Повесть о Чайке и Сороке

Медок широко зевнул, сладко потянулся, свернулся в клубок и засопел. Заинтригованный князь, ждущий продолжения, недовольно буркнул. — Чего это ты разлёгся? А дальше что произошло? — Узнаешь после перерыва, — Медок закрыл глаза. — Умотал меня рассказ. На улице смеркалось. Огонь потрескивал поленьями, дарил тепло, защищавшее хрупкое здоровье князя от свежей прохлады летнего вечера. Мурчание кота под боком стало голосом царившего в спальне уюта. Финист коснулся пальцами медово-рыжей шёрстки, провёл по мягкой макушке. На его душе давненько не было настолько спокойно. Несмотря на то, что он был заточён в комнате, и что к нему приходили только с хорошими новостями, в сердце жила тревога, которая ежедневно его поедала и росла, росла… Финист закрыл глаза. Пока бахарь отдыхал, князь блуждал по воображаемому лесу. Взятые из воспоминаний образы ярко-зелёной листвы окружили его. Его вновь окутала прохлада, которая в разгар лета таилась в тенях древесных исполинов. Многие боятся леса, и этот страх не лишён смысла, но для Финиста он стал любимым пристанищем. В диком царстве, где каждый обретает свободу, Финист мог скакать, куда пожелает, поступать так, как велит собственное сердце. Деревья никому не расскажут увиденные тайны, и о излишнем внимании наследник лесного трона не беспокоился. Охотясь в сопровождении соколов, несясь через чащи на Буяне, он чувствовал собственную неуязвимость. Невидимые крылья за спиной раскрывались в весь свой размах. Финист не всегда возвращался с добычей, иногда отпускал почти пойманного зверя, ведь главным трофеем была обретённая воля. Но она осталась навсегда в прошлом. Никакие лекарства не были способны излечить его раны, даже чудо не подняло его на ноги. Единственным напоминанием о былой свободе оставались колыбельные соколов, которые звучали под его окнами. Но после исчезновения отца лес вовсе для него замолчал. И Финист остался в тихом одиночестве, запертый в комнате, как в клетке. Его вновь одолела тоска по утраченной жизни. — Хочешь поделиться тем, что на сердце у тебя? — Медок вальяжно лежал, всматривался в печальную ухмылку князя. — То, что меня тревожит, не должно касаться других. Я справлюсь сам. — Эх, княже! Даже самые сильные не всегда способны стерпеть душевные муки. Не зазорно поплакаться кому-нибудь в рубашку. — Так некому. — А я здесь для чего? Взгляд, полный недоверия, скользнул по рыжей мордашке. — Чтобы историю мне рассказывать, а не секреты мои собирать. — Вот за кого ты меня принимаешь, — бахарь обиженно задрал нос. — Так знай, что ошибаешься! Я собираю историю по крупицам. Но! Если какая-то часть не для чужих ушей, я её пропускаю. Впрочем, — Медок пригладил шёрстку лапой, — если тебе больно вспоминать, или тебе просто, по какой-либо причине или без, не хочется делиться мыслями со мной, то я не вправе об этом просить. Эти слова заставили князя задуматься, он вновь смерил кота взглядом. — А ещё на тебе нет рубашки, чтобы в неё плакаться. — Будто это проблема! Готов предложить свою шубку. С губ юноши сорвался лёгкий смешок. Уголки рта опустились, ресницы прикрыли потускневшие глаза. — Всего можно было избежать, будь я чуточку умнее и осторожнее. В тот день мы с Гигелем вышли на охоту, как обычно, без отряда, только вдвоём. Я на Буяне, а он верхом на коне, — Финист с нежностью усмехнулся, — сколько раз ему ни предлагали лося, а он всё отказывался. Говорил, что на его родине лошади – главные спутники жизни, и он не намерен предавать лучшего друга. Так вот… Нас сопровождал лишь мой ручной сокол, который с воздуха отслеживал добычу. Поймали мы немного, только чтобы пообедать. Когда устроили привал, мой сокол сорвался с места и скрылся в чащобе. Мне ужасно хотелось узнать, что его привлекло. И пока Гигель потрошил дичь, я пустился следом за птицей, в одиночку. Я надеялся увидеть пойманного кролика или другого зверя, но, когда зашёл слишком далеко, понял, что потерял питомца из виду. Стоило мне об этом подумать, как услышал соколиную песнь. Не раздумывая, я последовал за ней, разгребая перед собой ветви с обильной листвой. И когда заросли закончились, передо мной оказалась арка из сросшихся ветвей. Висящие сверху лианы, как занавес, закрывали проход к сказочному месту. Никогда его не забуду. Посреди поляны, укрытой куполом из крон высоких деревьев, находилось небольшое озеро. Ровная гладь воды мерцала лучами солнца. Из неё торчала макушка каменного идола, утонувшего много лет тому назад. Я сразу понял, что вышел к заброшенному капищу, которых немало сокрыто в лесу. Ступеньки из земли и камней поднимались к древнему стволу, чьи веточки выступали, как жердочки, и вели к дуплу, настолько большому, что я мог в нём поместиться. А под ногами пестрили цветы в прекрасной хаотичной композиции, сотворённой дикой природой. Соколиные всклики заманили меня в арку. Мой питомец восседал на каменной голове и чистил пёрышки. Однако пение не смолкало ни на миг. Вдруг из чащи выплыли белые комочки света, очень похожие на тополиный пух. Ветра не было, а они окружили меня своим воздушным танцем. Было в этом месте, в пляшущих пушинках нечто потустороннее, что пугало и, одновременно, восхищало. Но страх пересилил, когда надо мной скользнула крупная тень. Подняв взгляд, я остолбенел от вида парящей серой птицы с женской головой. Пение, что привело меня, исходило от неё. И тут я понял, что меня заманила в ловушку сирена, соколица. Признаюсь, сражаться с ней я не осмелился и поспешил скрыться в чаще. — Можно было подумать, — продолжал он, — что я избежал большой беды. Но это было лишь началом. Когда моё сердце в груди поутихло, я позвал свистком сокола. На третий зов он явился и ответил кличем. Но не успел питомец сесть на руку, как я услышал лёгкий шорох листвы и почувствовал чужака за спиной. Натянув тетиву лука, я обернулся. Среди деревьев оказалась медвежья морда. Я сначала подумал, что зверь вышел на меня или случайно, или из любопытства, поэтому опустил оружие и твёрдо велел ему уйти. Медведь продолжил смотреть на меня. Тогда я решил отступить в лес, не спеша, но вдруг он стал наступать. Мой голос его не пугал, расстояние сокращалось, а бежать было нельзя, ведь побег мог спровоцировать хищника на атаку. Но как только между нами осталось всего пару метров, медведь бросился на меня. Я едва увернулся, как сразу пришлось уклоняться от разящих ударов лап. Сокол защищал меня, резал бурую морду, пытался выклевать глаза. Пока медведь отмахивался от птицы, я успел всадить несколько стрел в его шею. Но этого оказалось мало. В последний раз я прицелился как следует. Мне хватило бы одной стрелы, чтобы убить. Готов был поклясться, что хватило бы. Но призрачный шанс обернулся роковой ошибкой. Не