Повесть о Чайке и Сороке

Финист лежал, затаив дыхание. Сначала спокойная история вдруг заиграла иными красками, что взбодрило князя впервые за долгое время. — И что же случилось после? — сдержанно спросил он. — Уже поздно, княже, — Медок посмотрел в темень за окном. — Тебе бы спать лечь. Ночной сон больше сил придаёт. — Боюсь я, напротив, не усну. Буду мучиться, думая, что случилось с Ведаром. — А что ты предполагаешь? — Вероятно, его увезли в Дальбор, в темницу при нашей обители. — Вер-р-р-но, — промурчал бахарь. — Когда Охотники поняли, что мальчишек уже упустили, то собрались уходить с одним Ведаром. Спасители душ отловили добычу, и им незачем было задерживаться в деревне.

***

Своих пленников Охотники не жалели: их страдания начинались сразу же, как только те попадали к ним в лапы. Ведара привязали за руки к седлу, на котором восседал сам Молот-Ведьм, и, как пса на поводке, повели из деревни. Так он должен был прошагать весь путь до града. Проводить бывшего соседа осуждающими, презрительными взглядами вышла почти вся деревня. Только чета Альгиз и Тихомира не присутствовала. Покровительница Влария по своему долгу обязана была проводить неверного Зодчему, которого в тайне пыталась выручить. Единственный Грозбор, казалось, почувствовал жалость и вышел из толпы. — Обязательно ли его вести, как пса, на привязи? Я понимаю, что он колдун и заслужил наказания. Но человек слаб. Может, закинете его на одного из лосей? Да и пешком он только задержит вас. — Если тебе его так жалко, можешь пойти за ним следом, — на реплику егеря Охотники разразились хохотом. — Да и этот человек не колдун вовсе. Он обыкновенный зелейник, который, вероятно, помогал всем вам, — Салем окинул взглядом ошарашенную толпу, на его лице всплыла злорадная усмешка. — Был добр и мил, не так ли? Никогда и никого не обижал. Но его давно ждёт наказание за связь с нечестивой. Спасибо за содействие, добрые люди. После слов егеря долго стояла тишина. Никто не радовался задержанию преступника, и все молча наблюдали, как вереница лосей и людей утопала в лесной гуще.

***

— А остальное, княже, завтра, — Медок поднялся на лапы, а потом широко раскрыл свою говорливую пасть, потягиваясь. — А то и я устал. — Надеюсь и тогда твоя история займёт меня на весь день. — Не переживай, княже. Я вероятно долго ещё буду тебя навещать. Ведь у меня много чего есть, что тебе рассказать. Спрыгнув с кровати, Медок мгновенно очутился на подоконнике. Князь едва успел поймать рассказчика взглядом. — Подожди. Ты так легко можешь уйти? А вернёшься ко мне как? — Самым сложным было впервые пробраться в терем. Теперь же никаких трудностей для меня нет. Ты главное окна не закрывай, — Медок скользнул во тьму ночи, лишь слегка помахал рыжим хвостом на прощание. Утро князя, как и все предыдущие, было заурядным. Его ждали очередная перевязка, лекарства, мази. По окончанию ежедневного обряда, в опочивальню светича пришёл Трантил, чтобы наедине с ним помолиться Зодчему и попросить создателя о здравии. После они поговорили о государственных делах, и только когда покровитель Эфлиский удалился, Финисту принесли завтрак. Но и тут ему не удалось побыть в одиночестве. Невзирая на возмущения старой служанки, которая заботилась о покое своего светича, Гигель зашёл к нему, чтобы составить другу компанию во время трапезы. — Ну-с, как проходит твоё лечение? — поинтересовался Гигель. — Чудной зверёк меня весь день историями своими развлекает, — Финист хлебнул из чашки. — Уж не знаю, чего он добивается, но зато мне с ним нескучно. — А я думал – этот кот колдовать над тобой собирается. — Гигель вздохнул с разочарованием. — Он хотя бы не вредит тебе? Ты мне только скажи, я обманщика сам за шкирку… — Не стоит, Гигель, — мягко прервал его Финист. — Не спеши. Может, он решил излечить меня как-то иначе. — Ну, а если наоборот? Вы же наш светич! Избранный самим Зодчим, чтобы вести нас, дальборовцев. Если нечистые силы захотят нарушить порядок нашего княжества, то они попытаются уничтожить вас! — Не говори так громко, Гигель. Тебя