. Любая их претензия – это диспут, который только открывает настоящей, нормальной пропаганде возможность для работы и возможность для наращивания влияния. Если же скатиться до просто истеричной реакции на любое, малейшее противодействие, малейшую критику – то в итоге сами себя разрушим. Стойкость государства – это умение переносить критику, умение опровергать её или признавать и обосновывать свои решения, признавать собственные проёбы и объяснять свои достижения, в итоге увеличивая своё влияние. – Ты так считаешь? – Именно. И Сталин так считает. Он обещал прийти на премьеру шостаковичевского райка – будет шедеврально. Там всем по шапкам раздаётся, и Сталину в том числе. Эпичное будет зрелище. – Вот бы тебя так критиковали, – возмутился Берия, – хотел бы я на тебя тогда посмотреть. – Да и так посмотри. Меня не то что критикуют – целые газеты выпускали целые статьи, какой я мерзавец, буржуй, подлец и гнида. Врагом народа, американским шпионом, кем меня только не называли. Повесть о классовой борьбе ещё сохранилась в умах, не выветрилась, а среднестатистическому человеку, привыкшему ненавидеть всех, у кого что-то есть – я поперёк горла. А уж сколько на меня лаяли всякого рода чиновники и деятели – не счесть. И… ничего. Чем больше они бесятся – тем больше привлекают ко мне внимания, тем очевиднее любому человеку, что я законопослушный гражданин, чист перед законом и совесть у меня чистая. В итоге чем больше таких вот появляется – тем больше людей считает меня честным бизнесменом. Классический эффект тупой пропаганды, которая работает в обратную сторону. Так что репутация у меня чистая, даже ничего делать не пришлось. – Хм…. – Берия с прищуром на меня посмотрел, – так что делать с преступником то будем? – С этим придурком, который старлея порезал? Найдут, посадят. А вот в целом – я думаю, надо развивать работу по пропаганде законности. Выпустить несколько фильмов, но не таких, что проходняк, а серьёзных. Больших, крупнобюджетных, с хорошими спецэффектами… – Вот технической стороной вопроса ты и займись, – кивнул Берия, – саму идею я одобряю, как Сталин к ней отнесётся – не знаю, но и не важно. Техническую сторону вопроса нужно решить – сейчас арсенал наших киношников очень… скромный. Опять же, кинокамеры им нужны новые, аппаратура, всё такое… Обеспечишь? – Лаврентий Павлович, не думаете же вы, что я лично пришёл сюда и трачу ваше время из-за кино и старлея? – я вздёрнул бровь, – тут нарисовалась проблема гораздо серьёзнее. И я пришёл, чтобы её разрешить, предложить вам один вариантик. Проблема следующая – члены партии регулярно злоупотребляют властью с целью совершения или прикрытия уголовных преступлений. Регулярно. То явных уголовников на поруки берут, то сами что-то делают, то отмазывают от наказания, грозят милиции проблемами и так далее. И это доходит до откровенно бредовых масштабов. Со временем «золотая молодёжь» детей партноменклатуры совсем озвереет и даже тогда папики будут прикрывать их от любых проблем. Что делать с этим будем? – С преступностью внутри партии? – Именно. Мгновенное моральное разложение изнутри уже запущено и пошло полным ходом – уже начали прикрывать свои делишки сверху. И мне это нихрена не нравится. Поэтому нам нужно создать службу, стоящую вне иерархии советской власти и обладающей внушительными полномочиями. Естественно, служба будет врагом партии номер один – по сути все чиновники будут в один голос требовать, чтобы её закрыли, участников расстреляли, себя выставлять невинными боярами, а тех, кто за ними следит – злобными сатрапами. Классика. – И? Комитет госбезопасности сейчас этим занимается. Не могу судить, насколько удачно, но занимается. – Условно. Я вот слышал недавно произошёл случай, в Курской области. Трое молодых объебосов – сын председателя облисполкома, и два его дружка – тоже дети тамошних партийных бонз, устроили пьяный дебош в деревне, изнасиловали двух девушек, убили сторожа из охотничьего ружья и… ничего. Папики – Рухов, Мацевич и Власенко, порешали вопросы, местная милиция и органы госбезопасности у них в кулаке, остальных на хую вертели, цари в своём районе. Им никто не указ, никого не боятся. Мне нужно чтобы таких вот как эти – можно было шлёпать. Без суда и следствия – просто по факту совершения ими преступлений. – Это уже покушение на главное, что у нас есть. На власть. – На безнаказанность, а не на власть. Никто не будет говорить чиновникам как им жить, как работать, но как только они выходят хоть на полшага за рамки закона – всё. Либо в тюрьму, либо на тот свет – без суда и следствия, без возможности отмазаться, надавить на кого надо, проплатить, задействовать связи и так далее. Хуже всего банда тогда, когда она государство – тогда она сама себя отмазывает перед законом. И вот это я хочу искоренить, возможно жёстко, но справедливо. Лаврентий Павлович подумал. – Это звучит разумно, но… – Но что? – Не многовато ли тогда у вас будет работы? – Многовато, поначалу. Как только ощущение щекочущего в жопе всевластия прекратится – тогда сразу станет немного… Иначе никак, уж простите. – И где гарантия, что на людей из этой службы не нападут? У них же тоже должны быть семьи, дети… Я усмехнулся. – Это решается легко и непринуждённо. У них не должно быть семей, детей, и перспектив карьерного роста, люди с семьями не подходят для такой работы. Тут нужны люди честные, справедливые, суровые, не имеющие детей, и вообще, мещанско-бытового взгляда на жизнь – детей нарожать, денег заработать, норку себе обустроить и так далее. Их личности должны быть стёрты отовсюду. Вообще отовсюду, в принципе – чтобы их официально и не существовало никогда, и никто не знал их имён и реальной биографии. Сироты, без роду-племени, родственников и друзей, без истории. – И тогда их не подкупят. – Не запугают уж точно, и подкупить не получится. – Ладно. Но как тогда можно обеспечить справедливость их решений? – Я могу оснастить их техникой, необходимой для этого. Самой разной – полиграфы – для определения лжи, техника для скрытого наблюдения, прослушки, маяки для спутникового наблюдения, вплоть до стелс-костюмов, адаптивного оптического камуфляжа. Оружие им тоже обеспечу в достаточном количестве – хватит, чтобы их нельзя было взять нахрапом, и они не боялись наставленного на них пистолета. И ещё много чего. А нужно первое – внести данную службу в конституцию и закрепить этот пункт неизменяемым. Второе – их показаниям должны верить все суды – чтобы не раскрывать судам сам факт существования прослушки и прочие технические нюансы, являющиеся секретными. Третье – об их существовании должны знать все. И четвёртое – у них должно быть исключительное право игнорировать практически все законы, которые могут помешать выполнению их задачи. Как карета скорой помощи может игнорировать ПДД, если спешит к умирающему, так и они должны игнорировать общественный порядок, для общего же блага. – Это всё? – Есть ещё пятый обязательный пункт. Они не должны быть подсудны любым органам власти в стране – вообще любым. Только собственному руководству. – А руководить ими будешь ты? – Что вы, мне это претит. Я найду руководителя. И он будет жить где-нибудь, скажем, в Польше, или в Чехии, или в Новой Зеландии, и руководить всей службой исключительно дистанционно. Через каналы спутниковой связи, неуязвимый и необнаружимый даже для советских спецслужб… уж простите, Лаврентий Павлович, но в вашем ведомстве тоже со временем будет большой раскол и будут свои бонзы, рвущиеся к власти и скорее политиканы, чем чекисты… Поэтому я спрячу руководителя, а действовать… оставлю ему нейроинтерфейс и дубля-робота, чтобы он мог действовать лично – через робота-аватара. Даже всесильное КГБ не сможет проверить каждого австралийского фермера, испанского рабочего или итальянского рыбака на предмет руководства службой. Хотя… – я задумался, – было бы неплохо вообще его спрятать в Японии – страна очень закрытая, просто так туда не въехать, да и въехав – трудно разобраться что к чему и где. Ладно, буду держать это на заметке. Лаврентий Павлович кивнул: – Я верю, что ты можешь обеспечить безопасность руководству. Вопрос в другом – как удержать саму службу от нарушений? – С этим справится арбитражный искуственный интеллект, который может осуществлять общий надзор и выявлять на ранних стадиях отклонения в поведении сотрудников. Есть такой интеллект – заточенный на психоанализ. Думаю, лишнее говорить, что контролировать поведение и местонахождение всех служивых искин может круглосуточно, без сна и отдыха. Так что сюрпризов в виде крыс внутри не будет – об этом я позабочусь. – Хорошо. Идея хорошая. Нам бы такие возможности… – Нет. Возможностей мало – использовать надо с умом, точечно. Конкретно надзор за партийными чиновниками, и особенно злоупотреблениями властью. – Подобное было реализовано когда-то? – Служба истребителей – в России в двадцать седьмом веке, после небольшой гражданской войны. Время, когда в России наконец-то закончилось традиционное воровство и разложение чиновничьего аппарата. Закончилось всё стремительным экономическим ростом в государстве и началом золотого века. Со временем от службы избавились, хотя это стоило огромной крови жаждущим засунуть рыло в кормушку – так что получилась пиррова победа, когда из тридцати тысяч выступивших против истребителей чинуш – в живых осталось пятьдесят семь человек. И те потом сбежали за границу, жалуясь на злых русских, которые их почём зря убивали. После этого службу не восстанавливали, к сожалению, коллапс системы власти, все дела… – А что удержит наших чиновников от попыток избавиться от службы? Они же ведь тоже могут попробовать. – Если эта служба будет контролировать их – то уж точно не проморгает подготовку к такому масштабному действу. Плюс я собираюсь ввести в работу орбитальные станции. – С этого места поподробнее. Что там орбитальное? – Станции связи, слежения и орбитальное оружие, способное жахнуть с орбиты лучевым оружием по врагу. Наконец, им можно доверить собственный авиационный транспорт и дроны – это такие штучки, появившиеся в двадцать первом веке… Я взмахнул рукой, кораблик эффектно транспортировал на стол Берии маленького дрона. Размером с пачку папирос – беломора, и это вместе с винтами. Дрон зажужжал моторами и взлетел вверх. – Ого. – Система спутниковой связи, камера высокой чёткости и лазерный целеуказатель для управляемого вооружения. Нейтронные аккумуляторы – хватит на три месяца непрерывной работы и передачи данных. Имеется бесшумный режим. Или вот этот… Я попросил кораблик и на полу передо мной появился большой дрон. Но опять же – не гравитационный, а винтовой. Он только чуть-чуть покрутил винтами, подняв в кабинете ветер. – Тридцать килограмм грузоподъёмности. Штука очень полезная для патрульных действий и авиационной дальней разведки. – Звучит хорошо. И когда такие появятся? – В начале двадцать первого века. Хотя технически… думаю, не будет проблемой создать нечто похожее и раньше. В общем, Лаврентий Павлович, есть предложение. Если согласитесь – то вся партия взвоет. Никто не любит делиться властью, никому не понравится воровать и чувствовать затылком