успел я отпустить тетиву, как меня отбросило взмахом лапы. Должен признаться, с самого детства мои кости отличались хрупкостью. Поэтому меня старались не допускать до опасных занятий, и из оружия я предпочитал лук, а не меч или топор. И поэтому одного такого удара хватило, чтобы проломилась грудная клетка. Я ощутил вкус крови, лёгкие наполнились жидкостью, от которой тело старалось избавиться мокрым кашлем. С каждой секундой всё тяжелее было вздохнуть. Медведь ринулся ко мне, чтобы добить. Хвала Зодчему, в этот момент Гигель примчался верхом на коне и преградил путь. Стрелами отогнал хищника, и тот ушёл в лес. Видимо, побоялся сражаться против всадника. — Потом Гигель донёс меня до града, и там покровитель Ксений спас мне жизнь, — Финист прислонил ладонь к груди. — Вот так это случилось. Не гонялся я за медведем, а случайно с ним столкнулся. Если бы я был осторожным, не пошёл бы в одиночку и не принялся бороться со зверем, когда у меня был шанс скрыться, возможно, не пролежал бы больше года в постели… Без возможности покинуть дворец, комнату, и даже самостоятельно питаться, умываться и многое другое, о чём мне стыдно говорить… А пока я не способен заботиться о себе, как я могу позаботиться о княжестве? После твоего рассказа я даже не могу довериться регенту. Конечно, волшебники идут против Зодчего, но они остаются людьми, и у нас нет права применять насилие, подобное тому, что ты рассказал. Это было описано в Верховном Своде, но почему сам патрон забыл… — Поэтому я здесь, Финист, — бахарь положил тёплую лапку на руку князя. — Ты нужен Дальбору. А ещё больше ты нужен самому себе. Не только травма приковала тебя к постели, но и боль, что вычерпала все силы из души. Их нужно восстановить, а хорошая история этому способствует. Когда тебя изнутри переполняет сила, то и горы свернуть можно, и недуг побороть! — Знаешь, котик, я начинаю в чём-то с тобой соглашаться,— Финист улыбнулся, разместился на подушке поудобнее. — Продолжай свой рассказ.

***

Журчание бегущей реки, умиротворяющее чириканье птиц – первое, что услышал Сорока, когда пришёл в чувства. Блуждающий ветерок сдувал мокрые локоны, прилипшие к лицу. Высокая трава щекотала щёки и шею. Стоило ему разомкнуть веки, как яркий, зелёно-жёлтый свет защипал глаза. Заслонившись от лучей влажной рукой, он увидел возвышающуюся лиственную завесу. Сорока почувствовал, что рот был полон воды с кусочками водорослей. Когда он отплевался и расселся, чтобы привести себя в порядок, то заметил, что лес вокруг был очень густым и без единого намёка на человеческое жильё неподалёку. Гигантские деревья и пушистые кустарники украшало изобилие плодов. Из следов – лишь чьи-то копыта. Повсюду плясали белые комочки пуха, хотя сезон цветения давно прошёл. Присмотревшись, Сорока понял, что это были вовсе не пушинки, а живые огоньки, вдвое больше обычных светлячков. Однако день был в своём разгаре, а они горели, словно были сумерки. Во время бессознательного путешествия течение занесло мальчишку подальше от рычащих морд ярчуков, грозящей опасности, но и от друзей тоже. А насколько далеко – узнать он не мог. Времени расстраиваться, придаваться страху или любопытству у Сороки не оставалось. Мальчишка поднялся, отряхнулся и направился против течения по бережку. Но тело пока ещё плохо его слушалось, и он споткнулся об первую же корягу. Подняв деревяшку, которая сделала ему подножку, Сорока соорудил из неё трость. Палка оказалась довольно длинной, кривой, но прочной, так что путь стал заметно легче. Сорока пробирался через сорняки, гигантские листья лопухов, которыми он вполне мог укрыться, цеплялся за колючки репейника. Всё вокруг пело, цвело, пахло сладостью. Река, которую рыжий боялся потерять в зелени, манила освежиться. Всё дышало жизнью, но тревога настойчиво шептала мальчишке об опасности. Казалось, иллюзия спокойствия может рассыпаться в любой момент. Кожа покрылась мурашками. Он ощущал на себе незримые взгляды, чувствовал спиной невидимых преследователей. Его нервы натянулись так сильно, что он в ужасе подскочил из-за пробежавшей мимо белки. Взяв себя в руки, вдохнув поглубже, Сорока продолжил путь. Только вот сколько бы ему идти пришлось, ума приложить не мог. — Ой! — испуганно взвизгнула девушка и нырнула в воду за камень. Сорока сам испугался незнакомки, спрятался за дерево и теперь надеялся, что не рассердил какого-нибудь духа или просто злого человека. — Подглядывать нехорошо! — возмутилась она. Сорока не дышал, покрался подальше от берега, но сучья предательски хрустели под ногами. — Эй! Я знаю, что ты там. Выходи уже! — Простите! — произнес Сорока, однако из укрытия не выходил. — Я ничего даже не увидел, да и не думал… Я был погружён в свои мысли. — Правда? — по плеску воды Сорока понял, что девушка подплыла ближе. — И о чём же, если не секрет? Немного погодя, мальчишка всё же ответил. — Я понятия не имею, где оказался. А мне нужно вернуться… — Домой? — поинтересовалась она. — Не совсем… — Ясно всё с тобой, — казалось, девушка подплыла совсем близко к берегу. — Не хочется огорчать тебя, но из этого места ты так просто не выберешься. — Это ещё почему? — Потому что ты забрёл глубоко в лес. Слишком глубоко и застрял между мирами. Жалко мне тебя, по голосу совсем юный. Хотя, подожди! — незнакомка радостно всплеснула руками. — Я знаю, как тебе отсюда выбраться. — Правда? — Сорока уже собрался высунуться, но вспомнил о правилах приличия и спрятался обратно. Это девушку рассмешило. — Да не волнуйся! Мои волосы настолько длинные, что всё прикрывают. Можешь показать себя? А то я так помочь не смогу. Набравшись смелости, Сорока вышел из укрытия. В воде плескалась юная девушка, на взгляд, не старше Россы. Её бледное тело было полностью скрыто под мутной водой, а зелёные волосы, как тина, плавали на поверхности. Большие, яркие глаза незнакомки пристально смотрели на мальчишку, словно заглядывали в душу. — Как твоё имя? — спросила она. — Только говори честно, своё настоящее. Иначе не смогу провести тебя в мир живых. — Сорока я. Незнакомка недовольно прищурилась. Через мгновение девушка залилась милым, звенящим хохотом. — Ох, уж эти колдуны со своими птичьими именами! То сойка, то сорока. Такие забавные! — А твоё имя – какое? — Ох, я его не очень люблю. Оно некрасивое и недоброе. Но коль ты назвал своё, отвечу. Моё имя – Него́да. — Негода? То есть, Негодная? Довольно жестоко, если родители назвали тебя так. — Я говорила, что это имя не люблю, — возмутилась она. — Поэтому прошу, давай не будем его обсуждать. Окинув мальчишку взглядом с головы до ног, она продолжила. — Смотри, чтобы вернуться, тебе нужно пересечь границу миров. Вода – является таковой. Тебе нужно пытаться достичь дна, но, вместо этого, ты