услышат, — князь потёр больной висок. — Да и если бы тот чудной кот хотел убить меня, то такой долгий рассказ не начинал. Не думаю, что сейчас есть о чём переживать. — Но всё же, я прошу тебя, как друг, будь осторожнее. Финист Василевсович Зоркий ценнее всего для нашего народа. На высказанную преданность, Финист кивнул и с теплотой улыбнулся. Он осознавал, что после исчезновения Василевса Тёмного, его отца, у княжества остался только он, единственный светич. Но он и то занемог: не способен был даже подняться с постели. Что уж говорить об управлении. Если сам пропадёт, то осиротевший Дальбор заберёт ближайший ему по крови князь. При других обстоятельствах, его владения и вовсе могли растерзать на кусочки. Но став частью империи, княжество было под защитой Мегалонии, которая не допустила бы подобных беспорядков. Однако ближайшие его родственники были и язычниками, и те явно были бы не прочь завладеть княжеством в сердце леса, что привело бы к кровопролитию на его землях. Вот чего боялся Финист. И вот в чём сейчас проявлялась его главная ценность. Улыбка задержалась на лице ненадолго, вновь сменившись сонливой тоской. Когда Финист закончил трапезничать, Гигель собрался оставить его, наконец, в уединении. Его ждало много работы, поэтому больше не мог задерживаться. Но перед тем как направиться к выходу, Гигель собрал всю посуду и забрал поднос, на котором всё разместил. — Тебе незачем убирать, есть же слуги, — возразил Финист. — Мне нетрудно. Да и забота о раненом друге – дело чести, — довольно просто, но одновременно и гордо ответил Гигель, и уже потом направился к выходу. — Я сам отнесу служанкам, пускай к тебе не ходят и не беспокоят, — он скрылся за дверьми. И вот юноша вновь остался наедине с собой. Веки тяжело опустились, Финист расслабился на подушке, подпитываясь долгожданным одиночеством. — То есть к тебе пока ходить не станут? — донёсся знакомый голос с подоконника. Дремота была вынуждена отступить. Когда глаза Финиста раскрылись, кошачьи лапки уже ступили на мягкую постель, и Медок нарисовался прямо перед ним. — Рад ли ты мне, княже? — Конечно, рад, — ответил он искренне. — Как раз вздремнуть собирался, а под твою сказку это выйдет лучше. Но очевидную насмешку бахарь встретил шипением, что только больше Финиста позабавило. Однако злить кота-рассказчика в его планы не входило, потому он в ожидании истории сложил руки на животе. — Рассказывай уж давай, пока я и правда не уснул. — Своими шутками ты ходишь по краю моей доброты, княже. Но продолжить я, благо, ещё готов.

***

Вернёмся вновь в глубины леса, над которым уже взошло солнце. Пробиться лучам мешало множество пушистых ветвей, и потому света в чащобах было мало. Деревья росли тесно к друг дружке, их стволы поросли лишайником. Всё будто бы застилала зелёная пелена. Укрытая травой земля то возвышалась, превращаясь в холмы, то низко опускалась, переходя в овраги. В одном из оврагов находилось небольшое углубление, в котором можно было укрыться. Туда и привёл мальчишек тропарь, дабы беглецы отдохнули. Да и дальше духу путь был закрыт: начинались владения чужого леса. Перед рассветом дух исчез, а оба ребёнка задремали, прижавшись друг к дружке для тепла. Я караулил их сон, наблюдая, как постепенно мир приобретает свои дневные краски. И только в полдень дети стали просыпаться. Первым поднялся Сорока и начал разминать затёкшие конечности, Чайка же съёжился в своём плаще – хотя, как по мне, холодно не было. Выглядели они скверно… Подумав, что им бы не помешало подкрепиться, я подтолкнул сумку к ногам Сороки. Тот лишь кинул на неё мрачный взгляд, который почти сразу перевёл в сторону зарослей, и прижал колени к себе. — Я передумал, — пробубнил он. — Мы пойдём спасать папу. — Это невозможно! — я опёрся лапами на его ногу и заглянул в дымчатые глаза. — Его, как бы, Охотники похитили – спасители душ! А значит, его увели в храм при граде, и ты туда пробраться не сможешь. Только самого себя им сдашь. — Так ты же чародей! — возмутился мальчишка. — Вот и сделай так, чтобы нас не