Повесть о Чайке и Сороке

Давно прошёл час заката, и тёмно-синее небо чернело на глазах. Медок облизнулся, широко зевнул. — Не хочешь ли ты спать, княже? — спросил он. — А то поздновато стало, и то, что я дальше расскажу, всякий сон от тебя отгонит. Но Финист лишь покачал головой. — Ты продолжай. Я целыми днями то и делаю, что сплю, поэтому ночью глаз не могу сомкнуть. А так, может, ты меня своей историей убаюкаешь наконец. Чародей дёрнул усом в насмешке. В комнате стемнело, но огню хватало угля, чтобы не потухнуть. Тёплый свет разливался вокруг камина, и густые тени чуть дрожали на стенах. Казалось, весь дворец погрузился в сон – настолько тихо было. Но если бы князь позвенел колокольчиком или просто прикрикнул, то верные слуги, дежурившие у его дверей, вошли бы в комнату исполнить любой приказ. Но ему звать никого не хотелось: пускай все думают, что он заснул, и лишний раз не тревожат, пока кот историю свою продолжает. Медок потянулся спинкой, взбил лапками под собой одеяло помягче, вновь разлёгся и заговорил.

***

Дел Сороке предстояло куча, — дом остался полностью на нём. Нужно было снова натаскать воды, одежду постирать и опять прибраться. Хотя бы о еде он не заботился – тётушка Альгиз обещала его кормить, если, конечно, он сам будет к ним приходить. Однако больше всего ему хотелось доспать. Разговор с отцом, стычка со старостой и ночной ритуал все соки из него выжали, поэтому к дому он едва шёл. Ещё и книгу бывшей тут раньше колдуньи искать предстояло… Но стоило перешагнуть порог, закрыть входную дверь за собой и выдохнуть в пустом доме, как та самая книга ударила его по голове. Айкнув, мальчишка потёр рыжую макушку, а книга странным образом уже лежала на полочке среди склянок. Сорока не сдержал улыбки. — Я всегда знал, что ты меня прикроешь, Лохмач, — сказал он вслух. — Спасибо тебе. Но самого домового видно не было. Сорока пошёл прятать книгу поукромней, куда отец даже не додумался бы заглянуть. В его комнате часто поскрипывала одна половица. Дом очень старый, так что немудрено почему, но это могло сыграть ему на руку. Он расковырял небольшую щёлочку и поднял дощечку. Спрятав книгу в новый тайничок, он придавил половицу, чтобы она ровненько встала с другими и не бросалась в глаза. Теперь книгу было не так легко ему самому достать, но и отец не сразу сообразил бы искать под полом. Удостоверившись, что новый тайник надёжный, Сорока лёг в кровать. Была только середина дня, всю работу он мог выполнить и немного позже, поэтому сейчас он позволил себе расслабиться, закрыть отяжелевшие веки. Но только он погрузился в дремоту, как некто невидимый дёрнул его за копну волос. Сорока тут же замахнулся рукой, но никого не поймал, а лишь ударил себя по лбу. Надоедливый домовой не давал ему уснуть, пока работа не была сделана. — Ладно-ладно! Твоя взяла, — проворчал он в пустоту и поднялся с кровати. Выполнял работу он лениво: неспешно таскал вёдра, задумчиво сидел на ступеньке крыльца и полоскал одежду в корыте. Пока он не видел, домовой помогал: то сметёт пыль с высоких полочек, то очистит от сора самые укромные углы дома. Когда приблизилось время ужина, Сорока закончил со всеми домашними хлопотами, и пустой желудок дал о себе знать резкой болью и урчанием. Оставив для Лохмача лакомство в виде куска каштанового хлеба, мальчишка поспешил к Альгиз и успел как раз к столу. Рыжий с жадностью уплетал еду, а лека́рка всё больше ему подкладывала, чтобы мальчик лучше насытился. Закончив с пищей к закату, Сорока вышел из дома вместе с Чайкой, и они направились, как обычно, в лес. Во время прогулки ребята беседовали, взбирались на деревья и играли в пятнашки. Силы вновь вернулись к Сороке: мальчишка заливался смехом вместе с другом. Когда ночь стала уже поздней, Чайка проводил его до дома, пожелал спокойной ночи и побежал к своему двору, откуда уже слышался обеспокоенный зов матушки и лай Шмеля. Без отца дома оказалось непривычно одиноко. Некому было зажечь свечи — было темно. Впервые никто не копошился за рабочим столом, никто его не ждал, отчего становилось неуютно и слишком тихо. Сорока не стал задерживаться в главной комнате и прошёл в свою, освещая дорогу ещё горевшей свечой в фонаре. Как только он сел на кровать, усталость обрушилась на его плечи, и ему ничего не оставалось, кроме как со спокойной душой поддаться одолевавшей сонливости. Он накрылся одеялом, под которым было приятно и тепло, наконец расслабил гудящие ноги. Но странное чувство стало постепенно окутывать его. Словно что-то непоправимое приближалось. Сорока с досадой подумал, что он просто испугался ночевать в одиночестве, и попытался отогнать неприятные мысли. Он стал успокаиваться, погружаясь в сон. За окнами послышался вой. Звук был едва различимый, но смог ребёнка разбудить. Сорока лежал в постели, прислушивался к завываниям: казалось, это был ветер, в котором мерещились чьи-то голоса. Над головой скрипнули