всплывешь на поверхность в лесу рядом с деревушкой. — А если не получится? — Конечно, у одного тебя ничего не получится. Я буду сопровождать и вести тебя за собой. — А если я утону? — Ну, что за глупости! — Негода всплеснула руками, подняв волны и брызги. — Ты в мире духов, тут утонуть тяжелее, чем в мире живых. А ещё я этого не позволю. Однако Сорока, вместо слов благодарности, одарил её мнительным взглядом. — Что не так-то? — спросила Негода. — Всё понять не могу… Почему ты так хочешь мне помочь? — А ты не догадался? — синие губы приподнялись в лёгкой улыбке. — Ты же колдун! К тому же, такой сильный... Просто пока ты юн, весь потенциал раскрыть не можешь. Мне же – духу – это ясно, как светлый день. Редко таких волшебников вижу. Поэтому хочу, чтобы ты вернулся поскорее домой, продолжил учиться, расти, и вернулся сюда уже, будучи настоящим кудесником! Так хочется посмотреть, каким ты вырастешь… Щёки мальчишки залились огненным румянцем, а губы невольно растянулись до ушей. — Ты правда так считаешь? Думаешь, если буду стараться, то у меня всё получится? — Конечно, получится! Особенно у тебя. Поэтому скорее полезай в воду. Верну тебя обратно. Только обязательно сними все обереги, иначе граница тебя не пропустит. — И куда мне его деть? — Положи вон на тот камушек. Я его верну тебе почти сразу, как всплывёшь. Так что, не уходи далеко от берега и внимательно следи за водой. Сорока так и поступил. Снял свой амулет из перьев и положил на камушек у реки, рядом оставил самодельную трость. Не снимая обувь, он стал погружаться в реку. Вода приятно освежала даже через одежду. Дно быстро ушло из-под ног. И как только Сорока погрузился, Негода нырнула под воду. Не успел он моргнуть, как голень схватили так крепко, что обожгло кожу. Когти вонзились в плоть и одним рывком утянули под мутную воду. Мальчишка попытался всплыть, но руки нечисти впивались, как капкан. Он быстро понял, что попал в беду. Негода увела его от поверхности настолько далеко, чтобы мальчишка не успел всплыть. Как только обманщица расцепила лапы, рыжий устремился наверх. Но нечисть кружила вокруг, била, толкала – всячески жестоко развлекалась. И только сейчас во мраке глубины Сорока разглядел у девушки лягушачьи ласты, вместо ступней, и когтистые перепончатые ладони. Беззвучно крикнув, Сорока подавился водой. Он вновь попытался всплыть. Негода снова захотела его схватить, но мальчишка отмахнулся рукой. В тот же миг кисть пронзила мучительная боль. Не зубы, а острые кинжалы вонзились в тело, пустив кровь. Вдруг в воду опустилась ветка. Так удачно, что Сорока мог за неё схватиться! С грузом больше него самого, без капли воздуха в груди он упорно тянулся к единственному спасению. Пальцы едва доставали. Из последних сил он поднялся ещё немного и, наконец, схватился за ветку. Некто на берегу, явно сильнее подводной твари, вытянул их на поверхность. Рыжий закашлял водой, вдыхал желанный, спасительный воздух. А Негода терзала руку, надеясь хоть кусочек от ребёнка оторвать. — Ать! — какой-то парень подскочил и стукнул нечисть палкой прямо по макушке. Той пришлось отступить. Без лишнего груза Сорока вылетел из водоёма, как пробка из бочки, и оказался на суше. Всё тело ныло от удара об землю, но её было приятно ощущать, ведь это значило, что он остался в живых. Нечисть раздражённо плескалась, плевалась едкими ругательствами. — Куда вы свои рыла суёте! Козлы треклятые. Пошли вон отсюда! И мальчишку обратно в воду киньте! Чего стоите, как бараны? Я вас и у берега достану. Стоит вам только попить подойти! От жажды помрёте, а леший вам не поможет! — Ты свои угрозы и оскорбления при себе оставь. А с нами делиться не надо, — ответила девушка, державшая спасительную палку – это оказалась та сама трость Сороки. Когда ужас смерти сошёл на нет, Сорока вдруг почувствовал прилив смелости, а за ней и злость на существо, что беспомощно кружило у кромки суши без какой-либо возможности затащить мальчишку обратно. — Вот теперь понятно, почему тебя Негодой назвали, — Сорока громко, злорадно рассмеялся. — Наверное, и при жизни негодяйкой была. Такую негодную никто и нигде не полюбит! Жестокие слова поставили девушку в ступор. Два злых глаза-огонька застыли над гладью воды, таращились на мальчишку. По телу Сороки пробежали холодные мурашки, будто утопленница стояла рядом и тянула к нему уродливые когти. — Мой тебе совет, мальчишка, — прошипела Негода. — Отныне не смей к реке приближаться. Хотя бы рукой коснёшься – больше не всплывёшь, — и зловещее лицо мертвеца ушло под воду. — Ха! Конечно! Так и поверил обманщице! — рыжий кинул гальку ей в след, но та просто булькнула и в нечисть не попала. — Зря ты так, — сказал паренёк. — Не знаю, что мавка тебе наговорила, но сейчас – явно не врала, — заметила девушка, стоявшая с боку от мальчишки. Тот поднял взгляд и остолбенел. От вида спасителей Сороке вновь сделалось не по себе. Из их голов торчали рога. У одной – разветвлённые, как у оленя, у другого – закрученные, как у барашка. У обоих были длинные уши, покрытые коротким мехом. Посреди крупных рыжих глаз расположился горизонтальный зрачок. Льняные волосы девушки были длинные, распущенные и лохматые, усеянные разноцветными перьями. Её короткая накидка прикрывала лишь грудь, оголяла живот и пятнистые плечи. Каштановые волосы парня украшали косички с вплетёнными в них цветами, а его торс, покрытый белыми пятнышками, и вовсе был обнажён. Ниже у двоих были шерстяные штаны. Потом Сорока понял, что это были вовсе не штаны, а самые настоящие козлиные ноги! Перед ним стояли сатиры. Тебе они, княже, известны по сказкам, как хитрый, чрезмерно праздный и жестокий, дикий народ леса. Но сатиры, повстречавшиеся Сороке, не выглядели таковыми. Они с любопытством рассматривали мальчишку, но также были осторожны. Интересовались, но боялись. — Скажи, — заговорила сатирша. — Как ты сюда попал, дитя человеческое? — И как нам тебя звать? — добавил её друг. После того, как его обдурила какая-то мавка, рыжий постеснялся назвать своё настоящее имя. — Огнедар… Можете называть меня просто — Дар. Последнее, что помню, как упал в реку. Очнулся уже здесь. А к этой мерзавке попался, когда шёл вдоль берега, чтобы вернуться назад. Сатиры переглянулись, вместе с сочувствием посмотрели на ребёнка и кивнули друг другу. Девушка подняла амулет. — Он же твой? — и передала его мальчишке. — Совсем, как у ведьмака или колдуна! — заметил сатир. — Ты же волшебник? — он скользнул взглядом по перьям. — Сорока, верно? Решил с мертвецом врукопашную потягаться? Опрометчиво! Мальчишка лишь тихо угукнул. — Глупости какие! Ты больше не смей его снимать! — наказала девушка. — Даже если кто попросит. Вот! Неясыть с ним вечно ходит, а она старая, очень