схватили. — Не так-то и легко это! Одно дело, когда один человек, ну или трое… Но если больше, то моих чар не хватит. — Да ты просто трус! — Сорока стряхнул меня с ноги. — Только и умеешь болтать да сбегать! Брошенные им слова сильно задели меня, и я зашипел, вздыбив шерсть. — Мальчишка, ты очень сильно ошибаешься! Но тут комочек рядом с нами зашевелился. Чайка поднялся на колени, вцепился в края плаща, чтобы он с него не спал. Он сильно щурился, когда смотрел на нас, и вдруг подал совсем робкий голосок. — Не ругайтесь, пожалуйста… Иначе вы доведёте всё до беды. Ещё одной… Его слова прошлись морозом по коже и остудили наш пыл. Мне пришлось вылизать свою шёрстку, чтобы привести её в порядок, а надутый Сорока забился в угол. Всё уладив, Чайка облокотился спиной на стену из чернозёма, зажмурился и стал тереть глаза. Я сперва подумал, что он опять плачет. Но приблизившись к его лицу, я не заметил слёз. — Что с тобой, Чайка? — Да так… Просто глаза побаливают… — Это из-за света? Кошмар! — я засуетился. — О глазах-то мы не подумали! Как ты передвигаться будешь? Насколько сильно болят? Нужно придумать, чем их завязать… Раздался треск рвущейся ткани. Сорока отрывал кусок от своей рубахи. — Не надо, Дар… — неловко промямлил Чайка, по звуку поняв, что его друг уже сделал. — Тебе глаза закрыть чем-то надо … — рывком он полностью оторвал длинный кусок ткани, сделав края рубахи неровными, одну часть выше другой. — А я могу походить и в равной рубахе. Мальчишка подполз к своему другу. Запустив грубые руки под его белые кудри, он обмотал получившийся лоскуток вокруг его головы и завязал на затылке узел. — Теперь намного лучше? — спросил он. Чайка кивнул, на что Сорока ответил доброй улыбкой. Меня порадовало, что, невзирая на недавнюю ссору со мной, мальчишка быстро успокоился и позаботился о друге. А значит, я мог продолжить с ним беседу. — Повторюсь, в град нам никак нельзя. И в деревни заходить, кстати, тоже, — заметил я. — Ведьмоловы будут рыскать по всем окрестностям Дальбора. А вы довольно сильно выделяетесь, так что вас тяжело не заметить. — И что же нам тогда делать? — спросил Сорока. — Будем пробираться до соседнего княжества через лес, избегая поселений. Вероятно, предстоит идти в Дремлен, как сказала твоя матушка, — обратился я к Чайке. — Там мы, вероятно, сможем найти помощь. — Она сказала нам направляться к болотам , — поправил меня белокурый. — Знаю, туда мы тоже попробуем заглянуть. Как я слышал, там живут одни ведьмы, да колдуньи. Однако пока доберёшься, обе ноги сломишь, да и нас, мужчин, у них не жалуют. — Нас? — Сорока удивлённо поднял брови. — Так ты же кот. — Не задавай лишних вопросов. Лучше достань карту и посмотри, как примерно нам добраться до границ Дремлена. — Почему именно туда? — вновь спросил Сорока. — Сейчас расскажу. А вы пока подкрепитесь, — я вновь подтолкнул к ним сумку. Открыв её, они нашли немного хлеба из каштановой муки, несколько яблок и свёрток сырокопчёного мяса, а также две фляги с водой. Видно было, что Альгиз собирала всё второпях. Еды могло хватить на пару дней, или больше, если голодать. Мальчишки взяли себе по фрукту. — Дремлен, — начал я, — как и Дальбор, раньше был частью одного княжества – самого могущественного в наших землях. Его владения распространялись от древесных пределов до темных чащоб Лесоморья. Властелины и духи покровительствовали жителям его земель, и даже оборотни были с ними в содружестве до прихода детей Зодчего. И всё было под мудрым присмотром единственного князя. Век его уже заканчивался, но он успел оставить троих детей. Старшая дочь, Дивнобóра, славилась острым умом и языком. Средний сын, Всéвлад, был горд и горяч нравом, уважение отца он завоевал кровью врагов. И младший сын, названный уже на Мегалонский манер, Василéвсом, был, как лис, тих и хитёр. Отец надеялся, что кровные узы его детей и единая вера не дадут княжеству расколоться. Но после внезапной кончины государя, до тех пор скрываемый разлад в семье показал себя. Дивнобора не принимала Зодчего и вмешательство Мегалонов. Она