половицы. Шаги наверху давно не пугали Сороку – он знал, что их виной всегда был домовой. Но тихие шорохи прозвучали и снаружи. Тело мальчишки напряглось: почувствовало угрозу. Он полагал, что, обладая связью с потусторонним, его чутьё должно было быть острым. Но даже если бы его предчувствие оказалось пустым страхом, себя обезопасить было необходимо. Сорока вскочил с кровати и зажёг свечи во всем доме. Вой послышался громче, настойчиво резал слух и вызывал дрожь, будто бы рядом некто вот-вот разразится рыданиями. На чердаке беспокойно топали. Внутренний голос требовал спрятаться, и Сорока закрыл входную дверь на все замки, запер ставни окон и перекрыл их дощечками, чтобы ничто не отворило. Последним он запер окно в своей комнатушке. Усевшись на кровать, стал ждать, когда можно будет вернуться ко сну. Со следующим воем резкий порыв ударил по ставням. Те затрещали, но не раскрылись. Они выдержали ещё удары, по всему дому раздавались их хлопки. То ли ветер, то ли что-то иное отчаянно пыталось прорваться внутрь и выло от каждой неудачи. Казалось, ветер затих, оставив попытки сквозняком прорваться в дом. Страх мальчишку всё ещё не отпускал. Вскоре послышались странные звуки, как будто царапали по бревну, и звук поднимался всё выше и выше так, если бы кто-то карабкался на крышу. Вспомнив про печную трубу, Сорока опрометью ринулся закрыть заслонку печи понадёжнее, чтобы ничто не выбралось оттуда. Нависла мёртвая тишина. Сорока даже слышал беспокойное биение своего сердца. В том, что снаружи выл не ветер, у него сомнений не осталось. Он шагнул от печи и замер в ожидании. На чердаке началась возня: шуршание, скрип, топот, тихие болезненные стоны. Что-то проникло туда, чему домовой не обрадовался. Наверху падали вещи, стучали по потолку, под которым стоял истуканом Сорока. Борьба быстро закончилась, и вновь в доме воцарилось безмолвие. Завываний больше не было, и никто не топал. Сорока, тяжело дыша, вернулся в комнату и заперся там. Свечи горели всю ночь, мальчишка ни разу не сомкнул глаз до самого утра. Прозвучали колокола, закричали петухи, и ночные страхи отступили. Ещё долго Сорока боролся с желанием остаться в постели. Когда он себя пересилил, то осторожно поднялся на чердак проведать домового. Он тихо позвал Лохмача, но не получил ответа. Бардака оказалось меньше, чем шума ночью. Какие-то вещи лежали опрокинутыми, на полу остались едва заметные царапины, а крохотное чердачное окно было заперто и заставлено хламом. Сорока позвал домового ещё раз, однако дух дома никогда не появлялся по зову хозяина. Вспомнив это, Сорока чуть-чуть успокоился. Живот вновь заурчал от голода, пришлось растопить печку и сварить себе простой каши. Быстро позавтракав, остатки пищи он спрятал за печку и выбежал на улицу, чтобы узнать, как деревня пережила эту ночь. И сегодня в деревне было беспокойно. Настороженные перешёптывания слышались на каждом шагу, пугающие сплетни перетекали от двора к двору. Деревенские обступали один из домов. — Снова кто-то захворал? — вопрошали соседи. — Помните того странника, что вчера приходил? — напомнила девица. — Может, зря Грозбор его прогнал? Может, не было бы такого… — Да я вам говорю, он всю эту хворь и напустил! — возразил один мужчина. — Точно-точно! — согласился второй, поглаживая бороду с косами. — Так что права, Мила, зря отпустил. Сейчас бы как схватили, так сразу Охотникам на ведьм бы передали. А так ушёл, подлюга… Вскоре из дома, вокруг которого все соседи столпились, вышла Альгиз c взлохмаченными косами и тревожным, но сосредоточенным видом. Лекарь быстро узнала в толпе медно-рыжую макушку и окликнула мальчишку. — Ведарович! Твой отец тебе снадобья оставлял? — увидев кивок Сороки, она махнула рукой. — Тащи их сюда, да побыстрее! Без промедлений Сорока побежал к дому. Наконец его помощь была нужна! Хоть не колдовская и далеко не тяжёлая, но что-то полезное он мог сделать. Принеся несколько склянок, которые вчера отец расставлял на столе и пересчитывал, он зашёл в дом больного. Внутри оказалось тесновато: одна небольшая комната, в которой печь занимала всю половину; под потолком был сооружён деревянный настил — там спали дети. Видно было сразу, что семья – незажиточная. Недуг поразил мальчика, который был младше Сороки всего на несколько лет. Проявлялся недуг так же, как и у других: холодное, будто бы обескровленное тело, сухие губы и полное бессилие. Ребёнка уложили на тюфяк на полу. Над головой мальчика склонилась матушка и гладила его по каштановым волосам, отец задумчиво ходил от стены к стене, а братья и сёстры больного робко поглядывали на него, столпившись в углу. Лекáрка поила мальчишку, давая ему воду мелкими глоточками. Рядом стояла покровительница и молила Зодчего даровать больному исцеление. Сорока неловко кашлянул, нарушив данную картину. Альгиз подозвала его, взяла снадобье и уже им стала отпаивать захворавшее дитя. — Осталось только подождать, — сказала