взгляд палача. Но зато могу обещать только то, что оснащу ребят так, что они смогут иголку в стоге сена найти и следить за любыми чиновниками. Это сразу решает проблему предателей и врагов внутри партии, которые решают играть по своим правилам. Минус – под ударом может оказаться и нынешняя верхушка партии. – Интересно, как? Неужели мы что-то натворили? – Вы нет. А вот я слышал, у Сталина сын очень много зазнаётся. Я думаю воспитать в людях абсолютную непочтительность ни к чинам, ни к званиям, ни к фамилиям, ни к благосостоянию… И только одну идею – что закон это то, что отличает человеческое общество от стаи обезьян. Вовсе не труд, и не интеллект сделал из обезьяны человека. Обезьяна, существо неразумное, стало человеком тогда, когда появился закон и его начали соблюдать, когда одни заставили других ограничить свои животные инстинкты во благо всего общества. Тогда они и образовали не стаю, а общество, в котором многие подчиняются не лидеру, а закону, который не меняется от лидера к лидеру. Образуются традиции, из которых в свою очередь – произошли законы, но суть та же. – Ладно, я поговорю со Сталиным. Но нам нужны гарантии того, что эти твои ребята в итоге не убьют нас самих и нужных нам людей. – Они у вас есть. Я не собираюсь убивать явно полезных людей, но если вылезет какая-нибудь сучка вроде Ежова – тут уж не обессудьте… Хотя больше всего работы не здесь, а в республиках – вы ведь читали документы. Хлопковое дело, бриллиантовая мафия, грузинское дело… В республиках и на периферии особо много работы. А здесь, в кремле, не так уж – так, надо будет прижать некоторых. Лаврентий Павлович кивнул: – В таком случае получается, что власть раздваивается. – А она и так должна быть раздвоенной – судебная должна быть отделена от государственной. По конституции. Но по факту такое может быть и работать, действительно работать и обеспечивать порядок только в описанном мною случае. – Что ж, путь к лучшему будущему всегда проложен через страдания в настоящем… Ладно, я поговорю со Сталиным, обрисую ему твою идею. Сам понимаешь – шаг беспрецедентный. Отдать высшую власть в стране… – Нет, людей о которых я говорю – не будут волновать политические вопросы. Вообще, вплоть до открытой политической вражды внутри партии, что в этом серпентарии творится – не важно. Пока это творится по закону, или не нарушает прав граждан – пусть хоть чем занимаются. Лаврентий павлович пожал плечами: – Но по сути – право карать кого пожелаешь… – Я и сейчас могу прибить любого. И никто на меня даже не подумает – сердце прихватит, или на лестнице подскользнётся… другое дело, что официально это делать во-первых нельзя, а во-вторых – не хочу этим заниматься, тем более нелегально. – И ты собираешься лично заниматься всем этим? – Кто-то должен это всё организовать. К тому же тотальное техническое превосходство – может послужить фундаментальной основой, которую не получится преодолеть. А искин-контролёр – не даст им работать на два фронта или превратиться в маньяков, наблюдая за каждым движением и каждым словом. – Ладно, я за, спросим у Сталина. * * * * * * Ох и заварил я кашу! Ну правда, я не чувствовал себя неправым. Я ни капли не чувствовал, что я в чём-то соврал или не прав. Работы оказалось очень много – хотя часть её решил старлей, ставший первым рекрутом моей организации. Старлей вышел из лазарета через месяц после ранения, и это время я не терял зря. – А знаешь, у тебя тут так мрачно, сурово, – он протянул мне руку. – И тебе привет, сердечник, – я тепло обнял его, похлопав по спине, – как дела после боевого ранения? Не болит? – Постоянно болит. Я всё боюсь, кабы чего не вышло. – Не боись, синтетическое сердце не сломается, – улыбнулся я, – а болит потому что организму нужно привыкнуть. Оно будет поламывать некоторое время, но это фантомные боли. Молодец, выжил. – Кораблю твоему спасибо – испугаться не успел – а уже в лазарете и эти механические щупальца, а потом ничего не помню… – Да, он сработал быстро. Что ты здесь замутил, пока меня не было? – Берия тебя не проинструктировал? Я поманил его за собой по коридору к лифтам. – Мне в общих чертах Лаврентий Павлович обрисовал что ты задумал. Задумка серьёзная, даже очень серьёзная. Это тебе не ферма с курями и не автомобильчик. – Верно. Это очень серьёзно и очень большое влияние должно оказать на политику. В общем, я пока тебя не было – решал чисто организационные вопросы по данной службе – начиная с её названия и заканчивая униформой и вооружением, и продумыванием различной тактики и оснащения. Мы вышли из лифта – я повёл старлея к своему кабинету, большому такому. Вернулся в кабинет, рухнув в кресло. Старлей аккуратно сел на диван у стены, поморщившись от боли. – И что дальше? – Дальше… я планирую начать работу, как думал. И прежде всего зазываю в спецслужбу тебя. Сам понимаешь – после этого ты уже не будешь подчинён ни Берии, ни советским законам, и за тобой будет постоянный контроль. Если Берия по старой памяти попросит следить – а он может, пошлёшь его на хутор, бабочек ловить. Старлей грустно вздохнул. – Час от часу не легче. – А мне никто не помогает организовывать это всё. Приходится одному бегать и работать. Устав службы слава богу написал, внутренние документы и правила тоже, методы сокрытия разработал. Теперь задача – найти людей, готовых служить. Причём мне нужны во-первых – опытные убивцы, которые прошли через войну. Во-вторых – чтобы у них с головой был порядок. Нужны люди, старлей. Мне нужны люди. – Всем сейчас нужны кадры, – пожал он плечами. – Но служба, которую я организую – уникальна. Мне нужны ветераны-фронтовики, молодые, смелые, необязательно здоровые – если рук-ног не хватает или ещё что – кораблик это может поправить. Нужны люди, способные убивать, и много убивать. И при этом не быдло, а люди умные и принципиальные. – Ну ты даёшь задачи, – присвистнул старлей, – я конечно посмотрю личные дела… – Кораблик тебе поможет в отборе кандидатур. Но всё равно, отбор должен быть строгим и тщательным. – А руководитель? – Его я уже нашёл. Прекрасный человек, очень жестокий. – Так уж и жестокий? – Брат первого секретаря одного исполкома его невесту когда-то изнасиловал, давно, она повесилась, запугивали, а его самого в лагеря укатали за то, что он посмел об этом заявить. За клевету и антисоветскую пропаганду. Именно то, что мне было нужно – чудовище, выращенное самой партией, которое жаждет мести всем, кто считает, что им закон не писан и прикрывает партбилетом свои преступления. – Ты его спрятал? – Очень хорошо спрятал. Другое имя, страна, внешность – его никто и никогда не найдёт. Только я знаю, где он, и никому не буду это говорить. Так что глава теперь просто «директор». Безымянный и безликий. Старлей кивнул. – Я удивлён, как Сталин вообще на это согласился. – Это в его характере. К тому же, его власть не вечна, а партия настолько погрязла во грехе, что любой хлыщ может устроить антигосударственный переворот, собрав своих сторонников и просто забравшись на трон. Сталину очень выгодно существование независимой от государства службы, которая предотвратит дворцовые перевороты и заставит всех действовать по закону. Пусть даже в качестве платы за это – самому придётся соблюдать закон. Работы нам предстоит очень, очень много. Людей найти, тренировки провести, организовать воспитание и обучение, наконец – самое сложное – использование техники из будущего. Тут ведь не только карать надо, но и проводить следственные мероприятия, изучать, прослушивать, изучать улики и полноценная работа криминалистам – всего и много. – С чего начнём? – Ты согласен? – Да, согласен. * * * * * В работе любой службы первое задание – самое интересное и запоминающееся. То, с чего всё начинается. Людей мне удалось найти, а вот обучение их затягивалось – пришлось работать с дублями, которые более-менее копировали поведение людей. И вот так получилось, что случай для работы появился в Ноябре, когда я целиком и полностью был поглощён оснащением спецслужбы. Отстроили большое, красивое здание, не в центре Москвы, но тоже в неплохом месте. Здание – моя гордость. Я предполагал, что службе будут противодействовать всеми силами – поэтому старался превентивно защитить её от посягательств, вплоть до вооружённого штурма – поэтому здание службы напоминало укреплённый военный бункер, только частично над землёй… частично. Основная часть находилась всё же под землёй, строили его стройботы и ремботы. Трёхметровой толщины стены из армированного сталебетона могли выдержать артиллерийский налёт или бомбардировку с воздуха, ну а подземная часть – вовсе сверхзащищена. И пройти внутрь можно было только через очень неслабую систему безопасности – тут кораблик и я проявили единодушную параноидальность – биометрические сканеры, рамки металлодетекторов, шлюз безопасности, и в здании – полным-полно «противопожарных» взрывобезопасных переборок из неостали, которые очень нелегко вскрыть. Я как раз был в подземной части – она делилась на четыре зоны, одна тренировочная, другая – архив, он же хранилище, третья – жизнеобеспечение, пятая – арсенал. И был я в тренировочной зоне, тренировался стрелять из снайперской винтовки по мишеням, когда вниз спустился старлей, чем-то озабоченный. – Фёдор Семёныч, можно тебя? – Да? – я убрал винтовку от плеча, – что такое? – Тут нам работы подвалило. – Мы же ещё официально не открылись. – Тем не менее, работа есть, – старлей обошёл меня, – что это? Тренируешься? – Именно. – Случилось вот что – в Казахстане местные органы госбезопасности столкнулись с серьёзным сопротивлением среди милиции при расследовании дела о хищениях топлива. Есть подозрения, что крышуют это из цк компартии казахстана, местные акимы или как их там, короче, царьки. Берия не стал лично разбираться – передал информацию нам, по факсу. – Понятно. Значит, первое задание… – я огляделся. В тире было ещё с десяток человек, все тренировались – люди были разные. Конечно, мы не на войну собрались – главная сложность работы это следствие, но и оружием нужно научиться пользоваться, – пойдём в кабинет, посмотрим, что там случилось. Старлей положил передо мной листы факса, аккуратно разрезанные. – Вот. По сути что произошло то – начали копать по теме топлива, после чего на сотрудников НКВД наехали местные чиновники, заставив бросить дело. Наглость конечно несусветная – если бы не новый начальник чекистов, то дело бы просто спустили на тормозах – а этот стреляный воробей, прошёл всю войну, его на испуг не возьмёшь. Ну и запросил помощи в центре. – Это он правильно сделал, – я пролистал бумаги, – это он хорошо сделал – но я беспокоюсь, что его могут шлёпнуть. С них станется. Вот что, пошли в арсенал, потом вылетаем, ты да я, группу поддержки в лице дублей будем держать наготове. И надо бы ещё пару человек прихватить. – Тогда Кулеев и Рахимов. – Добро. В арсенал. Арсенал был отдельным бункером, прекрасно защищённым – его ворота могли бы сделать честь любому командному бункеру. Три метра неостали и ещё сплавов, такие не порезать и не взорвать. Разве что ядерным взрывом. С металлическим тяжёлым лязгом тяжёлая створка ворот начала отъезжать в