Повесть о Чайке и Сороке

И вновь переместим свой взор на священную обитель Зодчего. Стены из безупречно белого камня отражали солнечные лучи, возвышая храм над градом светлым знаменем духовности и великолепия. Происходящие внутри них таинства бережно хранились, голоса молящихся не выходили наружу, а звуки неспокойного града не мешали чистоте песнопения. Лишь колокольный звон громыхал в час, когда начиналась служба. Люди потоком стекались на каменные ступени, поднимались ко входу обители процессией, поражающей своим разнообразием: здесь были и простые слуги, и торговцы, и лекари, мастера-ремесленники и их подмастерья. Только приближённые ко двору князя люди собирались немного раньше и занимали места на балконах. Но даже так получалось, что люди от мала до велика объединились под сводчатыми, расписными потолками для воздания общей молитвы к своему создателю. Такое не могло не впечатлить скромного покровителя Ксения, который привык к строгим порядкам иерархии. В Мегалонии каждое сословие собиралось отдельно, и приход в не свой час подвергался осуждению или влек за собой наказание, если простой прихожанин смел потревожить своим присутствием знать. Не соблюдение такого закона здесь и простота дальборовцев, которая позволяла всем людям стать одним целым в момент службы, поражали, но радовали покровителя. Удивило его и то, что некоторые лавчонки оставались открыты, и слишком занятые ремесленники продолжали трудиться и не шли на службу, хотя колокола уже отзвенели. В Дальборе не было жёстких правил. Желание смягчить их на просторах Мегалонии появилось у Ксения давно, однако много сторонников он не нашёл, а в одиночку изменить что-либо было невозможно. Хотя бы в Дальборе его желание исполнилось, и за его воплощением он наблюдал, как за сном. Для местных покровителей то, что вызывало восторг у приезжего, являлось простой обыденностью. Был конец лета, воздух полнился жаром, но он не проникал за каменные стены, где сохранилась приятная прохлада. Искажённый витражами свет усеял плиты пола пёстрыми, неосязаемыми узорами, а росписи доисторических сюжетов укрывали куполом прихожан. Над их головами замерли существа фантастических форм и люди, одолевшие этих монстров; испытывающие нужду рабы Властелинов протягивали руки к дающим спасение мегалонам. На пути к алтарю стояли мраморные скульптуры, в чьих ладонях лежали полные дарованного огня чаши. По залу храма тянулся тёрпкий, сладковатый запах благовоний. Младшие покровители с безмолвной молитвой на устах бродили, покачивая сосудами на цепях, от которых тянулась белая пелена дыма. Вдохнувшие его чувствовали, как расслаблялось тело и разум от довольства ароматом, отпугивающим всякую нечисть и нежить. В конце зала, над алтарём, склонилась самая драгоценная фигура. Великая дева из тёмного мрамора лежала на коленях, согнув перед собой руки в недвижимо струящихся рукавах. Каменное платье обтягивало её величественный стан, образовывало складки и расстилалось у холодных ног. Размашистые врановые крылья отбрасывали тень на ступени, ведущие к алтарю, и их ребристые перья из чистого обсидиана блестели глянцем. Она выглядела не как творение человека, но как создание самого Зодчего – живой гигант, на века застывший в мраморе. Это высшая похвала мастеру, сотворившему её. Великая дева выглядела так правдоподобно, что вызывала не только восхищение, но и суеверный страх, и среди прихожан зародилась легенда: когда заканчивался день, но ещё не наступала ночь, когда небо украшал закат, льющаяся, как слёзы, вода из её глаз в ладони превращалась в кровь. Но это не было правдой. И люди образованные, и сами покровители знали, что это было иллюзией, созданной красным стеклом в окнах с западной стороны, напротив статуи. Признаюсь честно, княже, я не в восторге от новой веры, но я могу позавидовать моим братьям-котам, обитающим среди такой красоты. Я, может, и сам бы там пожил. Но вернёмся к покровителю, который вышел в зал, полный людей. В его руках книжный переплёт Верховного Свода сверкал Оком из белого золота. Ксений хотел было поместить священную книгу на кафедру, но та уже была занята свернувшейся в клубок белой кошечкой. Только этим созданиям и покровителям позволялось прикасаться к кафедре для проповеди. Покровителям – потому, что это была их обязанность, а кошкам – потому, что им попросту невозможно что-либо запретить. Ксений погрузил ладонь в шёрстку, провел пальцами по ворсинкам, почесал мягкий живот. Пробуждённое лаской животное дёрнуло ушком и потянулось, выпустив из сахарных лапок острые когти. Прижав к груди Свод, Ксений загрёб одной рукой недовольно мяукнувшую кошку и поставил её на пол. Когда уже никто не мешал, он положил книгу, щёлкнув огнивом, зажёг свечи и открыл разворот с молитвой. Но перед началом он вновь окинул взглядом людей. Ему было не привыкать ко взору сотни, а то и тысячи глаз. Изваяние Великой девы, готовой в любой