она родителям. — Он совсем молодой, быстро поправится. Тем временем Влария закончила молиться и опустила сложенные в замок руки. — И око Зодчего приглядывает за ним. Он уже не допустил мук своего юного творения, прислав к нему целителей. Сорока отступал к выходу. Он знал, что ждать ему больше нечего, но вспоминая события ночи, ему хотелось расспросить и родителей, и Вларию, чего позволить он себе не мог. Было бы подозрительно, если нелюдимый мальчишка начал бы расспрашивать всех, не заметили ли они проявлений нечистой силы. И вот он уже приоткрыл дверь, как Влария, выслушивавшая вместе с лекáркой благодарности, покосилась на него. — Огнедар, — окликнула она его. — Подождёшь меня снаружи? Сорока сильно удивился, но не задумываясь кивнул. Почему-то её нежный голос внушил ему доверие. — Да, и меня, — добавила Альгиз. — Отдашь мне все снадобья, что принёс, чтобы они у меня под рукой были. Ему не пришлось долго ждать. Альгиз вышла первая, забрала все склянки и с благодарностью потрепала рыжую голову, а Сорока даже отстраниться не успел. Следом за ней вышла Влария. Она окинула спокойным взглядом сына зелейника и слабо кивнула головой в сторону. — Проводишь меня до моей обители? — спросила она с долей утверждения и неспешно направилась к храму Зодчего. Сорока не знал, как лучше действовать. Чтобы его позвала сама покровительница – это у него впервые. Преодолеваемый любопытством, он последовал за ней. — Как тебе ночевалось без отца? Не страшно было? Сорока опешил. Казалось, обычный вопрос ребёнку, но мальчишка ощущал, будто его видят насквозь, и этот вопрос лишь вступление к допросу. — Совсем нет, — Сорока ответил, подумав. — Ветер страшно завывал ночью. Я даже ставни закрыл, так сквозняком ударило и чуть их не выбило. Но это всего лишь ветер! Чего бояться? На губах покровительницы всплыла усмешка. Она медленно кивнула и безмятежным голосом продолжила. — А тебе не кажется странным: каждый раз на мгновение поднимается ветер, ударяет по ставням одного или двух домов, а потом люди, жившие в них, просыпаются иссохшими? Под пристальным взглядом Сорока осторожно пожал плечами. — Ты у нас мальчик смышлёный. Много читаешь всякого. Как думаешь, могут ли слухи о нечистой силе оказаться правдой? Мальчишка вздёрнул брови, испугавшись, что его подозревали в чем-то. Он уверенно посмотрел в глаза покровительницы и проговорил: — Если я много читаю, это значит, что я грамотный, но не то, что я как-то связан с нечистой силой. — Я на это не намекала, — Влария покачала головой. — Я всего лишь спросила, что ты думаешь. Когда они подошли к храму, покровительница остановилась. Она наклонилась к мальчишке и прошептала так тихо, что её услышать мог только он. — Я не вижу в тебе зла, Огнедар Ведарович. С нашей деревней и вправду случилась большая напасть. Нам бы пригодилась любая помощь. Если ты вдруг узнаешь, как прогнать беду, то лучше действуй, — и с доброй улыбкой, она поднялась по деревянным ступеням храма и распахнула массивные двери. Войдя внутрь, она попрощалась с ним, сказав: «Теперь можешь идти по своим делам». Сорока с радостью послушался. Он ещё долго обдумывал слова покровительницы Вларии. Знала ли она его секрет? Правда ли она ему доверяла или подстрекала к проступку перед Зодчим, чтобы сдать спасителям душ? Но в любом случае, действовать ему хотелось. Вернувшись домой, он первым делом заглянул за печку. Миска каши оказалась наполовину пуста – значит, Лохмач был в порядке. Сорока решил, что домашних дел у него сегодня не было, потому появилось время для чтения. Достав книгу из тайника, он уселся за обеденный стол – для него непривычно, но пока родитель находился в отъезде, он мог позволить себе не скрываться в комнате. Сорока внимательно пролистывал рукописные страницы, однако ни одного духа, существа или чего-то иного хоть чутка напоминавшее то, что поселилось в их деревне, он не нашёл. А значит и то, как изгнать, не узнал. Читал он до вечера – самой приятной части дня. После чтения он спрятал книгу обратно и отправился в гости к Чайке. Стемнело. Ребята снова находились в лесу. Сидя на ветвях, Сорока придерживал одной рукой горящий фонарь и оживлённо рассказывал другу о завываниях под его окнами и о разговоре с покровительницей. Белокурый с интересом слушал его, пока рассказ не прервался. — И вправду странно… Я не спал всю ночь, но никаких завываний ветра не слышал… — проговорил Чайка. — Повезло! А то, если бы на тебя и тётушку Альгиз напали, что мы бы делали? Ты, на всякий случай, окна поплотнее запирай. — Хорошо-хорошо, — закивал Чайка. — Слушай, а ты так ничего в своей книге не нашёл? — Не нашёл, — рыжий покачал головой. — И узнать мне неоткуда… Только если от того волшебника, что вчера приходил. Но Чайка в душе не ведал, о каком волшебнике говорил Сорока, и ему пришлось объяснять. Выслушав, белокурый задумчиво посмотрел в глубину леса. — Если он единственный, кто в этом нам