старая и могущественная ведьма! — Ведьма? — Сорока мигом ожил, а в дымчатых глазах заплясал огонёк любопытства. — Ага! Старая, очень старая ведьма, — повторила сатирша. — Но ты не надейся на встречу с ней. Людей она не жалует! — предупредил сатир. — Волшебников, в том числе. — Да! Потому в глуши и живёт, чтобы её никто не трогал. — Разве что мы ей докучаем. — Но не так часто, чтобы она нас проклинала или превращала… во что-либо. — Погодите… — Сорока потёр виски. От недопонимания, да и после всех ударов, голова гудела. — А разве живой человек способен жить в межмирье? — Чего? — сатирша навострила уши. — Какое межмирье? — Ты сильно головой приложился, да? В глуши, говорю! Эти людишки лес от Неведомо Где отличить не могут. — Так, получается, и здесь мне мерзавка наврала… — Сорока недовольно фыркнул. — А вы можете сказать мне, где живёт лесная ведьма? «Вот он – шанс!» — думал Сорока. Наконец, он может встретиться с могущественной волшебницей, узнать больше о своём даре, взять уроков и попросить о помощи. А волшебник волшебнику наверняка не откажет! Но сатиры переглянулись, пошептались и вместе покачали головами. — Прости, маленький человек, но выдать тайну мы не можем, — ответила девушка. — Зато можем провести! — заявил парень. — Ве́шка может! — Да-да! Вот он-то и проведёт! Но Сорока вновь почувствовал неладное. На очередную уловку попадаться не собирался, а о ней до сих пор напоминала кровоточащая рана на запястье, болела и щипала. Он поднялся, отряхнулся и забрал трость. — Благодарю, но я, пожалуй, сам, — и направился дальше по бережку. Может, он так и не найдёт ведьму, но хотя бы друзей отыщет. Сатиры последовали за ним. — Один шаг не туда, и ты заплутал, — говорил над ухом первый. — И звери съедят, — продолжила за ним вторая. — Съедят и всё! — И всё! И нечисть тут же поглотит. Ни тела, ни души – ничего не останется! — Если я буду внимательным, то не съедят, — процедил Сорока сквозь зубы. — Но сейчас же схватили, — заметил сатир. — Я амулет больше не сниму. — А от зверей амулет не спасёт, — предупредила сатирша. — Ладно! — Сорока воткнул трость в землю и повернулся к докучающим преследователям. — Не отстанете ведь? Скажите сразу, что обмануть хотите. — Откуда такие мысли? — удивился парень. — И если бы хотели, мы бы не сказали, — призналась девушка. — А коль сказали, что не сказали бы, значит не хотим! — заявил он. — Но мы могли нарочно сказать, что не сказали бы, и в самом деле не сказать… Грудь Сороки медленно вздулась при очень тяжёлом вдохе. Вариантов у него не оставалось. — Этот ваш Вешка и правда может меня к ведьме провести? Сатиры закивали. — А дорогу, скажем, домой отыскать поможет? Сатиры пожали плечами. Сорока вновь вздохнул. — Делать нечего, ведите. Они улыбнулись до острых ушей. — Ну, коль соизволил с нами пойти, пора и нам представиться. Меня зовут Ло́ра, — девушка изящно поклонилась, отставив копытце назад. — Зови меня Э́миф, — парень повторил жест подруги. — А по какому имени обращаться к тебе? Сорока или Дар? — спросила Лора. — Как вам угодно, — равнодушно ответил мальчишка. — Значит, Сорока! — улыбнулась Лора. — Волшебник всё-таки. — А мне «Дар» больше нравится! — заявил Эмиф. — Если будем называть его по-разному, то все запутаются! Решено, будем звать Сорокой. Лора взяла ребёнка за руку. Она достала из поясной сумки золотистый лист с ребристыми краями и сжала в ладони, чтобы тот выпустил сок, после чего приложила к ране, оставленной зубами мавки, и прошептала заговор на неизвестном, но красивом языке, будто ветер тихо колыхал листву. — Сок а́льгиза мигом излечит тебя, — и стоило убрать руку, как рана покрылась коркой, и вся боль, что мучила Сороку, унялась. — Альгиз… — повторил Сорока.— Прямо, как имя тётушки… — Надеюсь, она прирождённый лекарь! — рассмеялся Эмиф. — Назвали в честь целебной травы, которая растёт в самых дебрях Йохмунда. Надо же! Не думал, что людям она известна. — Йохмунда?.. — Сорока приподнял брови, недоумевая. — Лесоморье по-вашему. Если больше нигде не болит, — Лора направилась вперёд, — то следуй за мной. В то же мгновение в руках Эмифа оказалась глиняная окарина. Шествуя рядом с мальчишкой, он заиграл бодрую, присвистывающую мелодию. Ветер вдруг затих, но листья продолжали покачиваться на ветвях и стеблях, будто плясали под музыку сатира. Птичьи трели вторили окарине, бегущая река сопровождала её. Лес, словно зачарованный, пел с Эмифом дуэтом. И от подобного волшебства Сорока затаил дыхание. Его окутало тепло, будто лучи солнца согревали. Пушистые комочки света окружили их и заплясали, ритмично подскакивая и покачиваясь под торопливую мелодию. Стоило мальчишке потянуться к одному из них, как руку обдало приятным жаром, но юркий комочек быстро ускользнул. — Не пытайся погладить блуждающий огонёк, — Лора повернулась к мальчишке, но продолжила идти спиной вперёд. — Протяни ладонь и жди, когда он сам на неё ляжет. — А кто это? — Сорока сделал, как велела сатирша: протянул ладошку и ждал, продолжая идти в центре солнечного хоровода. — Духи света. Быть не может, чтобы ты их не встречал! Они обитают везде, но проявляют себя по-разному. Тут, в чаще, света мало, вот и они малюсенькие. Добрые, но обжечь могут. Яркий шарик опустился на ладошку. Он был очень мягкий и тёплый, как шёрстка котёнка. Исходящий от комочка свет проник через кожу и плоть в самую душу мальчишки и согрел его изнутри. Сорока легко улыбнулся. Тревогу будто рукой сняло. Он всё ещё думал о судьбе Россы, о том, как поскорее вернуться к друзьям, как они переживают (а мы переживали!). Но волнения отныне не было, благодаря крохотному комочку света, что подарил желанную минутку покоя. Всё равно тревога – плохая помощница. Сейчас он мог лишь следовать за сатирами, которые вели к Вешке. Кем бы он ни был… Сыгрались последние ноты, напоминающие песню кукушки, и мелодия стихла. Дорога привела к большому древу. Толстый ствол, что всем троим было не обнять, порос юбкой из плюща, ожерельями из шляпок грибов. Корневища выступали, словно паучьи лапы. Казалось, древний исполин мог в любой момент выбраться из-под земли и отправиться в путешествие по лесным краям. — Дре́вице! — Лора замахала руками. — Пусти-ка домой, родная. Раздался треск, скрип. Корни ожили и поползли змеями по земле. Изогнувшись, как лебединые шеи, они тянулись к небу, пока не открыли проход в дупло. Блуждающий огонёк спрыгнул с ладони Сороки и пустился следом за соплеменниками во тьму тоннеля. Мальчишка сглотнул. Погружаться в очередное сомнительное место ему мало хотелось. — Да не бойся, — Лора хлопнула его по плечу. — Древице не навредит. — Пока ты не хочешь нанести вред ей, — уточнил Эмиф. — Не тяни, а то она ждать не любит, — и потащила мальчишку за собой. Дупло