заняла самые труднодоступные земли и при помощи силы лесов обрела независимость. Всевлад жаждал единой власти и не хотел допускать к управлению младшего брата, но тот попросил империю разрешить конфликт. Мегалоны допустили разделение оставшегося княжества на Предлесье и Дальбор. Так оба брата стали князьями, но всё ещё являлись частью единого целого – Мегалонской империи. Мальчишки с интересом слушали мой рассказ, стараясь как можно тише грызть яблоки. — Как вы поняли, — продолжал я, — Дремлен сохранил в себе волшебство. Сколько же ведьм и ведьмаков, колдунов и колдуний сбегают от тирании спасителей душ туда! Представляете их количество? Наверняка кто-то из них захочет нам помочь. — Помочь найти маму и спасти папу? — переспросил Сорока, в его взгляде я вновь почувствовал недоверие. Я кивнул. — Поэтому нечего нам задерживаться. Но перед тем как продолжать свой путь, нужно было задобрить хозяина леса, чьи границы мы собирались пересечь. Ведь мальчишки покидали родную землю и вступали на чужую, где водились другие духи, правил другой леший. Мы покрошили ломти хлеба, и когда несколько воробьёв спустилось склевать подношение, отправились дальше. По картам нужно было держаться северо-востока, чтобы добраться до границ Дремлена. Солнца было не разглядеть из-за плотной зелёной завесы. Пришлось мне взобраться по деревьям на самую верхушку, чтобы увидеть светило и горизонт, утопающий в океане зелени. Зная направление, мы шли от ствола к стволу. Лес коварен. Идти напрямик через него, как бродить с закрытыми глазами. Он собьёт с толку, запутает, никак не позволит идти по прямой. Потому доверять своему чутью – ненадёжно, но неподвижные деревья могут помочь направление не потерять. Как и ночью, мальчишки шли, взявшись за руки. Только на этот раз Сорока вёл Чайку за собой, а тот аккуратно ступал, боясь споткнуться о корень или камень, что весьма сильно нас задерживало… По пути мы натыкались на следы зверей. Приходилось быть начеку, дабы не столкнуться с ними. Страшно было не только из-за хищников, волков или рысей, – диких лосей или кабанов также стоило опасаться. Часто пролетали и, скрывшись в листве, запевали птицы. Непуганые белки глазели на мальчишек. Внезапно Чайка встал, как вкопанный. Он попросил немного свернуть с дороги и подождать. Когда мы скрылись за валежником, на то место, где мы совсем недавно стояли, вышел крупный лось. Рога у него были, как две громадные, зубчатые лопаты, на которых бы мальчишки поместились вдвоём. Склонив голову, он срывал траву и, никуда не спеша, шёл своей дорогой. Он нас то ли не замечал, то ли просто не боялся. Спустя время, лось скрылся за деревьями. Мы продолжили идти. Когда наступили сумерки, мы нашли место для ночлега. Сорока собрал костерок. Чайка, наконец, снял с себя повязку и взглянул на вечерний лес. Он был в сильном замешательстве. Незнакомые дубы и клёны, неизведанная местность вызывала в нём страх. Сорока наоборот держался очень уверенно. Поужинав хлебом и мясом, мы стали думать, как и где безопаснее всего выспаться. Я сразу забрался на ветку дерева и развалился там. Следом за мной забрался и рыжий мальчишка. Но как бы он ни старался на дереве устроиться, все равно едва не падал. Ночёвка на земле показалась ему удобнее. Чайка даже не стал пытаться взобраться: он остался внизу, высекал искру огнивом, чтобы развести огонь. — И как долго нам ещё добираться? — спросил Сорока. — С нашей скоростью — неделю. Может, чуть больше. — ответил я. Он устало посмотрел на пляшущий огонёк, а потом тяжело вздохнул грудью. — Слишком долго… Когда мы доберёмся, то можем опоздать. Что Охотники могут сделать с моим отцом? Мне было тяжело ответить на этот вопрос. Я вспоминал чужие рассказы о том, как спасители душ пытали своих заключённых, чтобы те предали других отступников. Или как держали их в заточении, заставляя терпеть унижения, пока они не отрекутся от Властелинов и не примут истинного создателя. А если ничего не могло их заставить, то обрекали на смерть. Ничего из перечисленного мальчишке я говорить не хотел и