поможет, — говорил он, — то нужно попытаться его отыскать. Возможно, он остановился недалеко отсюда и ждёт, когда мы передумаем. — Пойдём сейчас? — Сорока был готов спрыгнуть с ветки, как тонкая ручка Чайки легла ему на плечо. — Сейчас опасно уходить далеко от деревни. Можно было бы попробовать днём, только вот… — мальчик печально вздохнул и поднёс к лицу свои ладони. Он вглядывался в их белизну, от которой исходило едва заметное сияние. — Я бы мог выйти, но боюсь, матушка будет волноваться и рассердится. А так бы надел плащ и укутался с головы до ног. — Ага! А глаза ты как спрячешь? — возразил рыжий. — Или предлагаешь мне тебя слепого за ручку по лесу вести? Нет уж, ты только помешаешь, я тогда сам лучше… — Сорока вдруг замолк. Мальчишка не сразу заметил, что сказанное им ранило Чайку, но забрать свои слова назад он уже не мог. На ум ему пришла лишь одна фраза. — Не обижайся только… Чайка не был из обидчивых. Он вновь качнул головой, но теперь снисходительно. — Кстати, — начал он. — Если вдруг боишься ночевать один, то можешь пожить у меня какое-то время. Я смогу уговорить матушку, она поймёт. — Вот ещё. Я же пережил ту ночь, — отказал Сорока. — Да и так вас объедаю. Так что не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. — Как знаешь… Но помни, что ты самый желанный гость, — и, договорив, Чайка спрыгнул с дерева. Пора было расходиться по домам. Золотистый круг луны поднимался из-за горизонта. Совсем недавно она была в своём расцвете. Но полнолуние прошло, и теперь она каждую ночь становилась всё меньше, убывая. По дороге домой вместе с Чайкой, Сорока не слышал ни воя, ни рыданий, не чувствовал, что ему что-то угрожало. Возможно те существа нападали всего раз, или они просто не могли навредить человеку вне стен его дома. Вокруг было тихо. Они были единственными детьми, да и вообще людьми, кто оставался допоздна на улице. Сорока благополучно добрался до своего жилья и приготовился ко сну. Ставни окон он не отпирал со вчера: не было ни одной лазейки, куда можно было просочиться. Но опять что-то не давало мальчишке покоя, и глаза его не закрывались от навязчивого страха. На чердаке снова беспокойно бродил домовой, и такой тяжёлой поступью, будто бы таскал вещи. Сороке всё мерещился вой, но, прислушиваясь, он обнаруживал тишину. Ворочался бесконечно долго, слух его был навострён, и при свисте ветра рыжий каждый раз вздрагивал. Но не только предчувствие опасности мешало ему отдохнуть. Он беспокоился о Чайке, тётушке Альгиз. Их дом до сих пор обходили стороной, однако это не значило, что и сегодня недуг минует его обитателей. А вдруг Чайка забыл о его совете… В конце концов, ему надоело валяться в постели и волноваться, и начал собираться. Чайка был прав – лучше переночевать у него. Ведь Сорока уже знал, как не пустить беду в дом, и он мог уберечь друга, будучи рядом. Сорока отпирал дверь. С ним был фонарь, так что ночная тьма его не пугала. На шее висел амулет из перьев птицы, потому и снаружи нечисть не могла его схватить. Да и идти было недалеко. Только переступив порог, Сорока захлопнул дверь. Ночное небо заволокло облаками, скрыв даже луну. Мальчишка почти что бежал, держа в одной руке источник света. Вторую он положил на амулет, прислонив его к груди. Под ногами шуршала трава, слегка подвывал ветерок, однако порывов его Сорока не ощущал. С каждым шагом казалось, что тьма вокруг сгущалась, ветер завывал всё ближе, становился похожим на жалобные стоны. Нарастающий ужас подхлёстывал бежать быстрее, скорее добраться до Чайки. Отчаянные, гудящие рыдания доносились позади, а до дружеского двора оставалось совсем чуть-чуть. Из чердачного окна лился тёплый свет, и наружу выглядывала белокурая голова. Заметив его, рыжий крикнул что было мочи. — Закрой ставни! Быстро! Чайка тут же глянул в сторону крика, а потом ускользнул внутрь, хлопнув ставнями. Разбуженный Шмель истошно залаял. Сорока перепрыгнул через забор, но неудачно зацепился ногой и повалился наземь. Мерзкий холод сковал его тело, он почувствовал, как над ним нависло нечто озлобленное, закружило и истошным воем оглушило, однако не могло его коснуться. — Уйдите от него! Прочь! Прочь! — прозвенел голос Чайки. Он босиком подбежал к другу, валявшемуся на земле. Нечисть как будто услышала приказ и отступила, но продолжила недовольно подвывать вокруг. Чайка помог подняться Сороке, заботливо отряхнул его от пыли и за руку потащил к крыльцу, где уже стояла сердитая Альгиз. — Что вы тут устроили? Что за крики посреди ночи! — Матушка, мы бы не шумели без причины! Прошу, давай поговорим внутри, — ответил Чайка. Альгиз скользнула строгим взглядом по мальчишкам. Сорока чуть дрожал, сжимая руку её сына, и стеснялся поднять голову. Выглядел он беспомощным и напуганным. Гнев женщины быстро прошёл, и она велела им войти в дом. Шмель крутился у крыльца, чуть подвывал в унисон ветру, и всё пытался проскочить внутрь. Альгиз шикнула на него