сторону, открыв нам путь в святая святых – хранилище технологий. Склад, арсенал, как угодно. Нужно было взять кое-что из экипировки с собой – устройства для прослушки и просматривания – само собой. Оружие – судя по документам, там может быть опасно. Я открыл шкаф, взяв оттуда бесшумный пистолет и контейнер с стелс-костюмом. Военная разведывательная модель – штука весьма неплохая, надёжная. – Табельное держи при себе, под рукой всегда. Больше под ножи не подставляйся, а судя по тому, что прислал Берия – там вполне могут попытаться и пырнуть, и стрельнуть. – Да уж… а может напролом? – Нет, сначала надо всё выяснить, а потом можно напролом. Но сначала – следствие, тщательное. * * * * * Должен признать, что если Москва в сорок восьмом выглядела не очень – то столица казахстана – вовсе никак. Вот просто никак, как на неё ни посмотри – домики маленькие, кучненько, всё так… провинциально, что аж умиляет. Ехали мы из аэропорта, куда прилетели на собственном служебном самолёте, ехали на Енисее – за рулём я, старлей рядом, двое наших сотрудников – сзади. До сих пор разговора о деле мы не заводили – то есть вообще. Прилетели так, как будто договорились слетать просто попить кумыса и плова покушать. Я весь полёт спал, так что ничего вообще не происходило – А куда мы едем? – В гостиницу. Мы же командированные. – Думаешь есть места? – А мы скрываться не будем. Иначе эффект не тот. – Вряд ли нас будут бояться. – Так. Держи оружие на готове, и вы, – я посмотрел в зеркало, – держите пушки при себе и на готове. Если вас попытаются запугивать или не дай бог – нападут – делайте что угодно, если надо – шлёпните нападавшего, но чтобы ни одна сволочь не похвалялась, что контролёра убила. – Хорошо, – ответил Рахимов, – Фёдор Семёнович, а когда нас проинструктируют? – Старлей, ты им не рассказал о сути задания? – Нет, что ты. Дисциплина. – Ладно. Информирую – имеются следы хищений ГСМ, что самое главное – местная партийная элита начала запугивать сотрудников НКВД. Это очень серьёзно – попахивает крышеванием уголовников со стороны партийцев. Мы поселимся в гостинице, к ней уже привезли два автомобиля, дополнительно. Дронами пользоваться научились? Прослушку ставить, в стелс-костюмах работать? – Так точно, – ответил Рахимов. Он был похож на лейтенанта шарапова из фильма – молодой, худой, с усами, в военной форме – сейчас это обычное дело. Разве что глаза чуть-чуть раскосые, а так – вылитый. – Тогда действуем так, – я сбросил скорость до сорока, – Рахимов – около гостиницы уже стоят два автомобиля – москвич-мини, неприметные такие, по сравнению с енисеями. Ты садишься в машину и отправляешься к горисполкому – твоя задача – проникнуть туда, сейчас вечер – проникнешь ночью. Используй все возможности костюма и аппаратуры, проберись и поставь прослушку и камеры. В кабинетах, в коридорах, в кулуарах, в общем – везде, где могут вестись разговоры. Устройства уже будут в машине, найдёшь кейс с ними. Кулеев, спишь? – Никак нет. Слушаю. – Твоя задача – отправляешься к местному главе НКВД, информации о нём много. Поскольку он присел на хвост предполагаемой мафии и его запугивали – твоя задача его охранять. Так же поставь прослушку и камеры в его доме, и ему на одежду прикрепи, не негласно, в открытую, сунь в карман, пусть записывает всё, что с ним происходит. Будешь рядом с ним как телохранитель, оружие у тебя с собой? – Никак нет. – У тебя будет бронированный автомобиль, наш, стандартный. Внутри ты найдёшь бесшумный пистолет, цинк патронов к нему, пистолет-пулемёт, камеры – для контроля за окружающим пространством, лазерные растяжки сигнализации. Я не думаю, что они настолько оборзели, но… может быть и настолько, если не побоялись запугивать НКВД. В этом случае дело плохо и придётся многих отправить в вальгаллу. – Всё настолько серьёзно? – Серьёзно. Бандиты вообще имеют свойство избавляться от свидетелей, а если местный чекист раскопал что-то интересное – то скорее всего от него захотят избавиться. Будешь при нём днём и ночью, следить. – Не лучше ли его вывезти? – Обязательно, но потом. Сегодня будем действовать так. – А сам ты чем займёшься? – спросил старлей. – А мы с тобой, старлей, будем действовать в открытую. Завтра с утра отправляемся к подозреваемому – первому секретарю, задаём ряд вопросов в лоб, подсоединив к полиграфу. Выясняем, причастен ли он к преступлениям, а потом… резко отступаем. Уходим. – Чтобы он начал паниковать и… – Раскрыл нам свои связи, забегал, начал ездить ко всем своим друзьям и родственникам… Именно поэтому важно установить прослушку за всеми, не только за членами цк и компартии, гор и облисполкомов, но и за крупными руководителями и их семьями, друзьями, связями… Сегодня ночью я наведаюсь к некоторым из них и оставлю у них прослушивающие устройства. А там… там видно будет. * * * * * Первое дело – самое сложное, потому что работы у нас было… до жопы. Это так, легко сказать – всеми друзьями и родственниками, а сколько их в казахстане? Да тут всё держится на связях, у каждого чиновника целая плеяда родственников. Однако, благодаря стелс-костюмам мы вчетвером до часу ночи успели побывать в тридцати двух домах, из них пятнадцать числятся за мной – я действовал как вор ночью – аккуратно открывал дверь, проходил внутрь, хорошо что шумозащита и половицы не скрипели, и дальше очень легко и просто. Прослушивающее устройство представляло собой маленький липкий кусочек, похожий на пластырь, приклеить его под стол – плёвое дело. Или гвоздик – в косяк двери его пальцем загнать тоже несложно. В каждой комнате по прослушке, плюс в машине – а у почти всех чиновников тут были машины. Невелика задача, невелика заслуга. Когда все легли спать – я мог заняться самым чёрным делом – авиационной разведкой. Гостиница, в которую мы поселились – находилась в старом, наверное ещё дореволюционном двухэтажном доме. Зато имела кондиционер – нынче это дефицит и роскошь, но всё же, встречались, особенно в таких местах. Так что было прохладно, а окна заколочены намертво. Я открыл голографический экран, закрыл дверь, и взял в руки небольшое устройство, похожее на игровой контроллер, и достал из чюмодана небольшой дрон и запустил его. Форточка была всё-таки не заколочена, а я в качестве дрона использовал дрон-камеру, модифицированную, на антигравитационной платформе. Это такая штука, похожая на летающую тарелку. Дрон был оснащён самыми разными средствами наблюдения – ИК-камера, тепловизор, и главное – лазерный звукосниматель. То есть он мог служить надёжной платформой для лазерной прослушки, хотя сверхчувствительные сенсоры дрона могли засечь и отфильтровать даже очень далёкую речь – для этого в нём был микрофон и специальная тарелка-звукоуловитель. Примитивный оптический камуфляж для наземных задач не подходил, но вот скрыть бесшумно летающую в небе штуковину – вполне мог – простой хамелеон. Окрашивающий снизу дрон в цвет неба над ним – серое, синее, или ещё какое, с таким же уровнем свечения, и наоборот, сверху маскировка копирующая текстуру земли под ним. Примитив. Но рабочий – едва ли местные заглядываются на небо и ищут там что-то странное. Лететь с помощью дрона было по-своему приятно – сам в тепле и уюте, а с пульта прекрасно управлялся дрончик – его двигатели были компрессорные реактивные – они нагнетали воздух двумя маленькими турбонасосами в баллоны, размером с баллончик дезодоранта, но под давлением в тысячи атмосфер, и выпуская его, давали струю, которая могла резко ускорить дрон, или благодаря рассеиванию потока – просто двигать его с высокой скоростью. При этом сами компрессоры бесшумны, а при резком ускорении звук походил на обычное шипение. * * * * * – Нет, старлей, понимаешь, нам надо их всерьёз напугать, но ничем не выдать, что мы уже за ними следим. Поэтому только так. – Ладно, но… как-то слишком вычурно. – Кашу маслом не испортишь. Причиной для столь яркой реакции со стороны старлея послужили декорации. Ничего сверхординарного – просто пять бронированных грузовиков «Тайфун», на камазовской базе. Выглядели бронегрузовики весьма солидно – на вооружении службы состояли как общий транспорт. В грузовиках – дубли-солдаты. Ну тут уже не без выдумки – маска на лице, стандартная для спецслужбы – глухая чёрная тонированная маска, закрывающая лицо полностью, шлемы, бронежилеты, в руках – автоматы чёрного цвета, без деревяшек, в общем – выглядело это всё весьма внушительно. Прямо группа захвата спецназа. Я же ехал на обычном лёгком бронеавтомобиле, вечером привлекать внимания цели не было, а вот сейчас… Сейчас да. Колонна техники двигалась по городу с помпой, если так можно выразиться – выглядели они весьма сурово, бронеавтомобили чёрного цвета, с эмблемой нашей службы. Ох и попили же у меня кровушки все эти декоративные мелочи! Ехать тут было недалеко – всего пару кварталов и мы уже около здания местной партийной элиты. Грузовики выехали на площадь перед зданием администрации, два броневика расшугав сигналами прохожих, заехали прямо на тротуар, открылись дверцы с боков и сзади, и вооружённые дубли вылезают. Ещё один поехал по улице, оцепить здание. Я затормозил на парковке, если её так можно назвать, около здания – весь город – маленькие хлипкие домики – а здесь хоромы по местным меркам – красивое, большое четырёхэтажное здание. – Ну всё, старлей, пошли суету наводить. Театральное представление получилось очень внушительным – солдаты цепью зашли в здание, тут же вохровца поставили зубами к стенке, разоружив, и я прошёл следом за всеми, оглядываясь по сторонам. Не забыл надеть маску, кстати, ещё не хватало, чтобы меня по лицу или голосу кто-то узнал. Ну и костюм полный, тоже дело. Ох и стоял же внутри крик – бабы тут же начали шуметь, мужики – начали качать права. Обычно один удар шокером их затыкал мгновенно, или просто зуботычина и подзатыльник от дублей. Перед кабинетом первого секретаря уже стояли двое солдат, с автоматами наготове, запуганный паренёк-секретарь лежал на полу, морда в пол, руки за головой. Белиссимо. Я постучал в дверь, открыл. – Геннадий Андреевич, разрешите? Человек уже слышал возню за дверью, так что в весьма недовольных тонах начал на меня наезжать: – Вы кто такой? Какого чёрта, я сейчас милицию вызову. – Это вам не поможет, отдел контроля, – я улыбнулся под маской. Старлей с автоматом в руках был куда наглее – зашёл и встал, явно готовый применить оружие. – Я… хочу знать, что происходит. – Просто визит к вам службы контроля, – ответил я, садясь за стол, – садитесь. – Ну уж нет. – Если вам удобно разговаривать стоя – то пожалуйста. Мне нужно узнать от вас ряд вещей, будьте добры отвечать быстро, лаконично, и постарайтесь ничего не забывать. Если забудете – я вам напомню. Старлей достал с пояса шокер и треснул им. Сверкнула электрическая дуга. Борков побелел. – Н… ненадо, я ничего такого не сделал. – Вот и расскажете это нам. Мне нужно знать доподлинно несколько вещей – первое, у вас, если я правильно понимаю, имеется две любовницы – Лидия Забегайло и Зульфия. Эх, как же вы так опростоволосились, товарищ Борков – Зуле нет ещё пятнадцати, если вы не знали. Мужик совсем побелел. – Я… я не буду отвечать на