момент укрыть его массивными крыльями, даровала спокойствие и полное чувство уверенности. Люди его будут слушать, идеи Свода пойдут из его сердца искренней песней, и он не запнётся. Высокие двери начали закрываться, полоска света с улицы становилась тоньше. Пора было начинать. В последний момент забежал опоздавший прихожанин. Уважительно сняв на входе чёрную шляпу с широкими полами, он прислонил её к багровой груди. По золотой косе и одежде егеря Ксений узнал в нём Салема. Молот-Ведьм прошёл через расступившуюся перед ним толпу к своим людям, которые уже ждали начало песнопений. До этого покровитель их даже не замечал: они слились с остальными, также, как и другие, благоговели перед властью Зодчего. Не увидь их Ксений в другом облике в казармах, то не смел бы и подумать, что они способны на лютую жестокость. — Брат Ксений, — неуверенным шёпотом обратился к нему юноша в небесно-голубой рясе. — Время. Взгляд Ксения переместился со спасителей душ на страницы Верховного Свода. В том, что он сам задержался, ничего плохого не было. Стыдиться себе он не позволил, так как его ждало более важное дело. Сосредоточившись на аромате благовоний, Ксений сложил руки перед опустившимися веками. Все вокруг повторили за ним жест. Его губы раскрылись, и из груди полилось чарующее пение. Хор голосов юношей и девушек подхватил строки молитвы. Каменные стены вторили эхом. Храм наполнился возвышенной песней, словно он ей сам дышал. Молящиеся не сводили глаз с покровителей, заворожённые – едва дышали. И хотя звучали слова мегалонского языка, никому это не мешало ими наслаждаться. Напротив, у простых жителей града билось сердце чаще от восхищения чем-то притягательно таинственным. Голоса становились выше, звук–тоньше. Покровитель Ксений простёр руки к зрителям, длинные рукава облачения повисли, показывая вытканные сакральные символы. Он приподнял веки, чтобы вновь кинуть свой взор на людей. Лишь одни глаза выделились среди других холодным блеском. Все взирали на хор, на скульптуру Великой девы – общее великолепие, и были увлечены мольбой. И только Салем смотрел на одного Ксения. Покровитель брал сложную ноту. Под взглядом егеря он вдруг почувствовал, будто бы под кожей провели металлом, язык его запнулся и голос сорвался, на мгновение упал на тон. Не прекращая пения, Ксений выровнял звук. Казалось, никто ничего не заметил. Но вот Салем – заметил. Молот-Ведьм сомкнул веки и больше не смущал взглядом старшего покровителя. Спустя час, служба завершилась. Голоса смолкли, лишь эхо бродило по залу, с каждым мгновением угасая. Ксений бесшумно закрыл книгу и задул свечи на кафедре. Многие стали молча расходиться, кто-то ещё оставался, продолжая собственную тихую молитву, а некоторые ждали своей очереди, чтобы получить наставление от покровителей. Подняв голову в сторону балкона, Ксений увидел дальборовского светича и патрона. Во время службы Василевс и Трантил Эфлиский находились в самом центре и с высоты наблюдали за службой, а теперь они вели оживлённую, но негромкую беседу. Прошлым днём у Ксения не получилось встретиться со своим мэтром, сейчас же у него была возможность поговорить с ним об освобождении Ведара, возможно даже заручиться поддержкой князя. Однако его взгляд вновь зацепился за молящуюся златовласую фигуру, которая, казалось, лишь притворялась и следила за неугомонным спасителем. Но он не позволил тревоге вновь подступиться. Ксений убрал Верховный Свод в тайник и по узкой, как расщелина, лестнице поднялся на верхний ярус, где застал беседующих мужчин. Обратившись со всей почестью к двум вышестоящим лицам, он посмел прервать их диалог. — Покровитель Ксений! — Василевс улыбнулся. — Право, не только ваши руки способны на чудеса, но и голос. Он словно касается души. — Вы ещё не слышали настоящих мастеров Мегалонии, — ответил Трантил, соединив руки и спрятав их в длинные рукава бело-золотого одеяния. — Их голос ровен, как и стан, никогда не фальшивят. Патрон Эфлиский даже не удостоил взглядом Ксения, когда косвенно его критиковал. Он говорил правду прямо, хладнокровно давая понять, что нечего гордиться из-за похвалы князя. Но последний был иного мнения. — Вы слишком зациклены на мелочах, — князь отмахнулся рукой. — Полагаю, куда важнее искренность молитвы. Покровитель Ксений, вам что-то нужно? — Я бы хотел обсудить дела одного заключённого, которого привезли спасители душ. Светич изменился в лице: — Так?.. — он насупил светлые брови и скосил глаза на стоящего рядом патрона, а тот недоумевал, смотря на покровителя. — Ученик мой, — обратился Трантил к Ксению, — разбираться с отступниками не в уделе покровителя. Тебе следовало потратить время в храме на тех, кому твоё наставление действительно нужно. — Пускай расскажет, — голос Василевса леденил, даже патрон не смел возразить такому тону. — Может, это и не ваша обязанность, но речь о мои́х жителях. Патрон покорно склонил