и закрыла дверь. Пёс разочарованно проскулил и отправился бродить по двору, искать для сна местечко поудобнее. Снаружи стихло, и Сорока почувствовал себя в полной безопасности. Однако не так он рассчитывал появиться в их доме, от стыда его щёки краснели. Он сидел за столом, понурив голову, как вдруг перед ним возникла кружка горячего чая из облепихи. — На вот… Согрейся, — Чайка легонько подтолкнул её ближе. Его голос вновь звучал робко, будто боялся сказать что-то плохое. Сорока молча кивнул и обхватил кружку ладонями. Приятное тепло растеклось по рукам, и дрожь слегка унялась. Он немного отхлебнул, захлюпав горячим напитком. Альгиз села на скамью напротив Сороки, глазами указала Чайке сесть рядом с ними на лавку, а потом начала: — А теперь расскажите мне, дорогие мои, что случилось. Почему вы решили всех соседей перебудить? Чайка опустил взгляд: он не знал, что именно сказать. Сорока же наоборот приободрился. — Волки! — Волки? — Альгиз недоверчиво смерила его взглядом. — Нет, не волки. Шмель бы за тебя заступился тогда. А он лишь беспомощно лаял. Она свела руки на пышной груди, выжидающе глядела то на своего сына, то на его дурного друга. — Зачем ты вообще пришёл? — Одному ночевать не хотелось… — неохотно процедил мальчишка. — А чего кричал? — Испугался… — преодолел свою гордость Сорока. — И чего? Он пожал плечами и опустил взгляд также, как и Чайка. Большего вытянуть из них лекáрка не могла. Да и глубокой ночью усталость брала своё. — Ладно, зайчишки. Не хотите говорить – не надо, — Альгиз поднялась со скамьи. — Зодчий вам свидетель. Идите лучше спать. И чтоб больше меня не будили. Мальчишки подняли головы и разом кивнули. Они поднялись на чердак, свечу Чайка не успел потушить, и она догорала на подоконнике. — Можешь ложиться, — сказал белокурый. — Я всё равно пока не собирался спать. Только… Сорока не раздумывая лёг на постеленную пушистую шкурку. Наконец его ничто не волновало, он мог спокойно отдохнуть. Но белоснежная голова нависла над ним. — Только не мог бы ты снять грязную одежду? Я своей рубахой поделюсь… Мальчишка промычал в знак согласия и стал лениво раздеваться. Чайка откопал свою чистенькую рубаху. Сорока переоделся, а потом спрятался под одеяло со шкурой, завернувшись в кокон. Чайка тихо подобрал книгу, которую читал, и сел под окном. Но перед тем, как вновь погрузиться в неё, он вдруг обратился к Сороке. — Спасибо, что не рассказал маме о тех тварях… Кокон зашевелился. Рыжая головушка высунулась, и дымчатые глазки сонно, но с любопытством, глянули на друга. — Почему ты благодаришь за такое? — Если бы мы ей рассказали, она бы поверила… Пересказала бы потом покровительнице, а она вызвала бы Охотников. А я не хочу, чтобы сюда приезжали Охотники. — За меня волнуешься? — уже бодро спросил Сорока. — Не только… — книга в руках Чайки закрылась. — Кажется, Влария хочет забрать меня в лоно обители… Я подслушал один раз ссору матушки с отцом. Мама считает, что такой исход для меня наилучший. Ибо я буду обеспечен кровом, обществом, и никто из спасителей душ на меня не позарится, — голос становился всё сбивчивей, мальчик отстранённо глянул в сторону, ногтями ковырял дощетчатый пол, но разговор продолжал. — Как только мне исполнится двенадцать, меня может забрать Влария в послушники. Но если я попадусь Охотникам на ведьм, боюсь, мне ничего не останется кроме, как уйти раньше и в Мегалонию. Я не хочу оставлять семью, не хочу оставлять тебя и других, кого знаю… — он резко оборвался, будто бы захлёбывался, и закрыл лицо руками. Из-под ладоней послышался тихий плач. Сорока опешил. Редко он заставал своего друга в слезах, и что делать, не знал. Выбравшись из кокона, он присел рядом с ним и приобнял за плечи. — Ну, и чего ты рыдаешь? — сказал он, чуть встряхнув его. — Не рассказал я, а значит никакие Охотники сюда не приедут. А с планами Вларии мы как-нибудь разберёмся, не переживай. Шмыгнув носом, Чайка вытер кулачком слёзы. Бледно-голубые глаза уставились на успокаивающего его Сороку. — А если не разберёмся?.. — он испуганно промямлил. — А ты не загадывай! Всё будет в порядке, — уверял его друг. — Сейчас лучше расслабься. Да и я у тебя давно на ночь не оставался. Сыграем во что-нибудь? — Но ты же собирался спать... — неуверенно сказал Чайка. — Уже передумал, — Сорока с теплотой улыбнулся. Мальчики разложили на полу игрушки. Деревянные драконы и кони, вырезанные из брусков волки и воины ожили в детских руках. Их личная история, известная лишь двум рассказчикам, продолжила свой ход. Разыгрывая свою драму, ребята едва сдерживали смешки и возгласы, чтобы не разбудить Альгиз. Но несмотря на погружение и то, что дракон Чайки разбушевался, Сороку всё сильнее и сильнее тянуло в сон: рыжая макушка чуть склонялась, глаза слипались. Когда Сорока задремал сидя, Чайка убрал игрушки, поднял друга и уложил его в постель и сам лёг рядом. И так они уснули, повернувшись спинами друг к другу.