ваши вопросы. Кто вы вообще такие? – Вы конституцию читали? Вот и молодец. А теперь давайте поговорим про воровство. И не говорите мне, что вы никогда не слышали о сборе макулатуры, а деньги на новенький автомобиль за пятьдесят тысяч у вас появились сами по себе. Рассказывайте. – Послушайте, – он начал горячиться, – если вы хотите меня в чём-то обвинить… – Боже упаси, чтобы я вас в чём-то обвинял? Делать мне больше нечего. Вы сами нам это расскажете. Товарищ, стукните его разок шокером, чтобы взбодрить память. Старлей пошёл к нему и Борков спешно отошёл в сторону, уронив по ходу дела стул: – Вы не имеете права! – Вы слишком наивны, – я перегнулся через стол, чтобы увидеть его, – вы конституцию читали? У нас есть право если надо – сжечь вас на костре прямо перед вашей же администрацией… или пытать, или просто убить. И никто ничего нам не сделает. Он вскочил и побежал. Хорошая вещь – пистолет «Жало». Классический с виду пистолет, только стреляет патронами СП. Я попал ему прямо в правую ногу, Борков свалился и заорал. Неприятная конечно обязанность, но… лично я к тем, кто активно участвовал в репрессиях и людей пачками на тот свет отправлял – не испытываю ни капли человеколюбия. Особенно если учесть, что уголовников как раз таки не слишком трогали, а расстреливали в основном неблагонадёжных. А клеймо неблагонадёжного можно было получить за любую мелочь. – Ну, не надо так орать, голос сорвёте, – развёл я руками, – гражданин Борков, вы слишком наивны, считая, что живёте в своей собственной стране, где вы царь и бог, и где никого выше вас нет. – О ваших действиях узнают, – Борков до последнего держался, – я позабочусь. – О, я надеюсь на это. Но сначала хотел бы всё таки задать вопрос – кто обналичивал деньги через макулатуру? Где общак держите? С кем связаны? Кто вас надоумел, ни за что не поверю, что честный некогда советский гражданин, без участия уголовного элемента организовал такую схему, да ещё и в одну харю. Суть схемы боркова проста – гражданам платили наличностью за макулатуру. Бумага была нужна, вот и всего, ещё за металл. Дальше всё просто – брак или готовая продукция из цехов, списанная в брак, отправлялась на пункты приёма и попросту принималась как вторсырьё, причём от населения – платились натуральные деньги. Классическая схема отмыва денег, простейшая. – Это всё Жумбеков, у него спрашивайте, – Борков зажимал рану руками, – я ничего не знаю. – Правда? Что ж, ладно, – я улыбнулся, – но мы с тобой не закончили, мы будем дальше работать. Всё, ребят, пойдём, продолжим следствие. А ты… что ж, никуда не убегай пока. Подписку о невыезде спрашивать не буду – если попытаешься сбежать – стрелять буду в затылок, понял? И без всякого суда и приговора. Пошли отсюда. Мы как быстро налетели, так и вылетели из здания, все солдаты тут же погрузились в грузовики-броневики, а я – в свой неприметный чёрный бронеавтомобиль. Старлей сел сзади, хихикая и повесив автомат на подголовник сидения. – Ох и напугал же ты его, – он хихикал, – он даже не заметил, что ты ещё приклеил пару жучков. – А я не особо прятался. – И что теперь будет? – А вот это мы сейчас посмотрим… где хаб прослушки? Дай наушник, я хочу сам видеть. Автоколонна поехала следом за моим автомобилем. А я – просто куда глаза глядят. Главное – это наблюдение и прослушка. Старлей тоже взял наушник и даже экран включил, разглядывая показания с камер наблюдения. Всего было полторы сотни устройств прослушки, нужно было чекать все – этим занимался кораблик, пока что – пока нет достаточного количества персонала. Наши ребята сейчас заняты, остались только мы со старлеем в работе. – Дрон запущен, – сообщил старлей. Я включил экран перед водительским местом и глядел за тем, что происходит. К Боркову бросился секретарь и начал названивать в скорую помощь, тут же он, Борков, пошёл к телефону, и назначил срочную встречу некоему Айдару Жумымбекову, третьему секретарю, боялся что телефон прослушивают – правильно боялся, только не телефон, а его. Приехала скорая, из горисполкома начали идти потоком звонки по всему городу – кораблик отсекал лишний шум и выбирал только нужную информацию. О том, что происходит в столице Казахстана вскоре знали все – родственники, друзья, товарищи – в общем, тут родоплеменное существование, всё на родственниках держится. Отследить всех до единого мы не могли – буквально весь город встал на уши. Мы приехали обратно к гостинице, броневики на этот раз встали около здания, практически заблокировав проход к ней. – В этом информационном шуме найти настоящие нити сложно, – вдруг сказал старлей, – если судить так – то тут полгорода ворует. – Вполне вероятно. Выясним. Дрон сейчас… – я подождал, – вон он. Смотри. * * * * Штаб операции походил на какой-то пункт связи – много мониторов, двое наших сотрудников в наушниках, сидят и слушают, и смотрят за происходящим. Я пью чай, старлей – тоже прослушивает всё что только может. Они не боялись прослушки, поэтому говорили, убедившись, что рядом никого нет – и говорили в общем-то о привычном для них деле – решили собрать совет. Большой такой совет, сходку, проще говоря – как я понял, в деле и в доле были несколько «кланов», которые занимали высокое положение в республике. И вот так, в наглую, совершенно не таясь, они рассказывали о том, что делают – перечисляли свои «заслуги», и даже распределили обязанности. Ну прямо чикаго времён войн мафии – несколько кланов поделили зоны влияния. Одни – сидели на ГСМ, то есть воровали ГСМ, другие – обналичивали деньги со вторсырья, третьи – крышевали спекуляцию. Причём не просто торговый бизнес, а именно спекуляцию – скупали по дешёвке товар по госценам и перепродавали его населению втридорога, пользуясь тем, что в магазине этот товар хрен найдёшь. «Расстрельный» список расширялся и рос на глазах – местная специфика кумовства привела к тому, что «по-брацки» соучастниками стали сотни человек, причём авторитет советской власти тут был ну ооочень условный. Они признались в том, что оговорили некоего Мирзояна – одного из прошлых глав республики. За три дня в Казахстане – мы собрали громадный материал, не в последнюю очередь благодаря местным непуганым идиотам и тому, как у них тут всё устроено. Кум за кума, сват за брата, рука руку моет. Один позвонил другому, на встрече сообщил, что бизнес по спекуляции нужно временно приостановить – отправляю дубля в стелс-костюме – проверяет бизнес. Склады, делает фото и видеосъёмку, ставит дрона-наблюдателя над чёрным складом – неприметным домиком в жилом районе. Потом тот, кому спекуляцию вменяли – звонит своему куму и говорит, что надо бы поостеречься с заводиком – снова идёт дубль, проверяет – гонят палёную водку, и на этот раз на окраине промзоны в области, в тридцати километрах от столицы. Палёную водку продают в магазины под видом нормальной, нормальной – спекулируют. Откуда спирт берут? Снова вопрос – проверяем разговорчики – спирт возят с расположенного неподалёку промышленного предприятия. Тоннами. Руководитель предприятия в доле. Вот я сижу, пью чай и думаю, что мне со всем этим делать. Старлей меня потрогал за плечо. – Что пригорюнился? – Уж больно много людей отправится на тот свет. – А может не надо? Ты же против репрессий. – Политических. А репрессии против преступности – называются борьбой с уголовщиной. Тем более – нужно дать понять, что мы тут не шутки шутить приехали таким составом. Если мы ещё день здесь задержимся и прослушаем – так вообще всё руководство республики под нож придётся, вплоть до мелких горкомов. Это же как есть ОПГ, банда. Не отдельные, несвязанные друг с другом эпизоды, а банда, причём все руководители и основные фигуранты – кричат, срывая глотки, на партсобраниях, что надо бороться за надои, урожаи, и за советскую власть. В общем – всё как обычно, так с разбегу влетели в кормушку – только лапти торчат. – Нда… Придётся сильно постараться, чтобы это всё почистить. – Тут в Казахстане всегда так. Знаешь, старлей, почему я против республик? После развала советского союза все республики разбежались. И во всех начался национализм – мол, мы сами, мы без этих русских поганых оккупантов, и угадай, сколько республик вернулись хотя бы к экономическому уровню СССР? – Украина с Беларусью? – Хрен там. Одна. РСФСР, все остальные – ехали на заработки. Потому что вот такие как этот Борков – и возглавили республики. Они просто уже обустроили себе кормушку и никому из них не нужен был какой-то кремль там высоко. И наконец – всех кормили. Всех. Строили им, всё строили – от школ до крупнейших ГЭС, АЭС, инфраструктуры, всё то, что слишком круто для маленькой бедной страны. Старались, дотировали, обеспечивали, и в итоге – Борковым нового времени просто захотелось больше. – Как старухе из сказки? – Нет, у разбитого корыта не остались. Просто потеряв контроль сверху – запутили рылы в кормушки ещё глубже, и раздербанили свои республики окончательно. Кое-где диктатуры уровня «смешно и страшно», кое-где просто нищета и дикость, чаще всего абсолютная подконтрольность американцам и прочим врагам России... Особенно там, где ислама побольше – там вообще деградация и толпы трудовых мигрантов в Россию лезут... Сами этого хотели. Сами выгоняли русских из их домов, мол, езжай к себе в своя россия, рюсский. Нельзя взять и цивилизовать целый народ насильно, пинками, заставить людей сразу поменяться. Нельзя. Это так не работает. На это нужны столетия. Старлей грустно вздохнул. – Ну не знаю я, что с ними делать будем. – Зато я знаю. Избавляться от них надо, старлей. Избавляться. – Не боишься, что весь казахстан поднимется? – Старлей, мы не на прогулку вышли. Мы пустим некоторые материалы по радио, я уже говорил – скрывать от народа подобные вещи – преступно само по себе, это соучастие. Поэтому – мы сначала сцапаем их, а потом по радио озвучим все их пригрешения, озвучим кто что выполнял, кто как государственные средства воровал, ну и поголовно всех на расстрел. Надо мне ещё возиться с этим дерьмом… * * * * Вот что меня действительно удивило – так это то, что ко мне подошёл Жамымбеков, один из подельников Боркова. Я значит сижу себе на лавочке, никого не трогаю – а тут он. Подходит. – Товарищ… как вас? – Контролёр, – ответил я, – Жамымбеков Айдар Гулянович, двадцать первого года рождения, третий секретарь горисполкома, я правильно понимаю? – Ничего от вас не скроешь, – с акцентом сказал он, всплеснув руками, – слушай, может договоримся, а? – Обязательно договоримся. – Э, – он отошёл на шаг, – слушай, ты в наши дела не лезь, да? Зачем лезешь, зачем мешаешь, что мы такого сделали… – А я буду лезть, – хмыкнул я, хорошо что на мне была маска, – или ты думаешь, что контролёры пришли сюда шутки шутить? – Со всеми можно договориться. – Не со всеми. Он полез в карман и подсел ближе ко мне, достал пистолет, ткнув его в мою броню. Хорошо что я её носил. – А если так? – А за угрозу жизни сотрудника контроля полагается смертная казнь. Хотя… учитывая, что именно ты курировал подпольное производство, имел доход со спекулянтов и барыг, и ещё занимался грязными делами для своей мафии – тебе и так не жить. Так что ничего это не меняет. – Думаешь