просто покачал головой. Чайка будто не свой сидел в стороне от нас, омрачённый своими же мыслями. Но скоро его веки начали слипаться, и ребёнок прилёг на бок. Дремота постепенно поглотила его. — Совсем вымотался… — сказал я. — Пускай отдохнёт. Ты тогда, Сорока, побудешь на стрёме, — сладко зевнув, я свесил лапы. — А сам-то дрыхнуть лёг... Ничего, разбужу посреди ночи, — пробубнил он себе под нос. Стоять на стрёме было скучно. Где-то редко пролетала ночная птица, пищала спасающаяся от совы мышь. Иногда поднимался ветер, легким касанием шуршал листвой и поднимал язычки огня. Вокруг была сплошная тьма. Сорока слушал треск костра. Мальчишку тянуло в сон, но он стойко боролся с желанием заснуть. Пламя чарующе плясало на угольках, расслабляя его сознание. Теплота окутывала, отгоняя ночную прохладу. Огонь согревал, оберегал, отпугивал зверей и злых духов. Сон вновь наступал. Рыжая макушка слегка покачнулась, резко поднялась и тряхнула волосами. Бодрость опять вернулась, но ненадолго, и цепочка повторялась снова и снова, пока сил сопротивляться не осталось. Хрустнула ветка. Сорока раскрыл глаза. Костерок потухал, и тьма вокруг сгустилась. Казалось, он уснул всего на мгновение. Рядом посапывал белокурый, я тоже не просыпался. Мы ещё спали, пока кто-то громко чавкал. Посмотрев около себя, Сорока не заметил сумки. Не понимая, куда она могла пропасть, он подкинул хвороста. Огонь разгорелся и в его свете проявились очертания высокого, мохнатого зверя. «Медведь…» – испугался Сорока и осторожно толкнул Чайку. — Что случилось? — прошептал белокурый. Но не успел он до конца проснуться, как понял: что-то неладное. Проморгавшись, он стал вглядываться в тёмную громадину. — Ты только не шевелись… — тихо сказал Чайка, — и не кричи… Сорока и так был, как истукан. Его взгляд покосился на ещё горящий костёр, единственное оружие, что у них было. Чайка поймал его взгляд. — Даже не думай. Но мальчишка не стал слушать. Он подобрал лежащую палку, поднёс её к пламени и… Не успел её поджечь, как я спрыгнул с дерева и стрелой пустился к наглой бурой морде. Моя шерсть вздыбилась, хвост стал трубой, и я зашипел, как гадюка. Медведь шарахнулся назад. Я подскочил к нему, вновь пригрозил шипением, и он бросился бежать. — Беги-беги, косолапый! И чтоб я тебя поблизости не видел! — я гордо крикнул вслед медведю. Взяв украденную сумку в зубы, я торжественно дотащил её до ребят. — Лучше следи за своими вещами, мальчишка. — Почему ты не прогнал его сразу?! — возмутился Сорока. — Как почему? Я спал. А вот ты почему не защитил своё добро? Повезло нам, что этот мишка просто любопытным оказался. — Да, я… уснул случайно. Но ненадолго! — Разбудил бы меня тогда, попросил бы сменить. Ты лучше проверь, всё ли на месте? Сорока залез в сумку. Копошился в ней он долго, а мы с Чайкой тянули шею, чтобы подсмотреть. — Еды почти нет… Он всё съел, особенно мясо… — Ну, это было ожидаемо, — сказал я. Мальчишка вдруг охнул. По мне пробежали мурашки. С побледневшим лицом, будто приговорённый к смерти, Сорока вытащил обглоданную карту. — Что… что делать теперь? — с большой надеждой он посмотрел на меня. Я не был картографом, с бумагой вообще не знал, как работать. Что делать теперь… это был хороший вопрос и для меня. — Ну… Мы примерно знаем, в какую сторону идти, — робко проговорил Чайка. Наши взгляды с Сорокой переместились на белокурого. А ведь он был прав. — Верно, Чаечка! Мы всё ещё можем придерживаться северо-востока. — Но этого мало, — возразил рыжий. — А что если придётся сойти с пути? А если пройдём мимо? А куда потом сворачивать… — По ходу разберёмся. Сейчас радуйтесь, что вас не съели. И попытайтесь вновь уснуть. На этот раз я посторожу вас. И благодаря мне мы спокойно дождались утра. Чайка вновь завязал себе глаза и укрылся плащом. Завтрак мы решили отложить, ведь еду нужно было поберечь: её и так осталось на один зуб. Мы пробрались сквозь густую чащу. По пути искали какую-нибудь пищу: грибы или ягоды. Сорока легко отличал, что было ядовитым, а что – съедобным, так как его этому обучил