***

А тем временем пока мальчишки в деревне поживали, их отцы к середине второго дня пути уже до града добрались. Они сделали всего одну короткую ночёвку в одном из соседних поселений и с первыми лучами солнца вернулись к дороге. Зелейник, привыкший ко сну подольше, задремал в трясущейся телеге и спал, пока друг охотник его не разбудил. — Просыпайся давай, — встряхнул он его одной рукой. — Всю дорогу проспал, во даёшь! Меня скучать заставил. Ну, а теперь мы на месте. Ведар потёр глаза, а потом осмотрел лес вокруг. Высокие сосны колоннами вздымались до небес, меж их стволов просачивались лучи солнца, и птичьи трели доносились отовсюду. Они проезжали самое сердце соснового бора. Ведар посмотрел вперёд и увидел высоченную бревенчатую крепость, за которой виднелась белокаменная колокольня храма Зодчего. Телега подъехала к открытым воротам Дальбора, но дорогу загораживала другая повозка, которую досматривали сторожевые. Решив, что никакой угрозы нет, сторожевые забрали пошлину и пропустили её вперёд. Когда телега Тихомира подъехала ближе, они принялись осматривать её содержимое. Чтобы скоротать время, охотник стал переговариваться с ними, обмениваясь новостями. — У нас в поселении всё потихоньку. Не то, что у вас в граде суетно, или на границе, будто на пороховой бочке живёшь. — Угу, — издал сторожевой. — Даже и рассказать толком нечего… Вот только если случай нынешний! Локоть зелейника слабо врезался в бок разболтавшегося охотника, не успел тот договорить. — А! Впрочем, неинтересно тоже. Это наше, местное. — Угу, — вновь издал сторожевой, переведя на него взгляд. — А у нас слух нехороший бродит. — Эй, ты чего? — окликнул его второй. — Это не для его ушей. — Как это не для моих?! — возмутился Тихомир. — Я как бы тоже дальборовец! Да и коль начали, так говорите. — Да ладно, пускай от нас узнает, — ответил тот, который тему начал. — В граде не видно и не слышно сына светича нашего. Уже как несколько дней. Слушки всякие ходят. Ты им не верь, слышишь? Наследничек приболел просто. Нечего панику разводить на пустом месте! — Вот как, — задумчиво проговорил охотник. — Ну что ж, учтём. Спасибо вам, молодцы. Тихомир опустил пару медяков в ладонь сторожевого и погнал Ягодку вперёд. Наконец телега въехала в град. Мостовая дорога из досок шла широко, но потом сужалась и расходилась, как речка, на несколько устьев. Повсюду стояли бревенчатые дома в несколько этажей – не такие, как в деревне. В одном таком домище жило несколько семей и все, в основном, ремесленники. Некоторые были поменьше. На первых этажах располагались лавки и мастерские. Пения птиц больше не было слышно, его перекрывал гул улиц: всеобщий галдёж, топот ног, стук молота о накалённый металл. Тихомир спрыгнул с козел и повёл Ягодку под уздцы в стойло. — Теперь нам придётся ненадолго расстаться, — сказал Ведар, спускаясь на землю. — Ты пока занимаешься своими делами, я быстро закуплюсь всем, чем нужно, и сразу обратно поедем. Договорились? — Эх-хе-хе, ты нам и шанса отдохнуть не даёшь. Но ладно, встретимся здесь же, когда колола пробьют к вечерне, — ответил охотник, выгружая мясо из телеги. Ведар забрал все свои снадобья на продажу и вышел на улицы града, влившись в общий поток людей. По краям дорожки стояли прилавки с разнообразными товарами, голоса торговцев перекрывали весь шум, созывая покупателей. Где-то неподалёку играли уличные музыканты. Звучало пение мегалонской скрипки. Зелейник вдруг почувствовал толчок со спины, но не успел обернуться, как маленькая девочка выскочила перед ним, и, залившись смехом, скрылась в толпе, а за ней побежала вереница ребятишек. Где-то позади им вслед кричала женщина: «А, ну, не бегайте по дороге! Людей посбиваете». В непривычную суету попал Ведар, но ему нравилось ощущать, как жизнь вокруг кипит. Он шёл вперёд, поглядывая на товары в лавочках. Перед ним мелькали разноцветные ткани, в стёклышках и на железе поблёскивали солнечные зайчики. Подняв голову, Ведар увидел, как вдали над всеми домами возвышались крыши бревенчатого дворца, — сердце Дальбора располагалось в самом центре града. А недалеко, вблизи торговой улицы, находилось единственное каменное здание – сам храм Зодчего, чья башня с колоколами соревновалась в высоте не только с дворцом, но и с вековыми соснами. Своим строением он напоминал цветок кувшинки: сводчатые крыши, возвышаясь, тянулись к центру, откуда устремлялась вверх шестигранная крыша башни. И без того высокий храм, находился на белокаменном возвышении. К мощным дверям из дуба вело множество ступеней. Однако те двери были закрыты для прихожан, и от этого люди беспокойно бродили вокруг. Вскоре к недоумевающим жителям вышел один из покровителей: юноша-древич, в такой же голубой рясе, как у Вларии, с распущенными волосами, с какими обычно ходили служители Зодчего. Воздав руки к небу, он грудным голосом заявил: — Верные дети Зодчего, не нужно ваших