голову, а потом обернулся к Ксению. — Мы слушаем тебя. — Во время недавней выездки спасители душ схватили простого человека. Он не является волшебником, он – обычный зелейник. Никакого зла деревне не причинял. Лишь не выдал своего маленького сына, который пошёл по неверному пути. Когда среди жителей загуляла хворь, он помогал её побороть, но по ошибке был арестован егерем, и без суда была совершена экзекуция. Он сознаёт свой проступок, но как родитель мог поступить иначе? Наказание, применённое к нему, слишком тяжёлое. Я прошу вас помочь и освободить его, — покровитель сложил в мольбе руки у лица и слегка склонился перед власть имущими. Светич Дальбора и патрон Эфлиский переглянулись, сохраняли молчание, размышляя над услышанными словами. Ксений рассказал всё, что знал. Он не утаивал правду, ведь верил в собственную правоту. Если наказание было и правда не заслуженным, то зачем ему врать? На лице князя проступило недовольство, от одного его вида по спине патрона пробежали мурашки, хотя внешне он с мастерством лицедея сохранил спокойствие. — Ксений, — обратился к нему Трантил. — Не вина ли его сына в том, что пришла болезнь? — Это неизвестно. Но как он сам признался перед жителями, пытался им помочь. Правда, совсем неверными методами. — Если это его рук, — говорил патрон, — а его самого не поймали, то отец должен понести наказание за сына. Всё же он – родитель, и за проступки своего неразумного чада несёт ответственность. И почему он не наставил его на верный путь? Слишком много вопросов, чтобы отпускать. — Но, мой мэтр, он и так выстрадал сполна, — ответил Ксений. — Я его едва успел спасти от смерти и… — Ксений, зачем тебе вообще нужно было спускаться в подземелье? — перебил его Трантил. — Я верю своим людям. Спасители душ не приходят просто так. Их сопровождают ярчуки, а эти псы всегда чувствуют нечестивых, благодаря чему вероятность ошибки крайне мала. И егеря верны не кому-либо из смертных, но самому Зодчему, и руководствуются только Верховным Сводом. Из твоего рассказа я уяснил, что этот человек заслужил наказание, и я не вижу повода освобождать от него. Ксений смолк. Его уверенность в том, что рассказанная правда привлечёт патрона на его сторону, была раздавлена, а сам покровитель поставлен в ступор. В тот момент любое возражение имело риск проявиться недостатком веры, которой Трантил, как щитом, прикрылся в споре. Вдруг княжеская рука поднялась, призывая к молчанию, в свете витражей сверкнул янтарь на его перстнях. — Вы говорите о руководстве Сводом. Как помню, там что-то упоминалось о сопереживании и человеколюбии. Вашего несчастного я могу понять, как родитель, но я его не оправдаю. Поступили с ним жестоко, но и отпустить нельзя. Как же быть… — Василевс задумчиво потирал аккуратную, коротко стриженную бороду. — Патрон Эфлиский, может быть проявим милосердие? — спросил он с ноткой утверждения. — Ему вполне достаточно отработать какой-то срок в храме. Тогда он точно на верный путь встанет и вину перед создателем загладит. А когда воссоединится с сыном, то и его направит, куда нужно. — Но, государь, — отвечал Трантил. Если до сего его голос звучал холодно и твёрдо, когда он чувствовал превосходство над старшим покровителем, то теперь он говорил вкрадчиво, боясь разгневать лесного князя. — Прошу меня простить, но он провинился перед Зодчим, а значит, его судьбу вершить нам. — А я – князь, — Василевс вновь взмахнул сверкнувшей перстнями рукой. — Не забывайте, кто тут хозяин, а кто – лишь гость. А гость обещал прибегать к насилию в крайнем случае. Верховный Свод запрещает лгать, верно? — уголок тонких губ приподнялся. Одной фразой, не говоря прямо, он упрекнул самого патрона в нарушении высших правил, и возразить тому было нечем. У Трантила мороз пошёл по коже, а удовлетворённый этим князь избавил его от пытки надменным взглядом и посмотрел на его ученика. — Покровитель Ксений, поручаю вам лично всё исполнить. Патрон Эфлиский, — он улыбнулся негодующему патрону и протянул к нему руку в бордовой перчатке, не получив ответа, повторил снова, — Патрон Эфлиский? Бесцеремонно просящая рука, игриво перебирающая пальцами в ожидании того, чего патрон давать право не имел, вызвало у Трантила такое сильное раздражение, что его выдала задёргавшаяся чёрная бровь. Но необъяснимые чары личности светича, а также давление с его стороны возымели силу даже над послом империи. С тяжким вздохом патрон вытащил из-за пазухи золотой знак, похожий на большую монету с изображением Ока, и вложил его в шёлковую перчатку. В то же мгновение князь сжал вещицу в пальцах и протянул обомлевшему покровителю, а тот с благодарностью принял её в ладони. — Я безмерно вам благ… — не успел закончить Ксений, как его остановила вновь поднявшаяся рука. Тогда покровитель в знак признательности и глубокого уважения склонил перед князем голову. — Государь, — вновь заговорил, выпрямившись, — расскажите, каково