не выстрелю. – А ты выстрели. После этого ты умрёшь. – Какой герой, а ну встал и пошёл со мной. Я только вздохнул. Уголовник, как есть уголовник. Потянулся я запистолетом. А он выстрелил – ткнулась пуля в бронепластину и слегка толкнула меня в бок. Я достал свой дезерт игл. Хороший, устрашающего вида пистоль. Гаубица ручная, а не скромный бесшумный пистолетик. – Ну вот, ты свой выстрел сделал. А теперь моя очередь, – я встал и направил на непонимающего казахстанского киллера дигл. Хорошо что он ещё калибра 12.7, выстрел экспансивной пулей в тело – и он улетает со скамейки, с развороченной грудью, во все стороны кровь брызнула. Ну да, крупнокалиберная пуля в грудь – это не шутки. По-моему у него на лице так и застыло непонимание. Зато шум поднялся – выстрел громкий. – Кораблик, начинаем зачистку. Пошло-поехало. Казнить всех. * * * * * Пулемётный модуль на крыше моего броневика ожил и взял цель – по дороге ехал автомобиль, быстро ехал, Енисей с четырьмя бойцами местных кланов, которые к тому же были вооружены – откликнулись на истеричный призыв о помощи своего аксакала. Они не знали, что его, вместе с его домиком и всеми, кто в нём был, стёрли с лица земли не став вступать в перестрелку – для этих целей задействовали самоходку «Вулкан». Вооружённая роторной скорострельной пушкой, самоходка выдвинулась на позиции около дома и не став устраивать сцен перестрелок и задержаний – просто ебанула очередь в три тысячи тридцатимиллиметровых бронебойных и разрывных снарядов по деревянному домику, разнесла его в щепки вместе со всеми, кто в нём находился – местный бай, восточный владыка, «уважаемый человек», и к сожалению, несколько подельников и членов семей. Пулемётная установка на крыше броневика выстрелила – автомобиль слегка закачался. Очередь 12.7мм пуль убила сидящих на заднем сидении людей, водитель тут же вильнул в мою сторону, тараня броневик. Ну-ну, полторы тонны против восьми с половиной – я сделал то же самое и Енисей снесло к хренам собачьим мощным боком кенгурятника – он перевернулся и врезался в столб ЛЭП. Через несколько мгновений из машины вылез водитель, – всё-таки пассивную безопасность Енисея я самолично продумывал. Подушки, сминаемые зоны, дуги безопасности на крыше – машина не смялась. Однако, от очереди крупнокалиберных пуль вылезшего водителя с поднятыми руками это не спасло – пленные мне не нужны. Тем более если это бойцы местной мафии. Я протаранил машину, в которой ещё мог кто-то оставаться, сдал назад и резко развернувшись, поехал в сторону центра города. Звуки стрельбы были слышны издалека – штурмовали сразу пятнадцать объектов – ликвидаторы-снайперы – это другое дело, а это – штурм. Ближайшее ко мне место – горисполком столицы, туда я и направился. Старлей сейчас занимался зданием местной милиции – уговаривал сотрудников покинуть здание с поднятыми руками. Вообще, там восемь человек под ликвидацию. Остановившись возле входа, я вылез и взял в руки свой верный пистолет. Дезерт-игл, то что надо, чтобы напугать местных. К сожалению, я успел к шапошному разбору – когда взбежал по лестнице – два дубля брали штурмом кабинет главы исполкома, местного казаха Аятынбекова Сулеймана. В кабинет, откуда летели пули, влетели две гранаты, послышались громогласные хлопки, засверкала вспышка, поднялся жуткий дым. Я вбежал первый – дубли оставили мне право лично войти – включился визор. Вокруг дым, такой, что видимость сантиметров пять, густой, к тому же слегка раздражающий глаза и нос – достаточно, чтобы подавиться, но не такой густой, как перцовка. Возле окна стоял человек, с револьвером наган в руках, кашлял и пытался выглянуть в окно – я поднял оружие, потом опустил и с разбегу пнул его в спину, так что он перекувыркнулся через подоконник и пробив головой стекло, с криком выпал наружу. Второй этаж, не разбился – только переломался. Я направил на него оружие и выпустил длинную очередь. – Оттащите трупы ко входу и выводите гражданских, так, чтобы они видели трупы. – Слушаемся, – ответили в один голос дубли. – Старлей, – я включил связь, – как там у тебя? По связи со старлеем были слышны выстрелы. Крупнокалиберный – понял я. – Плохо дело, шеф, они смылись на автомобилях. Нужно догнать. Их тут три автомобиля, все врассыпную, бегут. – Понял. Вызываю поддержку с воздуха. * * * * * * Боевой вертолёт – это уже крайний случай. Таких я и не предусматривал много – не думаю, что найдётся много желающих дойти до вызова вертолётов, с другой стороны – погоню за убегающими на чём проводить? Да, спорткары быстрые, можно догнать – но не бронированные же они. А вот вертолёт – самое то. Вертолёт «Коготь» – это шедевральная штука. По своей компоновке – обычный вертолёт, но у него была маленькая особенность – он был из семейства реакторной техники. Да, знаю, что вы скажете – зачем тогда обычный вертолёт, не лучше ли мультикоптер, и надёжнее, и лучше, и вообще, но… создавали его именно таким. Он был похож на угловатый МИ-24, помесь объёмного фюзеляжа вертолёта МИ-8, вооружённости и фонаря кабины МИ-24, и общая компоновка тоже, и главное – благодаря реактору он был цельнобронированный, с бронированными лопастями, и нёс на пилонах по бокам целых три тонны боевой нагрузки. Звук его электродвигателей – превосходил по брутальности даже звук МИ-24 – а это такой вертолёт, что половина противника должна была быть деморализована ещё до того, как он атакует – от брутальности своего вида и звука. Коготь легко управлялся – контроллер электромотора простенький, набирал и сбрасывал обороты мгновенно, скорость давал – отличную – до трёхсот двадцати километров. С его лобовым сопротивлением – это достижение. Я забрался в десантный отсек, и из него – в кабину. В десантный отсек забрались ещё двое солдат. Пилотировать Коготь решил я сам – надо проверить навыки в реальных условиях. Слава богу, он был несоизмеримо проще вертолётов на горючке – проверил питание, подал рукоять управления двигателем и взревели моторы, подняв целый ураган, тяжёлый штурмовой вертолёт оторвался от земли. И легко полетел вперёд, стоило только наклонить рукоять… Он проплывал над городом, устрашая всех рёвом своих двигателей – они издавали такой гул-свист, похожий на газотурбинный двигатель. Где находятся наши беглецы – я уже знал, они едут в сторону своего подпольного алкопроизводства – там делами заведует местный дон аксакал, у него там всё вокруг схвачено, много людей «под ружьём» – надеются отбиться и сбежать через границу – благо что пути отхода они заранее приготовили. Летел я вдоль дороги, от горизонта до горизонта степь казахская – тут даже описывать нечего – степь и есть степь. На дороге зато встретил старлея – его броневик в сопровождении одного бронегрузовика, ехали неспешно в сторону деревни. – Старлей, слышишь меня? – Слышу. Что такое? – Я только что рядом с тобой пролетел, – я завернул рукоять и аккуратно остановил машину, сделав простенький вираж, – хочешь ко мне? – Нет уж, лучше я тута. – Ну ладно, пусть тута. Вы не спешите, вас сейчас догонит зенитка, начнём штурм позиций. Слова были пророческими – потому что стрелять в машину старлея начали ещё когда они подъезжали к деревне – бандиты, в количестве двадцати единиц, залегли у поворота дороги, вооружены они были преимущественно немецким трофейным оружием, хотя и советское встречалось. И где-то с сотни метров – они начали стрелять. Не думали, что вертолёт их жахнет – я развернул машину и прицелившись, зажал гашетку пуска НУРСов. Это были обычные ракеты, не осколочные, взрывались так себе, но их было много – град взрывов накрыл целую полосу возле дороги, где устроили засаду бандиты. Внизу вспышки – пулемёт есть на командирской машине, есть амбразуры в грузовике – и дубли стреляли прямо через амбразуры. Я направил на врага пулемёт и дал короткую очередь – прямо по их вытянутым позициям – убило последних двоих. Что ж, теперь можно подзарядиться и отправиться вперёд. Штурмовать. * * * * * А они тут устроили настоящую крепость. Сами посудите – подходы к базе были заминированы, успели заминировать обычными растяжками, так сразу и не заметишь. Промзона хорошо защищена, во дворе люди с оружием, плюс домик местного аксакала – практически дворец по местным меркам, окопались с три десятка человек. Я пролетел над этим всем великолепием и решил не портить малину. По сведениям кораблика, они готовились снова отъехать, только на этот раз в сторону границы. Ну что ж, подкупленные пограничники – это плохо. Потом с ними потолкуем, а сейчас… Не успел я выстрелить, как едущая впереди зенитка направила свои стволы на домик-крепость и выстрелила длинной очередью трассеров. Огненный клинок пробил кирпичный забор, разметав его в пыль и ударился в дом. Длинная, очень длинная очередь – чтобы пробиться сквозь стены понадобилось несколько секунд – зенитка косой смерти прошлась по столпившимся во дворе вооружённым людям – сто тридцатимиллиметровых снарядов в секунду – это вам не шутки! В вечернем сумраке трассирующая очередь выглядела очень красиво – взрывы осколочных снарядов тоже вызывали восторг. Я завис над полем боя в двухстах метрах – два дубля у меня в десантном отсеке решили не тратить зря время и присоединиться – они вытащили снайперские винтовки и начали обстреливать кого-то внизу. Стреляли они из крупнокалиберных снайперских, и причём довольно точно, один выстрел – один труп. Однако, им не дали развернуться – бронированный грузовик влетел в проделанный в заборе пролом – там уже всё поле боя было усеяно трупами, если верить тепловизору, и из него высыпались бойцы. Они вообще не миловали никого – сопротивление, вооружённое – это уже терроризм, а не просто мелкий бандитизм, это уже очень серьёзно. Поэтому дубли и старлей в их числе, не стали нежно разговаривать с местным населением, а стреляли их к чертям собачьим. – Старлей, может я жахну ракетами по дому? – Нет, там могут быть женщины, дети и все прочие, кого нам убивать не стоит. – Ну смотри сам. Не подставься под пулю. Как раз в этот момент из окна дома попытались выстрелить – мой снайпер в вертолёте заметил это и уложил пулю как раз в плечо, торчащее из окна. Молодец дубль. * * * * После штурма это выглядело несколько… некрасиво. Мы не собирались убирать за собой трупы – этим пусть занимается скорая помощь и местные граждане. К сожалению, руководителей банды ликвидировать персонально не удалось – по той причине, что они заперлись в доме и взяли в заложники несколько человек, угрожая их убить. В итоге решили дело миром – мы их пристрелили, они убили двух своих жён, из целой кучи таких же точно зульфий, бойня вышла просто на загляденье. Я приземлился на улице, смяв при приземлении хвостом вертолёта хлипкий деревянный заборчик. Старлей меня встречал с видом победителя в великой битве. Хотя был грустен, но всё же, доволен собой. – Ну как? – Это я тебя должен спросить, как, – он сел на пол десантного отсека, поставив ноги на полозья вертолёта, – мне хреново, просто хреново. Столько трупов, и ради чего? – Это были вооружённые до зубов бандиты, – хмыкнул я, – и ты думаешь они честных, законопослушных граждан убили меньше? А скольких ещё бы убили? Ради того, чтобы