волнений! Врата в обитель закрыты по особой причине, о которой скоро будет поведано. Но Око создателя бдит за душами своих творений денно и нощно, даже без помощи храма. Если вы хотите обратиться с мольбой к нему, то дождитесь вечерней службы или помолитесь со мной прямо сейчас. Близость к обители его и сила, дарованная мне и братьям-сёстрам моим, придаст звонкости молитве нашей, — покровитель, благоговея, сложил руки и опустил их к груди. Пылкий взгляд скрыли опущенные веки, и уста зашевелились в беззвучной мольбе. Прихожане последовали его примеру, вокруг храма повисло молчание. Казалось, молящихся отделило невидимым куполом от всего града, и ничто извне не могло потревожить их. Общее благоговение передалось и торговцам поблизости. Ведар же никогда не был верен Зодчему, и представшее действие не нашло никакого отклика в нём. Зелейник лишь приклонил голову, чтобы не видеть молящихся, и быстро проскользнул в нужную ему лавочку. — Доброго дня! — поприветствовал лавочник, сразу как услышал звон дверного колокольчика. — О! Это ты, Ведар. — И вам доброго, — ответил зелейник. Помещение было небольшим, но и тесным не казалось, несмотря на изобилие товаров: на полочках выстроились в ряд снадобья и зелья, по мисочкам были разложены различные ингредиенты и минеральные камни, известные лечебными свойствами. Напротив входа за прилавком стоял сам владелец. Его преклонный возраст выдавали морщины на лице, седые косы с лентой и пепельная бородка. Однако у старика взгляд был пристальный и бойкий, который бы не пропустил мимо себя ни подделку товара, ни воришку в его лавке. Других посетителей не было, потому он мог спокойно уделить внимание старому приятелю. — Ну-с, рассказывай, что нового в твоей деревеньке? — Да ничего особенного… Кроме того, что странная хворь у нас завелась. Собственно, поэтому я приехал пораньше и здесь не задержусь. Мне нужно снадобье, насыщающее кровь. — Эвоно как, — ответил торговец. — Ну, такое вроде было. Подожди немного. Старичок удалился в соседнюю комнатушку за шторкой и стал там возиться. Ведар же ждал, поглядывая на товары, читая этикетки и барабаня пальцами по прилавку. Взгляд его скользил, пока не наткнулся на свёртки бумаги, и застыл на них. Недавнее обещание сыну всплыло в памяти. Было ли это то, что могло бы помочь им в поисках? Но тут к прилавку вернулся торговец с ящичком снадобий и взгромоздил его на стол. — Столько хватит? Ведар наскоро пересчитал бутылочки. — Вполне, но не уверен, что хватит денег. Старик в ответ махнул рукой, весело улыбнувшись. — Ай, я тебе скидку небольшую сделаю, как постоянному покупателю и поставщику. Кстати о поставках, — торговец облокотился на прилавок, тёмные глаза скользнули по зелейнику. — Ты принёс что-нибудь? — Ах, да! — произнёс зелейник. Он уже было запамятовал немного о своих зельях, настолько увлекся проблемами деревни. Он поставил свой небольшой сундучок перед торговцем и разложил на прилавке те бутылочки, что находились у него в сумке. — Превосходно-превосходно, — говорил старик, осматривая каждую. — Плата за них покрывает всю стоимость этого ящичка. Даже дороже выходит, поэтому я могу тебе ещё немного подсобить чем-нибудь. Зелейник вновь глянул в сторону свёртков. — А там у тебя, случаем, не карты? — спросил он. — Случаем, карты. Картограф один заходил и продал мне. Сюда же обычно ходят зелейники и учёные, вроде тебя, а также странники. Помимо зелий, им нужны карты, чтобы легче перемещаться из града в град. — Можно и мне одну? — Можно, — сказал торговец. — Только за неё уже придётся немного доплатить. Тоже решил в странствие пуститься, искать ингредиенты? — Можно и так сказать, — скромно ответил Ведар. Обменявшись ящиками с зельями и забрав карту, зелейник оставил на прилавке деньги и, попрощавшись с торговцем, вышел на улицу. Со своими делами он закончил, осталось дождаться охотника, чтобы отправиться домой. Ящик был убран в телегу, которая находилась под стражей в стойле. Охотник всё ещё бродил где-то по торговым улицам, и вечерня должна была быть нескоро. Ведар не мог себе найти иного занятия, кроме как снова пройтись по лавочкам и поискать друга. Людей стало намного меньше, но целая толпа окружила храм Зодчего, двери которого были всё ещё закрыты. Ведар не хотел никак связываться с верующими, старался не смотреть в их сторону и не реагировать на гул голосов. В конце концов, любопытство оказалось сильнее всяких других чувств. Зелейник приблизился к собравшимся и попытался разглядеть, что же так всех привлекло. Оказалось, храм окружили сторожевые. Видимо, и вправду дело было серьёзным. — Кто-нибудь знает, что происходит? — спросил Ведар в толпу. Но в ответ последовали лишь «нет» и «не знаем». Толком никто ничего объяснить не смог. Вместе с другими ждать, когда всё прояснится, ему не захотелось, и он вернулся на торговую улицу, где в итоге нашёл Тихомира. Охотник рассматривал тканые платки и слегка