самочувствие княжича? После его вопроса самодовольная, в какой-то мере хитрая улыбка сошла с лица Василевса. Отвечал покровителю он честно, ровной, кристально чистой речью. — Всё ещё во сне. Изредка удаётся его пробудить, чтобы накормить и напоить, но потом его снова одолевает слабость, и он засыпает. За все прошедшие дни он ни разу не поднялся с постели. — Его тело набирается сил, — с сочувствием отвечал Ксений. — Травма была страшная, на полное исцеление ушла не только моя, но и его энергия. Со временем она вернётся, однако нужно подождать. Думаю, уйдёт ещё пару дней. С тех пор прошёл целый год, княже, но ты всё также прикован к постели… Вина ли в том покровителя или твоему здоровью навредили другие люди – остаётся только гадать. Но вернёмся к сюжету. Покровитель Ксений, с благословением патрона в руках, спускался в уже знакомое подземелье. Каждый его шаг сопровождался эхом, и чем ниже он уходил, тем сильнее ощущал пронизывающе холодный и сырой воздух. Он погружался на глубину, не обласканную солнцем, куда, казалось, не доходил взор Зодчего, и откуда Морок тянул свои змеиные головы, оплетая ими беззащитного человека. Оказавшись внизу, он не увидел темницы. Перед ним был вход в небольшую комнатушку, предбанник ужаса, таившегося впереди. Волны тепла шли от хрустящего угольками огня в жаровнях. У одного такого покачивался на стуле Охотник: возложил ступни в сапогах на чугунный краешек, дразнил языки пламени подошвой, и балансировал на двух задних ножках своего седалища. Стена служила опорой для спинки, не позволяла завалиться назад. Сложив руки под головой, Охотник дремал. Рядом находился каменный стол, заваленный свитками, и сидящий за ним мальчонка шустро чирикал пером. Звуки его письма отчётливо слышались во всей комнате. Заполнив бумагу, он свернул её, перевязал верёвкой и поставил печать. Убрав готовый документ в кипу к остальным, он взял чистый лист и продолжил работу. На вид пареньку было не больше пятнадцати лет, тёмно-русую голову украшали тонкие косы. Поручать молодым ребятам бумажную работу, какая была, для спасителей душ не в новинку. Подойдя к нему, покровитель Ксений положил на стол золотой знак. Рука с пером замерла, и крупные карие глаза поднялись. — Мне кое-что нужно, не поможешь? — с любезностью спросил Ксений. Однако добродушная улыбка лёд юноши не растопила. Он взял знак в руки и получше его рассмотрел. — Дядь, — обратился он к спящему. — А, дядь? Что это такое? Разбуженный Охотник недовольно буркнул. — Воля владыки. Делай то, что говорит покровитель, — и вновь закрыл глаза. — Нужно освободить одного человека и перевести его на работу при храме, — сказал Ксений смотрящему на него парнишке. — День поступления? — заговорил он канцелярским тоном. — Имя? Имя по отцу или матери? Узнав нужное, паренёк кивнул. — Подождите немного, — и скрылся за маленькой дверью позади него. Спустя минуту возни в рукописях, он вернулся, снял недавнюю печать и развернул свиток на столе. — Этот? Стоило покровителю окинуть взглядом документ, как у него ком застрял в горле. Человек был тот, но описание проведённых над ним пыток, которое было подробным и не упускало ни единой кровавой детали, ужаснуло. Конечно, он видел только составленные из букв слова, но от воспоминаний об истерзанном теле человека, которому он сопереживал, его холодило, будто бы все жаровни в комнатушке разом потухли, проиграв промозглости помещения. — Да, это он… Парнишка макнул перо в чернила и начал писать на нижнем краю бумаги. Ксений нерешительно спросил. — А это всё ты написал? — Ну, да, — он подчеркнул выведенную строку и вновь свернул свиток. — А тебе… не было тяжело такое писать? — Отчего же? — детские глаза с любопытством глянули на него. — Тебе приходится описывать страдания людей… — Это ведьмы и еретики – их не жалко, — дав равнодушный ответ, он отложил подписанный документ. — Дядь, нужно клетку открыть. — Ты́ написал о его освобождении? Вот ты и открывай, — мужчина положил одну ногу сверху другой и продолжил греться у огня. — Ключи вон там, — и махнул рукой в сторону чёрной, чугунной ключницы. Парнишка хотел ка-а-к возмутиться, да из груди вырвался лишь томный вздох. Он убрал перо, накрыл крышкой чернила, чтобы они не засохли, и пошёл в указанном старшим направлении. Покровитель Ксений взял со стола использованный знак и кинул его в потайной карман на груди. И как столь молодое создание ничего не испытывало, сталкиваясь с нечеловеческой жестокостью, даже просто на бумаге? Этого он понять не мог. — Пойдёмте, — сказал паренёк, сняв связку ключей, и вошёл в тёмный тоннель, неся с собой фонарь. Ксений пошёл следом. Тоннель вёл в сплошную тьму, лишь фонарь освещал то, что было вокруг. Вдоль стен протянулись бесконечные решётки, однако заключённые люди скрывались в непроглядной, чёрной пелене. Брякнула цепь. Скованная, тощая нога спряталась в темноте, как только её коснулся