такие вот гниды не плодились внутри общества – вот ради чего. – Ты в горисполкоме был? – Был. Дубли здесь закончат, а мы с тобой полетели ка в столицу, продолжим операцию. К сожалению, или к счастью, продолжать операцию в столице не пришлось. Попросту всех перебили – на центральной площади в чёрных мешках были упакованы трупы местных мафиозо, только вместо сыра и вина от них попахивало кумысом и пловом. Тем не менее, мафия клановая, классическая. Город притих. Вернувшись, я почувствовал, что нужно сделать официальное заявление от лица службы. После боевой операции, слегка в крови и с оружием в руках я вернулся в гостиницу. На этот раз наша хозяюшка – молодая девушка лет двадцати с плюсиком, почему-то спряталась под стол. – Простите, – я постучал по столу прикладом автомата, – девушка, можно вас? – А? – она выглянула. Боялась. – Что это вы спрятались? – Так это, – она выглянула сильнее, – ходили слухи, что вы людей убиваете. – Мафию, а не всех подряд. Девушка, если нас кто-то будет спрашивать – гоните их в шею, хорошо? – Ага, – она закивала, – хорошо. – И не надо уже под столом прятаться, – я усмехнулся. В той комнате, которую нам выделили местные воротилы гостиничных номеров, располагался штаб – я рухнул на кровать и хотел только хорошенько отоспаться. Устал за день – в меня стреляли, я стрелял, ну и побыл просто наблюдателем расправы, военного штурма – ни то ни другое меня не вдохновляло. Ей богу, как будто в годы гражданской войны в чечне – в селе таком-то окопалась банда боевиков… Кошмар, и это в сорок восьмом году, в советском казахстане. * * * * Возвращение в Москву было относительно спокойным. Относительно – потому что новость о большой чистке в рядах компартии казахстана была напечатана в «Московском комсомольце». До сих пор газеты обычно вообще старались бодро попёздывать про безупречную и безусловно лучшую в мире партию, и её великого вождя – а тут такое… Но приказ есть приказ – новость заняла пять газетных страниц, с указанием имён, дат, подпольных производств, фотографиями складов спекулянтов и подпольных водочных производств, а так же арсенала оружия и полцентнера денег. В общем – как в «лихих» девяностых, только с другим колоритом – чистка была проведена без суда и следствия, без санкции прокурора, без шансов отбрехаться и откупиться, шансов выжить вообще – вплоть до боестолкновений, больше похожих на ликвидацию банды террористов. Ох и начался же понос среди руководителей партии всех уровней! Ох и началось же – против Комитета по Контролю выступили по-моему все. Потому что испугались – испугались, что их могут точно так же за уже существующие многочисленные дела прихватить за задницу – особенно старательных говорунов я послал дублей проверить. Особо остро назрела необходимость выступить с официальным заявлением – газетчики к сожалению сейчас не существовали – это были пропагандисты. Они писали строго то, что от них требуется и ничего более, так что никаких журналистов к нам не лезло – команды не было. Зато когда по прилёту в Москву я проснулся от касания самолётом полосы, у меня всегда самые решительные мысли появляются, когда я просыпаюсь. И вот сейчас тоже – я проснулся с мыслью, что пора просто дать интервью и по радио объяснить свою позицию. Поэтому когда мы все приехали в офис, там уже были журналисты, которые были нам нужны – двое мужчин, некогда весьма уважаемые военные корреспонденты, один фотограф, другой – журналист радио. Они оба сидели в большом вестибюле, на диванах. Старлей глянул на меня. – Ты их позвал? – Да. – Когда? – Когда мы прилетели. Товарищи, – я махнул им рукой, – вас не пригласили? – Нет, – один из них встал. Это был маленький, лысеющий мужчина, очень живой и активный, – к сожалению нет, нам сообщили сверху, от редколлегии, что необходимо сделать репортаж о событиях в Акмолинске, – он несколько затормозился, – а что на вас за маска? – Это рабочая форма. Пойдёмте, мы как раз расскажем вам. – Уволь меня от этой обязанности, я пойду отдыхать, – отмазался старлей. – Хорошо, тогда я займусь этим. На мне был чёрный разведкостюм, с скрытой бронёй, и непрозрачная чёрная маска на лице, из бронестекла, с визорами, сенсорной сетью и воздушными фильтрами. По правде говоря, довольно удобно, и вопреки виду снаружи – всё прекрасно видно. Бронекристалл отлично гасит вспышки и его пулей не разбить. Полный и неторопливый был противоположен низенькому, холерическому пожилому типу – относительно молод, прост, даже примитивен. Он с удивлением смотрел на массивные своды потолка и колонны. – Хорошо, а с кем имею честь… – Контролёр. Как и все мы. Приложите ваш документ-карту к вот этой вот панели. Ага, вот так, теперь проведите пальцем по сканеру отпечатков. Хорошо, посмотрите вот сюда. Да, лицо сосканировано. Проходите внутрь, и не забудьте все металлические вещи положить на конвейер. – Ну и порядочки у вас. – Строгие порядки. Журналиста всё-таки удалось заставить положить все вещи на конвейер и пройти через рамку металлодетектора. Вещи тоже проверены, я прошёл так же. За шлюзом нас ждала глухая стена с тяжёлыми, тридцати сантиметров в толщину, полудекоративными воротами. Полудекоративными – потому что в такой массивной бронеплите и таких воротах особого смысла не было. Но чисто для виду – я нажал на пару клавиш и с гудением и очень тяжёлым лязгом толстые бронеплиты двери разъехались в стороны. – Прошу внутрь. Мы зашли в главный вестибюль, откуда путь наш лежал к лифтам и на административный этаж. Стилистика у здания была… отменная. Ровные поверхности, тёмно-чёрные и серые панели, плитка, точечные светильники на потолке. В общем, здание очень необычное для местного глаза. – Проходите, – я пригласил их в кабинет, – возникла необходимость сделать официальные заявления и объяснить, что произошло в Акмолинске и прилегающих к нему городах и деревнях позавчера-вчера. Новость об этом уже напечатали в газетах, народ очень интересуется, что происходит. Я только прилетел и пока не готовился к интервью или рассказу, так что объясню по-простому. – Да, здание у вас впечатляющее, – толстый сфотографировал кабинет. – Да перестанешь ты щёлкать своим фотоаппаратом, – взвился худой и низкий, маленький такой, плюгавенький, – извините его. Что ж, если надо так надо. – А вас не интересует что там произошло? – Конечно интересует. – Вот и хорошо, значит в своём лице вы выскажете те вопросы, которые вертятся на языке у многих. Поскольку у нас нет возможности вести радиоэфир из моего кабинета – я могу вам предложить вести аудиозапись. – У нас нечем, – развёл руками журналист. – У меня есть диктофон. И правда, надо было установить аудиоаппаратуру в стиле ретро – и я этим занялся. Заранее предполагал необходимость, и поэтому всё было готово – штука, похожая на маленький шкафчик, размером с корпус компьютера типа ATX, поставил его на стол, рядом микрофоны – хорошие такие, качественные, и достал несколько бобин. Бобинные диктофоны и магнитофоны вполне соответствуют технологиям времени – по крайней мере, не настолько отрываются от них. – С вашего позволения, – я вставил ленту, заправил, включил микрофоны, один подвинул к журналисту, другой к себе, – начинаем запись. Прошу. Он прокашлялся и хорошо поставленным дикторским голосом спросил: – Товарищ… – Стоп. Давайте вот без повышения голоса и голоса как у левитана, вы же не так говорите в обыденной жизни. – Эм… это нормальное профессиональное дикторство. – От него пахнет формализмом и заказушностью, давайте не будем в таком тоне беседовать. Говорите нормальным тоном. – Хорошо, товарищ Контролёр, я, наверное, как и многие граждане в стране, был очень удивлён тому, что произошло в Акмолинске. Совсем недавно прошёл слух, что создали некую организацию контролёров, никто не обратил на это особого внимания, а тут вдруг такое… Можете рассказать, что там произошло? Хотя наверное лучше сначала спросить, что у вас за организация, и почему вы занялись этим делом. – Значит отвечу сначала на второй вопрос, потом на первый. Советская власть велика, а власть вообще развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно, что приводит к тому, что везде, от высших эшелонов власти до маленьких самодостаточных городов и даже деревень, образуются «местные царьки». Ситуация очень типичная – когда председатель какого-нибудь горкома в одной бане парится с прокурором, главой милиции и проверяющими, которые должны контролировать его деятельность и надзирать за ней. Естественно, в таких условиях образуется возможность для коррупции – рука руку моет, в итоге это всё приводит к очень, очень трагическим последствиям. Чтобы противостоять данному явлению – нарушению закона членами партии, причём любыми, вплоть до самых высокопоставленных, была создана наша организация. Которая согласно конституции поставлена выше всех законов. Мы контролёры. Наша задача – следить, чтобы власть сама придерживалась тех законов, которые она заявляет. – Но почему именно вы и в такой форме? – Тут очень просто понять суть коррупции. Это преступность. Организованный внутригосударственный уголовно-политический бандитизм. Отдельный секретарь какого-нибудь кома может считать, что если купил прокурора, запугал подчинённых, подмазал проверяющих – то у него всё схвачено. Власть и её представители не могут сторожить сами себя, потому что это люди. У них есть личные интересы, амбиции, личная и частная жизнь – им хочется денег, им хочется семейной жизни, наконец, они просто хотят удовлетворить тщеславие. Поэтому никто из них не может служить объективному контролю за делами государства – это большие деньги, большая власть. Мы, к сожалению, видим, что самых честных милиционеров и сотрудников НКВД запугивали, подкупали, просто брали за жабры кумовством – ведь у них семьи, жёны, жить хочется красивее, а иначе со свету сживут и не дадут жизни ни им, ни их родным. – То есть вы хотите сказать, что представители власти не могут стеречь сами себя? – Представители это и есть власть. И если с охраной правопорядка с гражданами они справляются хорошо, то как, к примеру, милиционеру вести расследование, если преступник – сын высокопоставленного члена партии? Его же, милиционера, самого укатают в тюрьму по ложным обвинениям на следующий же день. А дело замнут. К сожалению, такое бывает. – И кто из наших членов партии оказался не совсем товарищем… – Таких немало, – отрезал я, – и я думаю, в ближайшее время они, те, кто привык свободно злоупотреблять властью, использовать её в личных интересах, решивших, что положение даёт им права, но не обязанности, власть, но не ответственность, я думаю они точно так же попытаются всеми силами давить на нашу службу. – Вы этого не боитесь? – Это было предусмотрено с самого начала. Наши люди обладают самыми совершенными технологиями не только в союзе, но и во всём мире. Они вооружены и оснащены лучше чем кто либо, любой, кто сунется к нам – горько об этом пожалеет. Мы контролёры – мы будем контролировать ситуацию. Ну а то, что мы поставлены выше закона, выше вообще всего, позволяет нам просто пристрелить того, кто будет активно противодействовать деятельности организации. И никто ничего нам за