вело в глубокую нору. Стоило войти в неё, как корневища вновь зашевелись, переплелись и закрыли проход плотной стеной. Подземный ход будто копали гигантские кроты. Вокруг была лишь земля, глина да камни. Повсюду торчали корни деревьев. Ни единого окна или отверстия. Но духи света, что плыли по тоннелю, не оставляли тьме ни шанса. — Скажите, — прошептал мальчишка. — А что вас побудило мне помочь? Сатиры переглянулись. Синхронно пожали плечами. — А что нас могло побудить тебе не помочь? — спросил Эмиф. — Ты нам не враг. И в помощи нуждался. А мы рядом находились. — В лесу жизнь тяжелая. Не то, что в ваших деревнях! В беде может оказаться любой, почему бы и не помочь? Кто знает, может спасённый тобой однажды поможет и тебе. — В деревнях тоже несладко… — ответил Сорока угрюмо и поник головой. — Сплошные правила… правила… за несоблюдение которых наказывают, изгоняют или даже убивают. — Такова жизнь в общине, — заметил Эмиф. — Поэтому лучше быть одиночкой, — отметила Лора. — Но в одиночку не выжить. — Поэтому вы живёте вдвоём? — спросил Сорока. — Путешествуем, порой, — сказал Эмиф. — А так мы сами по себе, — добавила Лора. — Но есть одно место, где мы собираемся со всеми сатирами Лесоморья. И сейчас ты его увидишь. Подземный ход закончился ширмой из вьющегося плюща. Живые огонёчки пролетели сквозь листья наружу, откуда лился их родной солнечный свет. И когда Сорока покинул тоннель, оказался он в ярко освещённой, просторной долине. Ничто не заслоняло вид на безупречно голубой небосвод, по которому плыли пушистые облака. Долину окружали зелёные холмы с редкой проседью горных скал. Серые камни блестели от влаги стекающих водопадов. Ветру было сюда не подступиться, но и без него гирлянды плакучих ив неторопливо покачивались под музыку, что звучала здесь. Стук барабанов. Звон бубенцов на тамбуринах. Завывания флейт и окарин. Цокот копыт и хлопки в ладоши. Звонкий смех, полный радости и жизни. — Добро пожаловать в наше пристанище, — в пригласительном жесте Эмиф провёл руками в сторону долины. — Не стесняйся. Даже человек может найти здесь приют. — А что насчёт Вешки? Где я могу его найти? — взглядом Сорока выискивал хоть кого-нибудь с виду могущественного. — Его здесь нет, — сказал Эмиф. — Пока нет, — поправила Лора. — У него множество дел. После наступления сумерек он придёт сюда, и вот тогда проси его… о чём ты там хотел. — Но до сумерек ещё полно времени! Что мне делать? — Как что? Веселиться с нами! — воскликнул Эмиф. — Когда ещё ты сможешь попробовать острое вино? — Эмиф! Вешка запретил давать его людям. — А мы не скажем, — сатир подмигнул. — А он и без нас поймёт. Ты только вспомни, до чего оно людей доводит! — Ой, да они особо не жаловались. — Потому что не в состоянии были! — Я не хочу пробовать сомнительные напитки… — тихо добавил Сорока. — Верно, и без этого ты найдёшь, чем себя развлечь, — Лора схватила мальчишку за руку и повела к другим сатирам. Их племя пестрило разнообразием. По цвету отличались не только волосы, но и шерсть на ногах: встречалась и белая, и иссиня-чёрная, и даже рыжевато-коричневая. Кожа была различных тонов, от бледной до смуглой. Было много тех, у кого её украшали белые или тёмные пятнышки, создавая индивидуальные узоры на теле. Каждый сатир одевался по своему вкусу. Кто-то украшал себя меховыми накидками, длинными рубашками с вышивкой, поясами и бусами. А кто-то решал вовсе не заморачиваться и ходил с обнажённым торсом, как юноши, так и девушки. И никого это не смущало (кроме Сороки, который старался не смотреть на нагих дев). Но отличительной чертой всех были рога. Ветвистые, изогнутые, прямые, закрученные – их форма редко, когда повторялась. На них вешали ожерелья, ленты, звенящие при ходьбе колокольчики; вырезали на них узоры, рисунки животных, растений, древние, незнакомые Сороке руны. Увидав мальчишку, многие прервали свои дела и обступили гостя. Детишки, учившиеся у старушки-сатирши плетению корзинок, прервали урок, чтобы посмотреть на их первого в жизни человека. А некоторые из взрослых лишь глянули в сторону рыжего, пошептались о нём, да вернулись к своим занятиям. — Какие красивые рыжие волосы! — воскликнул кто-то из толпы. — А где твои рожки? — мальчик-сатир подскакивал, чтобы посмотреть на медную макушку. — Милый, у людей рога не растут, — сказал сатир постарше. — Да и копыта странные… — Это не копыта, — Сорока приподнял ножку. — Это сапоги. — Сапо-что? — маленький, но ловкий сатир стащил обувь. — Эй! А ну, верни! Но мальчик ускакал, как козлёнок, только и был слышен его отдаляющийся хохот. Прыгая на одной ноге, Сорока никак не мог его догнать, вот и остался без сапога. — Сейчас верну, не переживай! — Эмиф убежал спасать обувь от любопытства ребёнка. Сорока не заметил, как уже сидел на мягкой траве под ивой и рассказывал сатирам о своей жизни в деревне, о лесе у дома, о своём лучшем друге, семье и неприятностях, в которые они все попали. Он не любил жаловаться, но окружившая его компания располагала излить душу. От забавных историй слушатели хихикали, при грустных самые сердобольные ахали и вздыхали. Сорока прерывал рассказ только для того, чтобы сделать глоток яблочного чая и закусить рогульником, водяным орехом. — Вот… Оказалось, что чудище преследовало нас. И тогда я решил от него избавиться! Росса пошла со мной. Но… изгнать так и не получилось… — Сорока поник головой, заговорил тише. — Наверное, Чайка в ужасе… думает, что я давно мёртвый. Надеюсь, он с Медком нашёл Россу, иначе… Не знаю. Насколько опасен удар рогами? — Если постараться, можно убить. — А сюда ты как попал-то? — Ну… Я… увёл чудовище, чтобы оно больше не вредило Россе. А там случайно с ведьмоловами пересёкся. Они-то тварину и прибили. А потом и за меня взялись. На меня спустили псов. Громадных и злых! Почти бешеных. Только они за мной угнаться могли. Преследовали меня до утёса. Внизу – бурная река, сзади – звериные морды. Мне пришлось выбирать: быть разорванным в клочки или утопиться. Времени думать не осталось, и я с разбега бросился в воду! Мне повезло выжить. Вероятно, духи, которых я задобрил ночью накануне, спасли мне жизнь и привели течением сюда. Сатиры затаили дыхание и облегчённо выдохнули под конец. — А с Эмифом и Лорой ты как встретился? — Они меня спасли, когда я боролся с мавкой, — Сорока с гордостью отпил из глиняной чашки. Вновь застучали барабаны. Музыканты вернулись к игре после своего перерыва. Мелодия с лёгкостью увлекла сатиров в танец. Даже Лора с Эмифом оставили мальчишку без присмотра и пустились в пляс. Однако в одиночестве Сорока не остался. — Ты много интересного рассказал… Но не самое главное! — юная дева-сатир подсела поближе и направила на него испытывающий взгляд. — Признайся, с кем