свет. Ксения пробрал холод. Многослойное, плотное одеяние не могло ни сберечь от мороза, ни укрыть от нависающего страха. По тоннелю бродил неразборчивый, монотонный гул, как при сквозняке. Однако Ксений знал, что он здесь невозможен – никакого пути для ветра в темницах не было. Шум нарастал, окутывал, покровитель невольно прислушался, и в беспрерывном потоке ему начал мерещиться потусторонний шёпот. Призраки… Сколько человек тут умерло во время пыток? И сколько душ, покинув лишённое свободы тело, осталось здесь навсегда в заточении, вынужденные лишь блуждать по коридорам, сгустками пережитой боли и горя? Кошмарней участи и придумать нельзя, ведь даже смерть не освобождала. Слух Ксения уловил едва слышимый бой колоколов, доносящийся сверху, и миражи исчезли. Они отбили три раза – было три часа дня. Проходя мимо одной из решёток, он снова услышал, как кто-то шептал. Теперь же голос звучал явно, хоть и не разборчиво. Посмотрев в сторону звука, Ксений заметил дряхлые, старческие руки, вцепившиеся в прутья. Он остановился. Спустя мгновение, в тусклом свете фонаря, проявилось измождённое лицо пожилой женщины. — Это всё из-за вас… — пробормотали разодранные губы. — Прихвостни клювоносых… Разменяли память предков на сказки о спасении! Боитесь забвения, быть сожранными каким-то там змеем. Но ваша участь куда ужаснее! — Покровитель, не слушайте колдунью! — выкрикнул парнишка, когда заметил, что Ксений остался позади. — Не дайте этой карге вас запугать. Покровитель понимал, чего старушка добивалась. Страдания, муки – всё, что было ей уготовлено под полами священной обители. И от беспомощности, от невозможности саму себя защитить, она могла лишь бросаться злыми словами. И для него было очевидно, что разговор с ней ни к чему бы не привёл. Никто не захочет слушать о любви того, чьи земные представители их лишь терзают. Потому Ксений прислушался к совету юноши, и пошёл дальше. Женщина отплевалась руганью. — Собака бешеная! Ставишь себя выше, а ничем не лучше блохи. Так знай, что участи хуже нашей нет! И вас это ждёт! Всех! Сами себя рвать будете! Друг друга рвать за имя общего творца! На клочки! В кровь! Кулак Охотника ударил по прутьям со всего размаха, и старуха шарахнулась. Вздрогнул и Ксений, так как не ожидал, что спящий вдалеке мужчина придёт сюда. — Замолкла! — скомандовал он. — Не хватало ещё твои вопли слушать. Я всю ночь в лесу прорыскал. Чуть руку не оттяпали, пока ловил чудовище, вами натравленное! А ты смеешь мне мешать. — Если бы ты додумался прочесть хоть что-то, помимо вашей священной книги, — смело отвечала женщина, — то знал, что чудовища приходят сами! Чтобы их призвать, нужен сильный колдун, а здесь таковых нет. — Мне плевать, — он снова стукнул так, что прутья задрожали. — Издашь хоть звук, язык вырву. Вообще непонятно, как тебя живой оставили, — и возвращаясь обратно в комнатушку, добавил на прощание. — Мерзавка… Угроза убедила старую колдунью, та стихла и ушла в глубину темницы. Спустя мгновение, у Ксения прошло оцепенение. — Не обращайте внимание, покровитель, здесь всегда так, — глаза юноши совершенно ничего не выражали. — Заключённые не могут колдовать, им остаётся только пугать, да проклинать. Никак не в силах сдержать свою чёрную натуру. А мы устаём слушать, вот и злые такие. Надеюсь, вы нас простите. Но покровитель был в замешательстве: можно ли оправдать этим жестокость? Молодой Охотник довёл Ксения до нужной темницы и открыл замок. Металлическая решётка со скрипучим плачем отворилась, и покровитель вошёл внутрь. — Покровитель, я могу его вытащить. Вам не стоит рисковать. — Он мне не навредит, — покровитель напряг зрение, старался рассмотреть лежащий перед ним силуэт мужчины. Ведар явно должен был услышать скрип, заметить вошедшего к нему человека – пробудиться от малейшего шороха, ведь крепко спать в таких условиях невозможно. Ксений опустился на колени, взял холодную кисть и поднёс к свету руку, полную ярких гематом. Всё встало на свои места. — Братец, — обратился он к юноше, нащупывая на шее заключённого пульс, — свеча в фонаре догорает, а тут слишком темно. Зажги новую, будь любезен. Юноша убежал выполнять приказ. Но Ксению было лишь нужно, чтобы он ушёл ненадолго. Привлекать лишнее внимание к чуду ему не хотелось. Почувствовав слабое биение под пальцами, у покровителя как от сердца отлегло. Ведар лежал без сознания, но живой. И он понял: Салем Молот-Ведьм чуть не опоздал на службу, потому что увлёкся избиением своей жертвы. Как же это дико звучит… Собравшись с мыслями, покровитель тихо зашептал молитву, провёл руками там, где ощущал незримые повреждения. Словно ведомый ладонью Зодчего, он коснулся головы, через рубаху притронулся к груди, животу, убрал гематомы с обнажённых плеч. Когда парень вернулся и поднял фонарь над Ведаром, то его кожа уже приобрела более здоровый цвет. — Всё хорошо, он просто спит, — сказал Ксений с улыбкой.