отец-зелейник. Сбиваться с дороги было нельзя, а на глаза попадалось съестного немного. Но всё равно теперь было хоть что-то пожарить на огне. В следующую ночь (да и в дальнейшие) сторожил только я. Перекусили мы жаренными на палке грибами и корнями лопухов. — А почему ты не охотишься? — спросил меня Сорока. — Я берег силы для того, чтобы ваш сон стеречь всю ночь. Вот почему! Да и вы не станете есть то, что поймаю я. — Почему же? — полюбопытствовал Чайка. — Ну, наверно, потому, что этого окажется для вас слишком мало. Коты не ловят зайцев, а вам вряд ли придётся по душе полёвка. — Так лови для себя, — выдал мальчишка. — Мы не возражаем. — Учту. Но сегодня мне хотелось поесть грибов. — Что-то я не припомню, чтобы коты ели грибы, — рыжая заноза недоверчиво прищурилась. — Подожди! Так ты не умеешь охотиться? Рыжий мне нравился всё меньше и меньше. — Умею! Что за глупости? Но это сложно. А грибы бахари тоже едят. Будешь теперь знать. — Медок прав. Охота – очень тяжёлый промысел. Даже с луком и ловушками поймать что-то не всегда получается. А когда ты охотишься одними когтями, да клыками, это ещё сложнее, — вразумил рыжего Чаечка. После скудной трапезы, мальчишки стали готовиться ко сну и прижались спинами к шершавому, будто исполосованному шрамами, стволу. Вновь опустилась ночь. Но меня вдруг охватила тревога. Было очень странно, словно вся округа уснула, почти стала безжизненной. Ночью некоторые звери только просыпаются. А сейчас даже филин не ухал. Я посмотрел на ребят. У тех уже не было ни сна в глазу, и выглядели они встревоженно. — Как-то зябко… — пробормотал Сорока. — Даже костёр перестал греть. — Кто-то приближается… — испуганно сказал Чайка. — Кто же? Дух какой-то? — Сорока прижался к другу поближе, чтобы лучше его услышать. Чайка не ответил, лишь продолжил: — Кто-то очень несчастный, очень жестокий… — мальчик съёжился. — Полный злобы. Огонь задрожал, будто бы сам содрогался от ужаса. Казалось, один сильный порыв ветра – и он потухнет. Тогда мы останемся совсем без защиты. По моему указу Сорока очертил нас и костёр веткой, заговором попросил Землю о защите. Чайка же словно остолбенел, его трясло, как листочек на ветру. — Кто приближается? Почему нам что-то угрожает? Разве хозяин леса не принял нас за гостей? — сыпал вопросами Сорока, но я и сам правильного ответа не знал. Мы могли лешего разозлить ненароком, однако ничего плохого не делали. Могла сюда забрести и нечисть, которая нередко скрывалась в лесу. Но самое страшное: мы могли столкнуться с чудовищем… Чайка закрыл голову руками. — Он уже здесь. Языки пламени всколыхнулись. Приблизившись к костерку, я постарался рассмотреть то, что всех так напугало. И знаешь, княже, я порой жалею, что могу незримое видеть. Поначалу мне казалось, что одна из сосен ожила и пошла вразвалку. Но когда она приблизилась и опустила голову, я увидел, что ветки – не ветки, а острые, облезшие рога. На нас глядел крупный, больной зверь, с чьего черепа была содрана плоть. Его чёрный, косматый мех облипал тело мхом, был слипшийся от застывшей крови. Длинные, костлявые, будто старческие руки опускались до самых пят чудовища. Шаг был широкий, но совсем беззвучный, ни одна ветка не треснула под истёртой стопой, ни одного дерева чудище не потревожило. Сгорбившись, оно шло прямиком к нашему костру. У меня пропал дар речи. Нас нашёл заблудший. — Да кого вы увидели?! — возмутился Сорока. — Я ничего не вижу! — И лучше тебе этого не видеть, — я повернулся к мальчишке. — К нам идёт заблудший. Чудовище… Мои слова словно ударили молнией мальчишек. Сорока опустил голову, пытаясь собраться с мыслями. — Медок, что нам делать? — обратился он ко мне. — Он же нас сожрёт… Придумать план спасения было непросто. Чудовище – сильнее и опаснее нечисти. Его не изгнать, и не так просто убить. Я вдруг услышал голос Чайки, шепчущий: «Уходи-уходи-уходи». Он дрожал, согнувшись и держась за голову, словно она у него вот-вот разорвётся. Тьма сгустилась, огонь ослабевал, склонялся всё ниже к земле и дрожал. Подняв глаза, я увидел, как