это не скажет – мы в своём праве. Хотя конечно за критику или недовольство нами мы такое делать не будем, но если кто-то решит подёргать тигра за хвост и проверить нервы на прочность… пусть знает – мы вправе убить любого. Без объяснения причин, а то и вовсе без причин. – Хорошо, – несколько сбледнул журналист, – хорошо, и как вы собираетесь действовать? – Именно исходя из тех полномочий, что нам даны. Нам не нужны ни санкции прокуроров, ни решения судов, ничего, чтобы вцепиться намертво и вытащить на свет все грязные делишки так называемой «элиты» общества. – Вы говорите про членов партии… то есть и деятелей искусства, или только функционеров? – Мы будем пресекать загнивание внутри партии. Злоупотребления, преступления, преступный сговор. Но не несём абсолютно никакой политической функции – контролёры только обеспечивают законность путём устранения тех, кто законность нарушает. Преступника обычного – посадим в тюрьму, а если ситуация зашла очень далеко… что ж, я к этому отношусь как к ампутации заражённой и неизлечимой конечности. Если заражение уже в тяжёлой форме – только отсекать полностью. При этом нас не интересуют внутрипартийные и внутриполитические игрища, а так же вопросы идеологии. Правда, волей-неволей мы наступаем на хвост тем, кто привык проводить свою внутреннюю и внешнюю политику с множеством нарушений советских законов. Их мы будем карать – так что партия сможет действовать только честными, законными методами. Было дело, друг на друга писали ложные анонимки и доносы, фабриковали дела на пустом месте, подставляли, клеветали… мы будем крайне сурово карать функционеров партии, которые решат устроить из кремля – мадридский двор с дворцовыми переворотами и грязными интригами. – Это и произошло в Акмолинске? – Верно. Позвольте я вам вкратце опишу то, что произошло. Вы наверное читали это в газете «правда». Мы прибыли в город несколько дней назад, и взялись за самое тщательное расследование. Методы его секретны, мы не можем сказать вам, как именно мы проводили следствие – скажу лишь, что доказательства были получены объективные, а не с чьих-то слов. Самые твёрдые, железобетонные доказательства. Первый секретарь республики, секретари горкома, больше трёхсот функционеров партии, образовали преступное сообщество, которое в тяжёлой форме поразило казахстан. В частности – милиция находилась под их полным контролем, НКВД – под частичным контролем, о проверяющих органах и говорить нечего – что надо то и писали по результатам проверок… Вот вам типичный пример – местные деятели скупали поступающие в республику товары при содействии высокопоставленных членов торговли и партии, и спекулировали ими, создавая искуственную нехватку товаров и завышенные цены на них. Тысячи тонн товаров проходили через тайные склады, и продавались на рынках, в пять-десять раз дороже госцены, причём это были крупные партии, которые должны были реализовываться через систему торговли… по документам – они и реализовывались через торговлю, по факту – до народа они доходили только через спекулянтов. В и без того бедной республике – такое варварство. – Это ужасно. – Или водка. Скупали водку, в большом количестве и спекулировали ею – а в магазины поставляли вместо неё фальсификат, производимый там же, недалеко от города. Цена на натуральную водку была всего в полтора-два раза больше государственной, но таким образом реализовывалось больше тридцати процентов всей водки – а это миллионы бутылок. Это убытки в миллионы, десятки миллионов рублей, государству. Деньги они потом выводили в валюту – скупали у населения страны золото, драгоценности, антиквариат, и переправляли всё это через границу туркменистана и афганистана, дальше в Иран, Турция… в общем – в западные страны, на чёрный рынок, за валюту. Сейчас владение валютой никак не возбраняется, да и продать антиквариат вполне можно за справедливую цену в евро – так что это нанесло сильный удар по их бизнесу. Но они не прекращали деятельность. Журналист кивнул: – Я понял вас, насколько это всё было опасно? – Для республики? На мой взгляд это приобрело масштабы внутренней экономической катастрофы криминогенного характера – то есть власть бандитов, которые грабят народ постоянно. Казахстан ещё недавно существовал по принципам традиционным, и до сих пор существует по ним же – в этой республике огромное влияние играет происхождение. Кумовство, клановые и семейные отношения… это сыграло в нашей истории роковую роль. Семейные взаимосвязи позволили бандитам легко и непринуждённо опутать своим влиянием весь город, всю республику, и фактически сделать её независимой бандитской республикой в составе СССР. Но тут на сцену выходим мы – чтобы вытащить этого спрута, пусть не полностью – но наиболее ярких представителей этой семейно-бандитской организации – нам понадобилось всего несколько дней. Нас пытались подкупить, запугать. В нас стреляли, но это их не спасло. Когда мы получили достаточно свидетельств, достаточно надёжных доказательств о масштабах и участие более тысячи человек в этой банде было доказано – пришло время принять решение. Если бы это был один-два человека – мы могли бы просто по тихому их убрать или просто посадить в тюрьму. Но тут это приобрело масштабы гораздо страшнее, подрывающие основы законности и государственной власти. К тому же они вооружились – мы изъяли более тысячи единиц огнестрельного оружия. Исходя из этого – их статус был определён не как простых преступников, а как тяжеловооружённое бандформирование, тесно сросшееся с органами государственной власти. Поэтому было принято решение о ликвидации путём уничтожения. – То есть вы их расстреляли? – Мы их уничтожили. Там, где это было нужно – например в горисполкоме – нам пришлось брать здание штурмом, так как присутствовало большое количество непричастных к их деятельности лиц. Где возможно обойтись без этого – мы нанесли удары с помощью бронетехники и авиации по скоплению сил противника. Не размениваясь на то, чтобы лично посмотреть, в кого попадут ракеты и снаряды. Под Акмолинском они окопали себе целый военный лагерь, хорошо укреплённый, с большим гарнизоном бойцов. – То есть они убиты? – Да, мы их обезвредили. Собственно, это прекрасная демонстрация того, для чего нужна наша служба и как она действует. Я уверен, что в партии ещё немало тех, кто мнит себя элитой общества. Барином, баем, паном… и немало тех, кто просто обустроил себе удобную и приятную норку, пользуясь вовсю своим положением – познакомился и подружился с теми, кто за ним должен следить, обо всём договорился, и теперь поплёвывает на «простых холопов», которые ниже его по статусу. И уверен я, что есть ещё немало тех, кто совершал и совершает преступления, прикрываясь партбилетом и положением. Кому власть в голову стукнула. Наша организация… особо строго следит за соблюдением фактажа – мы никогда не приступим к решительным действиям, пока в наших руках не окажутся твёрдые, железобетонные, неоспоримые доказательства вины человека. – Но это само по себе является нарушением закона? – Не совсем. Видите ли, наш круг интересов – партия. А в партию – вступают добровольно. То есть – любой, кто вступает или не покинет партию сегодня же – согласился с нашим существованием и согласен остаться в нашей юрисдикции. Журналист несколько замялся. Но спросил снова: – Скажите, вы планируете нечто подобное ещё где-нибудь? – Мы планируем продолжать активно наблюдать и контролировать деятельность членов партии. И при обнаружении подобных… субъектов, будем их нейтрализовать. – У вас уже есть кто-то на примете? – Много кто. К сожалению – очень многие грешат, я бы сказал, что процент преступности в рядах партии в среднем… в несколько раз выше, чем в обществе в целом – ввиду того, что у людей есть влияние, власть, возможности… Работы очень много и она рассеяна по всему государству. Журналист поглядел на своего спутника и подумав несколько секунд, спросил: – Сколько человек в Казахстане попали под… – Репрессии. Непосредственно из членов коммунистической партии – двести семьдесят семь человек. Нейтрализован триста пятьдесят один – включая сообщников и пособников, которые пытались оказывать вооружённое сопротивление. Всего выявлено больше двух тысяч участников – остальными займётся милиция, после того, как из других городов советского союза прибудет новый состав Акмолинской милиции. Главных участников мы нейтрализовали. – Можно задать вам ряд общих вопросов? А вот если, допустим, в сферу вашего интереса попадёт руководящий состав партии… – Он уже попадает в сферу наших интересов. В первую очередь. Мы будем держать руку на пульсе любого, кто входит в центральный комитет и обладает влиянием – не только местных чиновников. Руководящий состав, включая Сталина с Берией, находится в сфере интересов нашей организации. – У вас нет к ним претензий? – провокационно спросил журналист. – Незначительные. К Лаврентию Павловичу есть претензии – мы их высказали, он заверил нас, что усилит работу по наведению законопослушности в рядах НКВД. Личных претензий к нему не было. Были претензии касательно преследований деятелей культуры и искусства – художников, композиторов, поэтов, писателей и так далее. Эту проблему мы разрешили. К Сталину-старшему у нас претензий не имеется, а вот к его сыну, Сталину-младшему, есть ряд претензий. Но пока они не носят явного уголовного характера… – я пожал плечами. Журналист шумно выдохнул. – Ладно… Могу я задать последний вопрос? – Задавайте. – Почему вообще ситуация сложилась так, что понадобились такие меры? Я понял вашу мысль, что государство не должно следить само за собой, но… Как сложилась такая ситуация, что прибегли к столь… радикальным методам? – Очень легко. Как вы знаете – мы пережили тяжёлую войну. Мы пережили тяжёлую индустриализацию, мы пережили многое. Сейчас ситуация складывается так, что мы ещё и избавились от ряда недочётов в экономической системе и экономика начала развиваться благодаря частному капиталу. Коммунизм не равен плановой экономике и наоборот, плановая – не является коммунизмом, как таковым и вообще никаким. Когда все люди были, плюс-минус одинаково бедными и одинаково мало имели, общество было более… более спокойным по отношению к имуществу, и друг к другу. Но стоит появиться деньгам – отношения меняются. Возникают вопросы – а откуда взял. А почему он лучше живёт, а вон тот хуже, возникает недоверие и имущественные споры, возникает рознь. Зависть. Хорошо если эта зависть побуждает человека заняться собой – побуждает стараться, мотивирует учиться и работать. Я не хочу сказать, что можно взять и просто так, легко, всё изменить… Но закон даёт много способов стать богатым – начиная с редкой и ценной профессии – программист, конструктор космической отрасли, пилот гражданской авиации – сейчас эти рабочие получают очень солидные деньги, в валюте иногда, или заработать в частном секторе экономики. В обществе начали появляться люди с состоянием – уже, как ни странно. Люди, у которых есть дорогие машины – а то и целый автопарк таковых, большие квартиры, есть владельцы частных, собственных яхт. Многие в обществе относятся к ним неприязненно – по правде говоря, я их, общество я имею в виду, в этом не поддерживаю и не понимаю. Если человек заработал богатство в рамках закона – то значит он мало того что себя сумел обеспечить, так ещё и налоги заплатил, рабочие места создал, или создал нечто ценное для государства. В общем – продвинул экономику своего государства и увеличил благосостояние всего общества. Но увы, есть много людей, которые просто ненавидят тех, кто живёт лучше. – Их можно понять, многие из них тяжко трудились. – А бизнесмены к нам тоже не прилетели с другой планеты, – улыбнулся я под маской, – и тоже тяжко трудились. Вообще, эта неприязнь несколько свойственна русскому народу ввиду менталитета, пережитка крестьянского, но в западном мире, где это всё имеет многовековые корни – я подобного не наблюдал. Разве что в совсем неприятной и не красящей рабочий класс форме. Ведь если, к примеру, человеку принадлежит магазин, он покупает где-нибудь товар, везёт его через полстраны, чтобы продать в итоге в рознице – он ничего ни у кого не ворует. Ничего никому не умаляет – наоборот, он создаёт рабочие места. Создаёт добавочную стоимость, вкладывая в товар и услугу свой труд. В общем – в обществе возникает традиционное расслоение на бедных и богатых. Это нормально, это в порядке вещей. И вот давайте представим себя на месте чиновника, скажем, торговли, крупного человека в какой-нибудь области, перед которым все почтительно приседают. Через его руки проходят тысячи тонн разных продуктов, ценности на миллионы рублей, причём часто очень посредственно контролируемые. Всё это окружает его – и естественно, что у него возникает желание воспользоваться своим служебным положением. Запустить руку в бюджет. Постепенно такие люди расширяют свою деятельность, расширяют, образуются схемы вывода наличных денег из бюджета. Образуют с помощью связей, коррупции, мзды, подкупают правоохранителей, запугивают тех, кто наглеет, как пауки вокруг себя оплетают всё паутиной. Постепенно денег у людей будет становиться всё больше. Наш аналитический центр – а есть и такой, и он ведёт анализ несколько более… критически и объективно, чем статистические учреждения, этот центр утверждает, что в мире, не только в советском союзе, но и в западных странах, начинается эпоха экономического бума. Кризис наоборот – будут расти и развиваться частные компании, увеличиваться капиталы, развиваться технологии, развиваться финансовая сфера. Мы стоим на пороге… нет, мы уже перешагнули через порог небывалого экономического взлёта, как в СССР, так и на западе. В нашей стране тоже происходит существенный экономический подъём – по нашей информации, за этот год выпуск автомобилей в СССР увеличился на четыреста процентов по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Четыреста процентов! И продолжает расти – и все эти машины либо продаются за валюту и тем самым приносят деньги в экономику, либо расходятся по СССР – и их покупают. Этой осенью урожайность зерновых повысилась в полтора раза по сравнению с прошлым годом – а это не только зерно, это корма для животных, это мясо, это молоко, яйца, это основные продукты питания. Выпуск сельхозтехники повысился вдвое. И я не хочу петь дифирамбы советской экономике – это не заслуга именно советской экономики – аналогичный рост наблюдается и в США, и в западной германии, и во Франции – в послевоенной европе конечно поменьше, но в США очень и очень активно. – То есть ситуация улучшается во всём мире. А… как это связано с вами? – Элементарно. Чем дороже товары на складе – тем злее должны быть сторожевые псы. Потому что тем больше будет денег, больше желаний их украсть, и тем на большие риски пойдут ради большого куша. Больше возможностей, больше желающих… Экономический рост неотъемлим от роста преступности – но с этим работает милиция, но в стране начали появляться деньги. Большие деньги. Начали появляться миллионеры. Начали появляться частные фирмы, с большим оборотом и приносящие неплохой доход. Начала расти и развиваться экономика, причём неравномерно – рыночно. Стихийно. Скажите, товарищ журналист, что вы знаете о факторах экономического роста? – Ровным счётом ничего, – развёл руками мужичок, – а вы… хотели что-то об этом рассказать? Простите, я не знаю, вы экономист? – В какой-то мере. Я некоторое время занимался частным бизнесом в одной из капиталистических стран. Это дало богатый опыт. Наш аналитический центр проанализировал много экономик и экономических моделей. В частности – мы взяли одно и то же предприятие, с одними и теми же станками, технологиями, и посчитали, сколько будет стоить единица его продукции в той или иной стране, и от чего зависит разница. Это называется бизнес-среда. Есть серьёзная зависимость от транспортной инфраструктуры. И это понятно – любое производство – это постоянный поток перевозок. Ресурсов, людей, продукции, производство ресурса – это тоже огромные объёмы перевозок – и чем они дешевле – тем рентабельней бизнес. Вторым немаловажным фактором стали налоги – слишком высокие налоги попросту снижают рентабельность продукции – что в свою очередь пилит сук, на котором сидит государственный бюджет – низкий уровень налогов повышает рентабельность продукции… но ухудшает прочие факторы, которые нужно поддерживать. И самое главное – то, что есть в большинстве бедных стран. Преступность. Коррупция. Страшно становиться бизнесменом, если к тебе могут завалиться какие-то уголовные рожи и потребовать отдать им половину прибыли, иначе сожгут магазинчик к чертям. С этим должны бороться органы правопорядка, но совсем плохо – когда этим занимаются чиновники. Приходят, оформляют липовую претензию на, скажем, антисанитарию, нарушение экологии или ещё что и угрожают – или платишь за крышу администрации города, района, и так далее – или будут проблемы. И вот это уже – удар ниже пояса. Страна, в которой такое происходит – обречена на бедность, потому что если с уголовниками милиция может справиться – то с чиновниками… – я покачал головой, – а ведь такое – вполне в традиции особенностей русского национального бизнеса. Ещё у гоголя описывался традиционный русский городничий – в очень ярких красках, но да, именно этот типаж. Именно такой человек, привыкший воровать и держать купечество в кулаке. И… начинается нищета. Порочный круг. Ловушка, капкан, из которого не выбраться – нищета порождает беззаконие и алчность чиновников, которые порождают нищету, страх людей заняться своим делом… Это первый фактор успешной бизнес-среды – правопорядок государственной власти и работоспособная, способная решать коммерческие споры, судебная система. – Насколько я понял вас, сейчас в нашей стране активно развиваются все данные факторы? – Верно. И по мере увеличения богатства и благосостояния народа – количество желающих присосаться к чужому карману – будет только увеличиваться. Крайняя степень преступности – требует крайних мер в борьбе с ними. Мы не сможем без крайних мер. Мы не вытянем. Любое начинание потонет в местечковой коррупции, если только не… контролёры. Мы. Если к человеку приходят чиновники, все при высоких должностях, угрожают, запугивают, обещают проблемы, бизнесмен звонит нам, на следующий день этих чиновников уже нет… на свободе или вообще, в принципе – это дело десятое – их просто нет, то он может со спокойной душой продолжать свой бизнес. И это главный фактор для экономического роста – защита. Журналист посмотрел на плёнку. Осталось совсем немного. – У нас есть ещё пара минут? – Да, примерно. – Тогда коротенький вопрос – а кто служит в вашей организации? Это милиционеры? – Нет. Личность всех, кто становится контролёром – тайна особой важности. Сами понимаете – в наших врагах – люди с большой властью и влиянием. Поэтому нет никаких данных о том, кто мы. Мы носим маски, которые изменяют и перемодулируют голос, носим глухие костюмы и перчатки. Наше местоположение является тайной, личности… Мы живём как монахи. Ни старых мирских имён, ни родни, друзей, ничего – только служба, мы отделены не только от государства, но и от мирской жизни вообще. – Это довольно пугающе, честно говоря. Вы на это рассчитывали ведь? – Страх возмездия всегда должен присутствовать. Обычный гражданин должен бояться милиции, а тот, кто «необычный» гражданин и милиция его не трогает – пусть боится нас. Мы не беспорядочно караем людей – только имея на руках железобетонные доказательства. Случаи же как в Акмолинске – вообще уникальны, это уже преступность, перешагнувшая через границу вооружённого бандформирования. – У меня на языке вертится вопрос – а какими полномочиями вы обладаете? – По факту… неограниченными. Контролёр имеет право нарушить любой закон. Он может пройти на любой объект, даже сверхсекретный, в любое место, где ему понадобится быть. Если кто-то ему мешает – он может применять меры в том объёме, который сочтёт нужным. Он отчитывается только перед своим начальством – для закона контролёры неприкосновенны. При этом никто не подчинён контролёру – он не вправе требовать даже от самого заштатного вахтёра содействия или подчинения – поскольку стоит вне системы власти, вне её иерархии. Другое дело – что если кто-то ему мешает – контролёр может нейтрализовать помеху для продолжения деятельности. Журналист кивнул: – Вы очень подробно объяснили нам нюансы вашей пугающей организации. Думаю, будет трудно оспорить тот факт, что в нашей стране воруют, и такие люди как вы – нам очень нужны. Хоть это в какой-то мере радикальная мера – но радикальные проблемы требуют радикальных решений. Я надеюсь, что ваша работа придёт к назначенному результату и нас ждёт действительно светлое будущее. На этом плёнка кончилась. Даже не так – она кончилась за пару секунд до того, как журналист договорил. Я поморщился. Журналист выдохнул. – Надеюсь это всё? – Да, на этом всё. Я сообщу людям, вас отвезут куда скажете. – Не стоит, – покачал он головой, – ох ну и атмосфера у вас тут. Скажите, не под запись, а так, для себя лично – вы там правда партийную элиту пощипали? – Крепко вдарили. – И как, не взбунтовался народ? Там же казахстан, семьи, все дела, одного тронешь – целая куча хай поднимет. – Пусть поднимают, – ухмыльнулся я, – нам не страшны угрозы. – А может быть для журнала – если не секрет, у вас с финансированием как? Вы ведь связаны с государством хотя бы посредством финансирования. Должны быть связаны. – Тут всё сложно и запутанно. Каналы финансирования надёжно защищены и содержатся в секрете – мы не берём государственных денег… и в то же время – не испытываем не малейшей нужды в финансах. Этот пункт стоит особо, мы самодостаточны. – Что ж, это радует, – закивал мужичок, – это очень радует. Что ж, на этом всё. Могу я как-нибудь с вами ещё поговорить? – Не уверен, и не уверен, что со мной, – я достал с полки магнитофон, – возьмите с собой. Это проигрыватель для плёнки, там инструкция в комплекте, разберётесь. Всего мы наговорили на одну тридцатиминутную плёнку – в основном я язык расчесал. Что ж, если на этом правда всё – тогда не смею вас больше задерживать, товарищи журналисты. Если возникнут вопросы по нашему ведомству – возьмите на всякий случай визитку с номером.