***

Пока покровитель вытаскивал несчастного зелейника из темниц, прибывший в град Тихомир распивал в трактире. Но он без удовольствия поглощал кружки мёда, увлечённо копался в себе и придавался угрюмым думам. — Как же так… Уже который день здесь торчу, а никакого плана всё нет! — он вытер рукавом хмельную сладость с усов. — И на службе в храме ничего не заметил. Куда же эти псы могли его заныкать… В трактире было полно народу, и его тихие причитания утопали во всеобщем жизнерадостном гуле. Откуда-то доносилась игривая мелодия гуслей и свирели. Люди отплясывали под ритм барабана: и жители града, и приезжие. Были даже иностранцы, которые выделялись своей непонятной речью и непривычной внешностью. Но всё это меркло, ведь Тихомиру нужно было, наконец, придумать, как спасти друга! Если был ещё в этом смысл… — Ого! Старик Грозбор пожаловал, — воскликнул трактирщик. Подав заказ ещё двум гостям, он полностью переключился на внезапного, но желанного посетителя. — А я уж думал никогда не увижу в граде снова. Какими судьбами? Тихомир отхлебнул ещё мёда. Восклицания трактирщика никак его не колыхали. Грозбор – не такое уж и редкое имя. Да и он был уверен, что их ворчливый самодур никогда и никуда бы свой нос дальше деревни не высунул. — Сам не верю, что вернулся, — ответил их староста. Тихомир подавился, и медовуха полилась через нос. Бросив быстрый взгляд на седовласую голову Грозбора, на его походную одежду, в которую входили и кольчуга, и увесистый меч, он без стука поставил кружку, поднялся с места и направился к выходу, пока старик не заметил. — Эй! Ты не заплатил, — крикнул трактирщик уже ему. Несложно догадаться, что теперь Грозбор его не только увидел, но и узнал. Тихомир это сразу понял по впившимся в него мнительным глазам. — Вот же ж… Какой я рассеянный! — он повернул назад и положил на стол несколько медных монет. — Всего доброго, — и поспешил убраться подальше. — Тихом, — Грозбор поймал мужчину под руку. — Я хочу с тобой поговорить. — Надо же, Грозбор! А ты здесь откуда? Старик видел ложь насквозь, особенно в такой неуклюжей игре. — Ты, что, охмелел? — С чего ты взял? Просто, ну, о-о-очень неожиданная встреча. Пунцовый румянец горел на щеках, уши налились кровью – Тихомир выглядел так, будто его пытались сварить живьём, что только подтверждало догадку старосты. — Упаси Зодчий крылом девы… — он пробормотал и стыдливо закрыл лицо рукой. — Как в юности дурнем был, так им и остался. А ведь у тебя самого сын есть. — Ну, знаете, горячо любимый староста! — обиженный Тихомир упёр руки в боки. — У меня и для вас найдётся пару ласковых. — Верю-верю. Но выскажешь их позже. С возрастом силы в Грозборе не убавилось, и он без труда поволок рослого охотника за собой, чтобы посадить за отдалённый столик. Всё вокруг шумело, бренчало, гудело, даже собеседники едва слышали друг друга – неплохая обстановка для тайной беседы, если не из чего выбирать. Мужчины сверлили друг друга взглядами. Тихомир ногой отбивал монотонный ритм, держал руки скрещенными на груди и смотрел в упор, ни единым словом не выражал свою недоброжелательность, но показывал её всем своим видом. Грозбор, напротив, сцепил ладони, положив их на стол, и подался вперёд. — Полагаю, мы здесь по одной и той же причине, — начал он. — Не понимаю, о чём ты. — Не валяй дурака. Я знаю, что ты поехал за Ведаром. — А как я мог иначе! — быстро сдался Тихомир, но тут же пошёл в наступление. — Нет, конечно, я мог тоже голову не высовывать, отсиживаться и думать, что всё справедливо! Но у меня есть чувство стыда и совести! В отличие от кое-кого, — он прищурился, смотря на Грозбора. — У меня не было выбора… — Выбор есть всегда, и ты его сделал! И до того, как прибыли Охотники. Ну, оступился Ведарович, пошёл не по той дорожке. Но можно было отругать в их же доме без посторонних. Но нет, наш староста жаждал нравоучительного выступления и созвал всю деревню. Ещё и обвинил простого человека в… — он понизил голос, — волшебстве. — Я ведь не знал, что он не из… этих. — Но утверждать, что из таких, тебе не помешало. И это после всего того, что он для деревни делал! Да если бы не Ведар, нас бы хворь перекосила. Нет, конечно, большую роль сыграла моя Аленька, но он тоже помогал! И вот так староста, глава и лицо поселения, им обоим отплатил. Наши дети в бегах, непонятно где, а Ведара и вовсе увезли Охотники. Гррр… Зла на тебя не хватает! — Тихомир с размаху стукнул по столу. — Ты закончил? — спокойно спросил Грозбор. — Ещё нет! — по-медвежьи прорычав, он исчерпал все слова. — Да. — А теперь послушай. Поразмыслив, я понял, что был не пр… — презренное фырканье Тихомира оборвало его на полуслове. — Что был не прав. И я хочу искупить вину. — Есть только один способ её искупить. Вызволить его из лап Охотников. — Это я и собираюсь сделать. Собеседник преобразился в лице. Злобу и пренебрежение будто ветром сдуло, и Тихомир облокотился на стол, сам приблизился к старику. — И как планируешь это провернуть? — С помощью старых друзей. Светич должен помнить своего бывшего дружинника Грозбора.