когтистая, с обвисшей серой кожей ладонь тянулась к нашему защитному кругу, и зашипел от испуга. Чайка истошно закричал: — Уходи! Уходи! Уходи! Огонь почти потух. Сорока поджёг о него палку и поднял над собой, чтобы встретить нечто зловещее. Как вдруг Чайка вскочил на ноги, сорвал с себя плащ. Белоснежная кожа загорелась мягким, прохладным светом, озарив руку, раскрывшуюся, как пасть зверя, полную истёртых зубов-ножей. — Я сказал, убирайся! Прочь! Прочь! Чудовище отпрянуло, его руку словно ошпарило. Пустые глазницы посмотрели на светившегося ребёнка, а потом на конечность, обожжённую холодным светом. Заблудший неуклюже повернулся и без колебаний ушёл в чащу. Костёр разгорелся как прежде, и кожа Чайки, казалось, вновь погасла. Мы сидели вокруг костра, затаившись, прислушиваясь к малейшему шороху. В траве закопошились мыши. Раздалась ночная трель соловья. Жизнь вновь вернулась к месту нашего привала. — Так что это было? — спросил меня Чайка. — Кто вообще такие – чудовища? — Это бывшие звери, люди… Любое существо, чья душа ушла во мрак настолько глубоко, что тело обезобразилось. Чудовища наполнены лишь ненавистью, из которой они черпают силу и используют её лишь для того, чтобы пожирать всё живое, — меня всё ещё немного трясло. — А это был, вероятно, когда-то заплутавший охотник… — Как же так? — удивился Чайка. — Для нас, древичей, лес, как для рыб река! Всегда можно найти какую-нибудь деревушку, выйти к тропе или реке. — Однако этот человек мог чем-то не угодить лесу, и потому он его не выпустил. И он скитался, пока не превратился в такое чудовище… Не знал, что тут такие водятся. Обычно лешие изгоняют их в самую глушь, чтобы животинку не пугали. Коль так, будем выбирать место для ночлега ближе к речкам или дорогам. Лучше к речкам. — Чайка, — Сорока поднял глаза на белокурого. — А как ты смог его прогнать-то? Как ты так загорелся? Белокурый пожал плечами. — Сам не знаю… Я просто вспомнил, как меня войки слушались. Вот я и решил рискнуть. И всё само как-то вышло. — Во даёшь! Это было очень смело, — Сорока одарил друга улыбкой, отчего тот смущенно отвернулся. — Да не скромничай ты! Правда, ты храбрый. Я не ожидал. Кстати, — обратился он уже ко мне. — Разу уж у него тело, почему вы все его видели, а я – нет? — Некоторые чудовища скрываются, чтобы напасть исподтишка, — ответил я. — И их не заметить невооружённым глазом. Это могут сделать лишь зоркие охотники и опытные волшебники. — Это нечестно! Я ведь колдун, волшебник, а ничего не заметил! — Ты ещё совсем юный, с практикой зрение обострится. При помощи беседы мы успокоились. Мальчишки вновь легли вздремнуть, а я слушал пение ночных птиц и ждал рассвет. На утро сил на оставшийся день у меня не осталось, поэтому Чайка нёс меня на руках. Они у него оказались прохладными, но находиться в их объятиях было очень приятно. Доброта, которую я нутром чувствовал, окутывала и дарила спокойствие, как будто бы холодный свет звезды берёг меня. И я хорошо отдыхал. Так мы вышли к речушке, которая бежала между зелёными берегами и омывала торчащие из её потока камни. Вода казалась чистой, свежей и была такой прозрачной, что виднелось голубое дно, усыпанное галькой. Почти у поверхности плескалась рыба. Наши животы аж заурчали. — Там рыба! — Сорока радостно захлопал. — Мы сможем нормально поесть! — Сейчас ты её распугаешь своими воплями, и поесть не получится, — ответил я. Речка была не самым лучшим знаком. Древичи, хоть и жили в лесу, селились неподалёку от водоёмов. Однако, после пережитого, и в чаще ночевать не хотелось. К счастью, вокруг не было заметно следов человека, а это означало, что деревни, вероятно, не было поблизости. Мы решили устроить привал на берегу. Мальчишки наполнили свои опустошённые фляги. Но пить воду пока было нельзя. Котелка для кипячения у нас не было, и мы воспользовались хитростью. Мы вновь разожгли костёр, взяли несколько галек и дали им высохнуть, после чего кинули в огонь. Камни должны были хорошенько нагреться. Пока мы ждали, Сорока выточил ножиком что-то вроде гарпуна из