целовался? — Чего?! — Сорока опешил и отсел. — Ну, или с кем бы желал? — другой сатир также пристально смотрел на него. — Пф! — мальчишка задрал нос. — Моё дело – учёба. К тому же, мой отец в опасности. Я сам в опасности. Мне нужно думать, как выживать, и обучаться колдовству. Не до этого мне! Сатиры с хитрой усмешкой переглянулись. — Все они так говорят. — Да, они все так говорят. — Ребята! Ли́хан вернулся! У норы, что находилась в холме, и откуда вышел сам Сорока, стоял белокурый сатир. Расстёгнутая жилетка алого цвета не скрывала крепкое тело. Оба его уха были проколоты тремя серёжками-кольцами. Шерсть на ногах была белоснежной, да и копыта – цвета кости – намного светлее, чем у остальных. Длинные, дугообразные рога украшала резьба. А в кроваво-красных глазах пылало холодное пламя. Вместе с другими, не менее крепкими девушками и юношами он принёс с охоты тушу кабана. — Может, стоит предупредить Эмифа? — Слишком поздно… Полный ярости Лихан наблюдал, как Эмиф танцевал с Лорой, держался с ней за руки и от всей души веселился. Ноздри выпустили пар. Всучив приятелю лук, он галопом пустился к ничего не подозревающей парочке. — Ой, скандал-то будет… В бодром танце Эмиф скрестил с Лорой локти, кружился с ней, прискакивая в ритм музыки. Но вдруг свободную руку будто обожгло. Лихан силой отдёрнул Эмифа от подруги. Музыка остановилась. — Ты что себе позволяешь? — Лихан прижался к его лбу своим. — Л-Лихан, — Эмиф сглотнул. — Ты неправильно понял… — Пока я охочусь, ты с ней отплясываешь?! — Хочет и отплясывает, — Лора оттолкнула Лихана и загородила собой друга. — Или ты хочешь, чтобы он без тебя не смел и с места сдвинуться? Он не твоя собственность! — Л-Лора, это лишнее… Я сам с ним поговорю. — Ну, давай! Объяснись! — Лихан дышал паром. — Уже в который раз… Может, она тебе больше по душе, чем я? Лора стукнулась с ним рогами. — В отличие от тебя, я не веду себя, как ничтожество. Лихан стал напирать. Рога застучали друг об друга. — Это кто ещё ничтожество! Ты вот его подло уводишь у меня за спиной. — Прошу, давайте без этой глупости! — Эмиф попытался их расцепить. — Не лезь! — рявкнул Лихан. Он принялся надвигаться на Лору. Она старалась устоять на месте, но уходила назад, копытами пропахивала землю. Они вдвоём схватились за руки, чтобы удержать друг друга от рывка. Лора скрестила с ним рога. Они бодались, мотая головами друг друга. Но вдруг Лора принялась наступать. Несмотря на изящность, её тело обладало рельефными мышцами, которые сейчас напрягались и выступали под кожей. Она шагнула вперёд. Лихан попятился назад, но почти сразу встал, как вкопанный. Лора резко мотнула головой. Раздался треск, будто кость переломали. Половина красивого дугообразного рога, покрытого резьбой, упала в траву. Лора расцепила с ним руки. Бой закончился. Лихан тяжело дышал, всё бледное тело потрясывало. Он посмотрел на Эмифа потухшим взглядом, но сразу поник головой, увидев его испуганное лицо. Больше он не мог поднять глаз. Подскочив с места, Лихан бежал и скрылся в роще. Эмиф побежал за ним. — Оставь, — Лора рукой заградила ему путь. — Сейчас с ним разговор бесполезен. Пускай подумает над своим поведением. Эмиф поднял отломанный рожок. Он с печалью вздохнул, поглаживая его пальцами. — Ну, почему ты такой упёртый… — прошептал он, прижав половинку рога к груди. Подобный вид Эмифа опечалил Лору. Она приобняла его за плечи, пытаясь успокоить. Но вдруг её осенило. — Ой! — её уши вздёрнулись. — Мы же Сороку без присмотра оставили. Скандал приманил внимание всех. Но стоило ему закончиться, как несколько сатиров переключились на человеческого мальчишку. — Да попробуй хоть глоток! — умоляла сатирша. — Мы его сами делаем. Вкус бесподобен, на всю жизнь запомнишь! — И ощущения тоже, — сатир протягивал чашу с рыжевато-красным напитком. — Не буду! — мальчишка отвернул голову. Но искусители не сдавались. — А ведь о нашем вине столько легенд ходит. — Если, говорят, выпьешь его, то ни один хмельной напиток, придуманный человеком, тебя не возьмёт. Слышал о таком? — То есть, больше не сможешь напиться в дрова. — Я и такие-то не пробовал ни разу. — Как жаль, сравнить будет не с чем. — Но и без того поймёшь, как оно прекрасно. Попробуй! Отражение Сороки плескалось в прозрачном вине. Сатиры убеждали хорошо, и мальчишка был готов пригубить чашу. Но перед этим он опустил в неё палец, а затем слизнул рыжую каплю. Язык обожгло, но почти сразу по всему рту растеклась небывалая сладость. — Сначала такое острое, а потом… Я ещё ничего слаще не пробовал! Сорока поднёс чашу к губам. — О! Это прямо кстати, — Эмиф выхватил чашу и разом испил её до дна. Соплеменники остались крайне недовольны, что выразили осуждающим взглядом. — Эмиф! Не перебарщивай, — Лора отняла, к её удивлению, уже пустую посуду. — Но мне плохо! — Эмиф вскинул голову и отчаянно заблеял. — Топить печаль в вине ещё хуже! — она окинула взглядом лишённых веселья сатиров. — Оставьте нас одних, — и села рядом с Сорокой. Эмиф плюхнулся с другой стороны. — Молодец, что не выпил, — сказала Лора мальчишке. — Они не от доброты душевной предлагали, а для потехи. — А что должно было развеселить? — После острого вина люди становятся… Как бы сказать. Очень чудны́ми и дурными. Вот и хотели на тебя поглазеть. — Ой… — Сорока залился пунцовым румянцем. — Да, я подозревал, что что-то не так… Какое-то время они молчали. Беззаботным смехом дышал воздух долины, его перебивала только песнь птиц. Солнечные духи плясали то тут, то там, бегая от ребятишек сатиров, что пытались их словить. Сорока смотрел на Лору, как она нервно подёргивала левым ушком. Скользнул взглядом по её оленьим рожкам. — А это больно? Ломать рога… — Нет, но очень неприятно. Ведь нужно ждать год, пока они снова отрастут… — она покосилась на него. — А что? — Ты сломала рог тому парню и… тебе ничего не было. — Не переживай из-за него, — Лора махнула рукой. — Мы их и так сбрасываем время от времени. Пф! Да и Лихан сам виноват, что драку затеял. — И даже никто не вмешался… У нас бы за такое строго наказали. — Ну… мы не любим вмешиваться в чужие разборки. Кто спор затеял, тот и решает. Какой бы способ ни был… — Зато любите наблюдать. — Вот это правда… К тому же, таких, как Лихан, у нас не очень жалуют. — Вспыльчивых? — Чересчур властных. А вспыльчивые многие из нас… — Аааа… — взвыл Эмиф. — Ну, его! — и свалился на спину. Разбитый вид сатира удручал. Лора подвинулась ближе и продолжила рассказ шёпотом, чтобы не мешать спящему другу. — Мы очень дорожим нашей свободой, понимаешь? Каждый волен делать, что пожелает… Волен просто быть собой. Например, уйти в одинокое странствие или прожить всю жизнь в пристанище, вместе с общиной – выбираешь сам. И если объявляется некто, жаждущий