***

Двое мужчин ещё не знали, что с вражеской для Ведара стороны нашёлся союзник, видящий больше, чем тому дозволялось. Случай с несчастным зелейником, посещение Ксением темниц дали рост его внутреннему зерну сомнений. Он знал, какой вред могут причинить волшебники, насколько они опасны для земного порядка, но и увидел, как они и простые люди страдают. Он понимал, что псы очищения мира от языческой скверны могут нападать на всех, без разбора, кто был связан с волшебством. Будь то ребёнок, любопытный к колдовству, будь то родитель, спасший чадо от расправы – все были равны. Неправильные мысли в голове покровителя роились, когда он возвращался к своему мэтру, разглядывая в руке золотой знак. В драгоценном металле Око Зодчего оставалось безмолвным и бездвижным, никуда не направляло свой взор. Покровитель дошёл до комнаты патрона, располагавшейся в сердце монастыря. Он уже распорядился, чтобы Ведара отвели в келью для послушников и должным образом о нём позаботились, и за всем лично проследив, решил, что пора вернуть знак благословения. Ксений поднял руку, чтобы постучаться, но за дверью раздался знакомый, вселяющий тревогу голос. — Мой владыка, вы хотите, чтобы я и мои люди отправились прямо сейчас? — спросил Салем. — Ты правильно понимаешь, — послышался надменный голос Трантила. — Коль решил действовать по-своему, без указаний, будь так добр подчистить оставленные следы. Я же предупреждал: это не Предлесье. Здесь у Зодчего пока что власть слаба. Поэтому не смей больше ловить кого попало без моего разрешения. — Я уяснил, владыка. Отныне такого не повторится. — Очень надеюсь, Салем. Постой, есть ещё одно задание. — Я слушаю, владыка. — Уничтожь Дальборовского зверя. Патрон звучал зловеще, и у покровителя застыла кровь в жилах. О каком звере шла речь? Неужели поблизости от града разгуливало чудовище? Ксений вспомнил упоминание о существе, которое чуть не откусило руку Охотнику из темниц. — Вы уверены, владыка? — Ты вздумал перечить воле Зодчего? — Трантил прозвучал громче. — Тебе сказано – исполни. Но последующие слова егеря укололи, как ледяное лезвие, внушая больший страх, чем произнесённое патроном. — Владыка, я спрашивал, уверены ли вы, что готовы к исполнению приказа? Молчание. Спустя пару мгновений, дрогнувший в начале голос выдал волнение патрона, и он приказал: — Исполняй. После этого стук каблуков приблизился к выходу. Ксений бесшумно отступил на несколько шагов назад. В просторном коридоре не было ни одного укрытия, а до выхода из него не хватило бы времени добежать. Покровителю оставалось притвориться, что он только идёт к двери, и приготовиться, в случае чего, уклониться от удара, которым Салем, не задумываясь, попытался бы пронзить мнимого шпиона. Хотя Ксений ничего секретного не узнал из подозрительного разговора, егерь, вероятно, нашёл бы причину его покалечить или даже убить. И вот двери, украшенные резьбой, распахнулись. Навстречу покровителю вышел Молот-Ведьм. Мрачный взгляд карих глаз притянул к себе, словно тёмная бездна пучины, в которой таилась смерть. Стая мурашек пробежала по спине покровителя, тело ждало нападения. Но вместо этого Салем одарил знакомого улыбкой. — Покровитель, вы проведали моего заключённого? Так улыбаться могло только чудовище. — Мне вновь пришлось его исцелять. Молот-Ведьм, не кажется ли вам, что вы уже переступили черту? — голос Ксения не дрогнул. — Будь я таким же сердобольным, — отвечал Салем, — мои наказания были бы лишены смысла. Я знаю, что совершил этот человек, и мне виднее, как с ним поступить. — Однако я лишил вас такого права, — одним движением пальцев Ксений достал из-за пазухи благословение патрона. — Отныне Ведар неприкосновенен, как и любой служитель Зодчего. Тёмные глаза блеснули злобой, на одно мгновение улыбка исказилась. — Вот оно что… — протянул егерь. — А вы настойчивый. Он сделал несколько шагов к покровителю. Каменные стены эхом отражали цокот каблука каждый раз, когда он ступал. Салем прошёл рядом, и через одеяние Ксений ощутил призрачное соприкосновение плеч. — Но постарайтесь больше не злить патрона, — прозвучал над ухом шёпот. Заставив покровителя оцепенеть, Молот-Ведьм удалился, оставляя позади себя лишь звук шагов. Ксений взял себя в руки, но биение взволнованного сердца отдавалось пульсацией в висках. Он бродил по лезвию ножа. Над пропастью, ведущей в камеру пыток. Но пока на его стороне был сам светич, покровителю не грозило в неё провалиться. Это знал и Салем. Когда Ксений вернул знак патрону, начало вечереть. Во дворе никого не было – все покровители были заняты своими обязанностями. Кто-то был в скриптории, переписывал мегалонские книги или переводил их на язык дальборовцев. Кто-то готовил пищу или наводил