найденной палки. Задрав штанины до колен, он зашёл в воду порыбачить. Но рыба каждый раз ускользала от его удара. Хорошо, что Чайка завязал себе глаза. Мне вот жалко было на мальчишку смотреть. — Ты аккуратнее! — я крикнул ему. — А то одежду придётся сушить. — Лучше бы помог мне! Иль боишься шерсть намочить? — Да, боюсь. Вы то одежду, если намочите, поменять можете. А мне придётся мёрзнуть, пока не высохну. — Было бы нам ещё на что менять! — Смотри! Подплывает! Сорока глянул вниз. Бесстрашная рыбина плавала совсем близко. Мальчишка замер, как хищник, наблюдал за жертвой, которая кружила у его ног. И когда она решила попробовать его кожу, Сорока ударил колышком. Рыбы и след простыл, а наконечник палки застрял в камнях. Мальчишка потерял равновесие и чуть не упал в воду, но повис, держась за оружие. Он был близок к краху, а я тактично сдержал смешок. Посчитав, что рыбной ловли на сегодня хватит, сердитый Сорока вернулся на берег. С помощью этого же кола мы вытащили раскалённые камни и закатили их в наши фляги. Как только они попали в воду, та зашипела, и вскоре начала кипеть. Так мы смогли хотя бы напиться. Опустилась ночь. Уже которые сутки мы не видели луны, только кусочки звёздного неба сквозь кроны деревьев, и то, когда не было облаков. На этот раз нашим укрытием послужил старый дуб, чьи пышные ветви низко опускались и укрывали нас куполом. Дым от горящего костра окутывал его ветви. Неподалёку лежал на камне трутовик, сорванный по пути, и медленно тлел, отпугивая надоедливых насекомых, которыми река прям кишела. Я снова был на стрёме. Редкие отражения звёзд играли на поверхности журчащей реки. Тихо шелестела листва, будто бы деревья шептались, боясь разбудить бедных детей. Сорока спал, как убитый, а Чайка, на этот раз, почему-то не сопел. Когда я услышал шорох, то понял, что белокурый просто не засыпал. — Ты куда это? — Да так… — промямлил он. — Хочется тоже попробовать что-то поймать. — Так ты к речке? — его я останавливать не стал, но предупредил. — По ночам духи бодрее становятся. Тебя, конечно, нечисть обходит стороной, но будь осторожнее. Чайка кивнул, приподнимая ветви, и вышел из убежища. Спустившись к реке, он также, как и Сорока, закатал штаны и взял колышек. Без света огня, в темноте ночи от его кожи и даже волос лился холодный свет. Когда Чайка погрузился в речку по колена, вода засверкала, словно самоцвет в солнечных лучах. Рыба сонно проплывала мимо, не беспокоясь из-за человека. Даже наоборот, некоторых привлекало исходящее от него сияние, и те приближались к необычному созданию. Белокурый окинул взглядом собравшихся вокруг рыб, чья чешуя заблестела в его свете. На выпад оружием ему было решиться тяжело. — Простите... — Чайка пронзил рыбью голову остриём. Вся чешуйчатая орда исчезла в одно мгновение, в прозрачной воде расплылось кровавое облако. Чайка поднял добычу и вернулся под ветви дуба. — Какой ты молодец, Чайка! — похвалил его я. — Наконец-то, мы поедим. Эй, рыжий, — я постучал лапой по щеке мальчишки, — просыпайся давай, а то голодным останешься. Сорока сразу же вскочил. От сна на земле его волосы взлохматились, в них увязло несколько листочков. Его сильно удивил ночной улов. — То есть ты просто взял и поймал рыбёшку? — Сорока усмехнулся, не без зависти. — Везёт же. — Нужно правильно прицелиться и неожиданно нанести удар, — белокурый с сочувствием глянул на мёртвое животное. — Просто так даже рыба не дастся, она хочет жить… — Мы тоже хотим жить, а для этого нам нужно что-то есть, — я попытался успокоить его. — Такова природа. Так что не переживай и насладись едой. — Позволь мне её выпотрошить, — предложил Сорока. Чайка отдал ему добычу, и мальчишка принялся за дело своим ножиком. Он отрезал рыбе голову и достал все органы из брюха. Как по мне, потроха были весьма вкусными, но ребята предпочли зажарить саму плоть над костром. Сорока насадил рыбу на кол и держал её над огнём, пока чешуя не засохла и мясо не покрылось золотой корочкой. Наконец, мы набили свои животы и приобрели силы для дальнейшего путешествия.