испугался подошедшего зелейника. Он легко улыбнулся, демонстрируя на руке длинный красный платок с жёлтыми узорами в виде шишек. — Как думаешь, Але понравится такой? Ведар внимательно присмотрелся, оценивая подарок, и собрался ответить, как вдруг прокаркала ворона. Зелейника будто бы обдало холодом, и губы сомкнулись. Он осторожно глянул в сторону шума. Сердце его сжалось от ужаса. У лавки напротив стоял мужчина в чёрной широкополой шляпе, из-под которой тянулась до самой поясницы толстая золотая коса. Ещё более тёмная накидка укрывала его плечи и кроваво-красные одежды, а также оберегала от колдовства своего носителя вышитыми на ней сакральными знаками. На ремне его висел длинный меч, рукоять которого украшало око Зодчего – оружие Охотников на ведьм. Ворона сидела на плече мужчины, но вдруг взмахнула крыльями, попытавшись улететь. Верёвка стянула её лапку, и тяжёлая рука в перчатке из кожи мягко прижала птицу, скользнув пальцами по серым и чёрным перьям. Заинтересовавшись, что же взволновало питомца, Охотник глянул через плечо, пронзив зелейника холодным взглядом. А тело того сковало от страха — он узнал в нём Салема. — Вед, ты чего? — охотник толкнул зелейника в плечо, но друг тут же схватил его за руку и побежал с ним по улице. Тихомир едва успел положить платок обратно. — Да что такое? — вновь спросил он. — Нам нужно срочно уходить, — тихо проговорил Ведар, стараясь как можно быстрее пробраться к стойлам. — Чего ради?.. Это из-за того человека? Ты его знаешь? — Потом… — но Ведар не закончил фразу, как раздался звон колоколов. Колокола звенели бодро, звонко, заполняя своим звоном улицы града. Для вечерни было рано, и мелодия звучала другая. Произошло что-то особое, радостное. Салем остановился и принялся успокаивать птицу, голосившую на его плече. Спешить ему было ни к чему. Оттуда, где он стоял, было хорошо видно, как медленно отворились двери храма. Из глубины обители, озарённой светом свечей, вышла череда людей. Первым вышел патрон Эфлиский, облачённый в белое с золотом одеяние, окутанный багряной мантией, и на груди его блестела брошь – Око Зодчего. Следом за ним — светич Дальбора, князь Василевс Тёмный. Невзирая на прозвище, его кожа и волосы были светлы, как солнечный день, а глаза – цвета летнего леса. Только одежда была бордовой и мех на вороте – бурый. Он величественно встал перед своим народом, внимал радостным окликам, а потом взмахом руки унял толпу. Далее воцарилась тишина. Последним вышел никому неизвестный покровитель, одетый в белое облачение с серебряной вышивкой на рукавах и груди – намного проще, чем у патрона. Его длинные волосы стекали по спине и плечам и казались намного светлее волос самого князя. Он скромно стоял позади, ощущая себя не на своём месте, но смиренно принимал взор любопытных. — Народ мой! — разразился громовой глас светича. — Жители Дальбора, братья и сёстры древичи. С тех пор, как сын мой, Финист Зоркий, не появлялся на виду, много неприятных слухов разошлось. Не смею винить! Но правда огорчила бы вас, потому она была тайной. До сего момента. Наследник Дальбора сильно пострадал во время охоты и оказался на грани жизни и смерти. Толпа разразилась испуганным перешёптыванием. Но голоса быстро стихли, стоило князю вновь поднять руку. — Да, это страшная весть. И нельзя было говорить. Но беда миновала благодаря чуду! — князь вдруг обернулся к скромному покровителю и жестом пригласил его выйти вперёд. — Прошу вас, покровитель Ксений, вам не стоит оставаться в тени. Ксений робко кивнул, но вышел навстречу дальборовцам, поравнявшись с Василевсом. — Этот человек спас жизнь моему сыну. Зодчий избрал его для совершения чуда! И с помощью его благодати исцелил смертельные раны нашего Финиста. Он пока ещё слаб, но силой Зодчего его вновь поднимут на ноги! И когда-нибудь он сможет занять моё место, поведя вас за собой. Настрой толпы от страха перешёл в ликование. Люди кричали «Слава Зодчему!», «Слава покровителю Ксению!», «Слава светичам Дальбора!». Покровитель с удивлением смотрел на людей, славящих его, и, казалось, не хотел принимать почестей. Патрон, внемлющий речи князя и крикам толпы, вдруг сам заговорил. — Цените любовь, цените заботу, дарованную вам Зодчим, создателем нашим! — от этих слов народ сразу же стих, благоговея перед патроном. — Покровитель Ксений останется при храме Дальбора, пока Финист не поправится окончательно. Но знайте, что дом его в Ирийских садах Мегалонии! Пока вы поддерживаете империю – империя поддерживает вас! Пока вы верите в Зодчего – Зодчий заботится о вас! Благоговейная тишина нарушилась общей молитвой милосердному Зодчему. Вокруг храма собрался почти весь град, только Салем Молот-Ведьм стоял в отдалении от покорённых властью всевышнего. — Что за лицемерие, — отчеканил он и, повернувшись спиной к храму, направился к воротам града, допрашивать сторожевых о зелейнике Ведаре, муже давно убитой ведьмы.