нашу волю отнять, мы готовы сражаться за неё. Ведь жизнь – слишком ценный дар, чтобы её тратить на кого-то, помимо себя. — И у вас нет никого главного? Лора покачала головой. — Только Вешка. И то он – наставник, а не вождь. Поговаривают, Вешка является хозяином леса, но над нами никак не властен. — И законов, получается, у вас нет? — Кроме правил общины, но они не так строги, как ваши. — Это же может быть опасно! — Тсс… — Лора прислонила палец к губам и посмотрела, не разбудили ли они Эмифа. — Жизнь в целом – опасная. У нас хотя бы есть правила, но ни на животных, ни на духов они не подействует. Поэтому нужно уметь защитить себя. — Ты очень сильная! — шёпотом восхитился Сорока. Лора улыбнулась. — Каждый из нас силён. И ты тоже, коль смог попасть сюда. Сорока улыбнулся в ответ. Немного подумав, он спросил. — Могу я задать вопрос? — Задавай. — Почему он приревновал Эмифа к тебе? Я имею в виду, почему не наоборот? — А почему должно быть наоборот? — Лора наклонила голову на бок. — Ну… — Сорока потупил взгляд. — Вы ведь не могли поделить… друга? Лора тихо рассмеялась. — Ох, нет! Я защищала друга от ревнивого барана. И без того же понятно. У Эмифа нет вкуса, и вот мне приходится спасать его шкурку, потому что люблю этого дурачка. — Но, если ты его любишь, почему с ним… не ты? — Потому что у меня есть вкус. — Катись в бездну, Лора, — с обидой в голосе провыл Эмиф. — Прости, Мифи, но для меня ты, как младший братишка. Да и я с Лиханом не сравнюсь, — тише она добавила. — Что меня радует… — Лихан всего-то друг, — Эмиф поднялся. Выглядел он так, будто трое суток не спал и столько же пролазил в лесных дебрях. — О, да, — она ехидно прыснула. — Очень близкий! — Это всё так… странно… — рыжий обнял колени и уткнулся в них подбородком. Он думал сказать что-нибудь ещё, но спор сатиров его опередил. — Согласна! Вкус у Эмифа странный. — Хватит его оскорблять! — Ну, извини! Он меня бодать начал. А ещё он очень грубо обошёлся с моим другом. С тобой, между прочим! Так что, все слова – заслуженные, — и она сложила руки на груди, поставив в споре точку. — Научись ценить, в первую очередь, самого себя! И не спускай подобное отношение с рук. — Я постараюсь, — Эмиф глубоко вздохнул и тоже обнял колени. Но вскоре он обратил внимание на пожелтевшие при закате облака, заметил, как сатиры постепенно заканчивали дела и собирались у большого костра в самом центре долины. — Скоро наступят сумерки. Пока не явился Вешка, не хочешь посмотреть на ритуал танцующего пламени и послушать сказки? — Если на этот раз мне ничего не будет угрожать, то, наверное, с радостью, — ответил мальчишка, и все трое направились к кострищу. На пути им встречались парочки. Разнообразные. В том числе весьма пожилые, но счастливые, идущие рука об руку и беззаботно хихикающие. Встречались и группы друзей разных возрастов, а также небольшие семьи с детьми. Сатиры скатывали брёвна поближе к месту для костра. Те, кто покрепче, их поднимали и складывали в одну высокую пирамиду. — Эмиф, — перед Сорокой и двумя сатирами внезапно возник Лихан. — Нам нужно поговорить, — он окинул взглядом Лору, рыжего мальчишку. — Без посторонних… — Нам не о чем разговаривать! — Эмиф упёр руки в боки. — Эмиф, прошу тебя! Я… — его голос дрожал. — Я повёл себя глупо. — Продолжай, — ответил сатир немного благосклоннее, но всё ещё высокомерно. — Очень глупо. Прости меня. Но то, как ты веселишься с другими, без меня, делает… — он замялся, — крайне неприятно. Прошу, давай отойдём. — Всё, что ты хочешь сказать мне, ты можешь сказать при моих друзьях. — Но тут чужак! — Лихан с пренебрежением смотрел на мальчишку. — Уже, как родной, — ответил Эмиф. — Так что ты говорил? — Я завидую… — сказал он прямо, уже ничего не тая. — Я завидую Лоре, потому что тебе с ней и веселее, и радостнее, чем со мной. А я хочу, чтобы было со мной. Но, кажется мне, что я тебе не так приятен. И я просто боюсь, — он сглотнул, — однажды тебя потерять. — Лихан… — строгий вид как ветром сдуло. Пушистые ушки опустились и печально повисли. — Так вот в чём дело было? — подойдя ближе, Эмиф взял его за бледные, сильные руки. — И при всех своих достоинствах, а также немалой самоуверенности ты ещё умудряешься сомневаться в себе? — Не такой уж я и подарок, коль тебя до ужаса довести могу. Как сегодня… — Лихан стыдливо опустил красные глаза. — Да, ты настолько пылкий, что обжечь можешь, — раздался лёгкий смех. Прислонив ладошку к щеке, Эмиф развернул виноватое лицо к себе. — Но я всё равно ни на кого тебя не променяю, — закрыв глаза, он столкнулся с ним носами и с нежностью потёрся. От неожиданности уши Лихана взмыли вверх, а его щёки запылали румянцем. Оба завиляли крошечными хвостами. — Спасибо, что доверил мне свои чувства. — И нам, — влезла Лора. — Мы тоже ещё здесь. — И тебе придётся к этому привыкнуть, Лихи, — проговорил Эмиф, сжав его ладони крепче. — Бросить Лору я не могу, ведь тогда она взвоет от одиночества. Лора недовольно фыркнула и закатила глаза, а в ответ от друга получила лишь показанный язык. — Обещай, что и впредь будешь мне доверять, — после того, как Лихан кивнул, он направился с ним к костру, взявшись за руки. — А твой отломанный рожок я себе оставлю, на память. Раздался первый удар в барабан. Второй. Третий. Сорока вместе со своими приятелями едва успел занять место в первых рядах перед тем, как ритуал начался. С противоположных концов долины шли навстречу девушка и юноша. Переступая с копыта на копыто, они несли горящие факелы. Первый удар. Второй. Третий. При каждом шаге несущих пламя звенели бубенцы на их рогах. Под медлительный ритм запел хор сатиров. Первый удар. Второй. Третий. Слова принадлежали языку, который Сорока не знал, тому самому, что звучал при его исцелении. Зрители сидели полукругом, скрестив ноги, и вдруг подхватили строки волшебной песни, отчего она зазвучала громче, сильнее. Пламя на факелах разгорелось. Чем ближе девушка и юноша были друг другу, тем бодрее и волнительнее становился ритм. Когда пара сошлась у костра, музыка резко оборвалась последним, самым громким ударом барабана. И внезапно началась вновь, разогнавшись, став яростной, пробирающей до души. К барабанам присоединились флейты. Пара закружилась в танце, торжественно размахивала пламенем, как флагом. Ритуальная песнь провожала закат солнца, встречала сумерки и грядущую за ними ночь. Вид пляшущего огненного змея над головами сатиров разжигал в сердце Сороки пламя и заставлял его дыхание замереть. Хор взвыл, и природное колдовское чутьё мальчишки прочувствовало мощный разряд волшебства. Его тело дрогнуло, будто пропустило молнию через себя. Языки пламени охватили брёвна, закружились красным смерчем, устремившись к темнеющим небесам. Пара скрестила