чистоту в обители. Будучи старшим покровителем, Ксений мог потратить свободное время на отдых, в котором он нуждался после всех событий дня. Но переступив порог кельи, он обнаружил, что в ней уже кто-то был. Перед уходом Ксений распахнул ставни, и потому белая голубка беспрепятственно залетела внутрь и сейчас пернатым клубком спала на подоконнике. Вокруг неё на полу было разбросано зерно. Видать, птица не дождалась кормильца и решила полакомиться самостоятельно, случайно рассыпав содержимое миски. Ксений не стал возмущаться. Молча подмёл пол, а потом почесал ноготком голубиную шейку. Птица проснулась, закурлыкала и поднялась, ведомая движением пальца. К её лапке вновь было привязано письмецо. Чтобы его прочитать, Ксений подержал развёрнутый свиток над свечой, пока послание не проявилось. Влария писала, что двое человек из её деревни отправились на выручку к Ведару и просила им посодействовать. Ксений задерживаться с ответом не стал: ему нужно было сообщить о том, что Ведару ничего больше не угрожало, и предупредить о «заметании следов» Салемом. Ему не было известно, что под этим подразумевалось, но он боялся, как бы егерь не причинил вред его духовной сестре. Обычными чернилами покровитель написал фальшивое послание. Когда они высохли, он свернул письмо свитком, привязал его к розовой лапке. Ксений взял птицу в ладони и протянул руки к небу. Голубка распростёрла крылья, взмахнула и полетела за стены обители, в сторону деревни. Стрела взмыла вверх, пронзив её насквозь. Голубка камнем рухнула за стену туда, где находились стойла. В воздухе остались лишь кровавые перья, которые кружил ветер. Руки Ксения, закрывавшие ставни, замерли. То, что он увидел, было невозможным. Кому пришло в голову охотиться в стенах града? Ещё и на почтовых голубей! Ксений выбежал из кельи, со всей быстротой, какой мог, направился к месту падения своего питомца. И когда он пришёл, то снова встретился с Молотом-Ведьм. У его сапог лежало крохотное, безжизненное тело, а в руках он держал развёрнутое письмо. Ворона на плече грозно взмахнула чёрными веерами и трескучим карканьем сообщила хозяину о прибежавшем покровителе. Нутро Ксения закипело, гнев сдавил горло так, будто змеёй вокруг неё обвился. — Салем… — прохрипел он, стиснув нежные руки в кулаки. Взгляд карих глаз перескочил со строчек письма на покровителя, тяжело дышавшего и после бега, и от удушающей злобы. — Вы явно не в себе, покровитель, — бездушно произнёс Салем. Ксений опустился на колени, испачкав подол одеяния в траве, и поднял на руки кровоточащий труп. Между пальцев потекли алые ручейки. — Почему бы вам не исцелить её? — Салем наблюдал за ним свысока. — Вам же Зодчий даровал власть над жизнью и смертью. — Невозможно исцелить мёртвого… — подушечки пальцев прощупали плоть под перьями. — Стрела убила её мгновенно. А сила воскрешать никому не дана. — Какая жалость, — ухмыльнулся Салем. — А я надеялся стать прямым свидетелем чуда. А в итоге–свидетель чей-то тайной переписки, — он начал размахивать письмом в руках. — Я – наставник, и через письма помогаю своей духовной сестре. — Вы с ней ровесники, — сухо ответил Салем. — Старшим покровителем вы стали только из-за благодати Зодчего. Так что в ваши слова я с трудом верю, — он обратно свернул письмо. — Знаете, любая связь, кроме духовной, для покровителей наказуема. — Не смейте осквернять её грязными помыслами, — покровитель поднялся с колен, в глазах пылал синий огонь. — Я напомню, всепрощающие объятия Зодчего распростёрты лишь для тех, кто отказывается от зла. Вы продолжаете его совершать… — У вас очаровательный взгляд… Редко удаётся застать подобный у святош, — произнёс Салем, приведя противника в недоумение. — Но и я напомню, покровитель. Убийство последователей Властелинов не является злом. Это очищение во благо нашего творца. Не было б подобных мне, не было бы привычного нам мира. Колокола храма начали отбивать песнь позднего часа, созывая всех на вечернюю службу. Письмо в руке Салема опустилось в сумку на ремне. Один из спасителей душ вывел под уздцы крупного лося, чьи рога были в половину человеческого роста. Салем взял повод, поставил ногу на стремя и запрыгнул в седло. Серая птица поднялась над плечом, невысоко, насколько позволила верёвочка на лапе, и когда хозяин сидел верхом, послушно опустилась. — Не волнуйтесь, покровитель, я передам письмо вашей подруге лично в руки, — егерь сжал икрами бока зверя и качнул бёдрами вперёд, заставив лося медленно пойти. — Вас ждёт служба, покровитель, не смею больше задерживать. Лось перешёл в рысцу, следом пошла вереница из других всадников, направлявшихся к выходу из града. Звон колоколов заполнил улицы, но даже он не мог унять ужас, охвативший тело человека.