факелы, поднесла к своим лицам и задула огонь. — Так красиво… — прошептал мальчишка. — А что произошло? — О, это был ритуал призыва самого огненного Властелина, — ответил Эмиф, а потом прислонил палец к подбородку, задумавшись. — Как же его зовут по-вашему… Точно! Вско́лых. — Всколых… — повторил Сорока. — Хочешь сказать, прямо сейчас с нами находится само божество? — Эмиф кивнул. — Но для чего вы его призвали? — Просто развлечься. Всколых не из игривых, но, если знать, как его раззадорить и не разозлить, то весёлая компания обеспечена! Зачирикали флейты. Барабаны взяли лёгкий мотив. Бушующее пламя стихло, и сейчас мирно потрескивало деревом. — Это начало сказки «Волки и лань»! — возбуждённо прошептал Эмиф. Вдруг танцующие языки пламени изобразили лань. Огненный силуэт животного скакал под свист флейты. Мальчишка не мог отвести заворожённого взгляда. Из огня возник оленёнок и, будто живой, запрыгал вокруг матери. Картинка закрутилась спиралью, превратившись в горящую бабочку, что запорхала над костром. Хор затянул красивую, ненавязчивую песнь. Бубенцы звенели, пародируя шорох крыльев. Следом за бабочкой скакал оленёнок, чей образ то исчезал в огне, то появлялся вновь. Бабочка разлетелась искрами, а мелодия вдруг сменилась. Теперь она угнетала. Каждая нота готовила созданного костром оленёнка к внезапной опасности. В языках пламени мерещился звериный оскал, блеск хищных глаз, виделись пушистые загривки волков. Флейта взвизгнула, и огонь поглотил силуэт жертвы. Одинокая лань в ужасе металась, скакала между клацающих зубов, и её плач по утерянному дитя звучал музыкой. Огонь закружился водоворотом, под грозные удары барабанов показались топающие копыта оленей. Целый табун преследовал волков, силуэты прыгали по горящим брёвнам и встречались в схватке под тёмным небом. Сорока почувствовал ногами жар. Опустив глаза, он заметил язычки огня, тянувшиеся к нему. И как только на них упал его взгляд, огонь изобразил крошечную избу. По коже прошёлся холодок. Изба была знакомой, настолько знакомой, что тоска сдавила сердце. Казалось, Властелин рисовал в огне прошлое мальчишки, и устроил маленький театр лично для него. Избу охватил пожар. Картина сменилась босоногой девушкой с длинными, вьющимися волосами. В расплывчатом образе Сорока узнал родную мать. Она прыгала с изящностью лани, ловко преодолевала валежник, пока вдруг не остановилась. Девушка возвела руки к небу и превратилась в дерево, которое сразу пожрало хищное пламя. Мальчишка вздрогнул, а по его щекам потекли слёзы. На фоне огня возникло мужское лицо. Сорока тут же воспламенил лютой ненавистью, но потаённый ужас вызвал мороз по коже. Языками пламени вырисовывался портрет Салема Молота-Ведьм. Он исчез, и сам огонь протянул мальчишке ладонь. Жар завлекал согреться, обещал защитить от холодного страха. Сорока потянулся к костру. Его вовремя схватила когтистая рука. Виденье рассыпалось, будто сон. Музыка смолкла, и представление прекратилось. Тот, кто держал рыжего за кисть, обладал недюжинной силой, и потому легко поднял ребёнка над землёй, как какого-нибудь щенка. Своим нутром Сорока ощущал волшебную мощь, исходящую от неизвестного. — Вешка пришёл! — ликовали маленькие сатиры. — Что тут делает человеческое дитя? — раздался угрюмый басистый голос. Вешка явно не был рад гостю. — Эмиф, Лора, вы его привели? На кой он вам? Чем больше Сорока рассматривал его, тем сильнее пропадал дар речи от вида грозного и внушительного. Его держал рослый мужчина, намного выше любого сатира. Ноги – крепкие, поросшие настолько густым чёрным мехом, что почти не было видно копыт. Из-за старого потрёпанного плаща с меховым воротом и посоха его можно был принять за странника, если бы не головной убор. Череп лося скрывал лицо, лишь в глазницах давно мёртвого зверя горели ярко-зелёные огни, а широкие царственные рога венчали голову. Из рукава плаща выскочило крохотное существо. Маленькая бестия перескочила с кулака на макушку мальчишки, а потом сползла на лоб, принявшись обнюхивать человека. Скосив глаза на зверька, Сорока понял, что это была ласка. — Он был совсем один! — с жалостью провыл Эмиф. — А ещё ему нужно выбраться из леса. И только ты можешь его проводить, — пояснила Лора. — То есть, вы привели его ко мне, — сатиры кивнули, и Вешка цокнул языком от неудовольствия. Он поставил мальчишку на землю. — А ведь мог стать отличным обедом для волчицы. Жаль, — коготком поманил ласку, и юркая хищница взобралась по одежде, после чего спряталась в пушистом вороте. — Делать нечего… Куда тебе надо? — спросил он и направил взор на рыжего мальчишку. Сорока проглотил язык. Он боялся отвести взгляд от зловещего черепа. А ещё он вспомнил, что название деревни знать не знал. — Ну… — прохрипел он. — Деревенька… Там берёзок много. — Ага, — Вешка притопывал копытом. — Знаю такую. И не одну. Несколько десятков. А если быть поточнее? — Там водяная мельница есть. И речка с порогами. — Понятно. Название не помнишь. — Не знаю… Я там с друзьями остановился, а вообще, направляемся в другое… — Можешь не рассказывать, — прервал он Сороку. — Пойдём вдоль течения лесными коридорами, пока не увидишь знакомую местность. — А… а могу я перед этим, — мальчишка сглотнул, вдохнул грудью. — Я хочу встретиться с лесной ведьмой! — внезапно потребовал он. Вешка недобро на него посмотрел. — Откуда ты про ведьму узнал? — и покосился на старую-добрую парочку сатиров. — Неважно… Я хочу встретиться с ней. И только вы можете к ней проводить. — Какой требовательный человечек, — голос дрогнул от пренебрежения. — Ведьма не принимает ни просителей, ни учеников, — он грозно стукнул посохом. — Потому не смей меня просить об этом. Сатиры притихли. Несмотря на любовь к Вешке, они боялись его гнева. Но помощь пришла от кого мальчишка даже не ждал. — Но он уже попросил, — заметил Лихан, единственный, у кого хватало дерзости, но не доставало рассудка. — По договору ты обязан проводить к ведьме любого, кто об этом попросит. Или убить просящего. Сорока с ужасом глянул на Лихана: «В смысле, убить?!» — пронеслась мысль. Но, видимо, приводить последнее в действие Вешка не собирался. — Ладно… ладно… Ты прав, — смягчился он. — Но, если она прогонит тебя, то не стану её уговаривать. Они вышли в ночь. Древице сонно расплетала корни, пропуская Вешку и уходящего с ним гостя-человека. Череда блуждающих огоньков вылетела из дупла. Несмотря на то, что солнце давно спало, они сопровождали мальчишку, защищали его от пугающей тьмы. И в свете огней на груди Сороки мерцала фибула в форме козлиной головы. «Это знак нашей дружбы, — сказала Лора, когда вешала фибулу на тунику. — Носи её в лесу всегда, и каждый сатир будет знать, что ты – хороший человек и тебя ни убивать, ни мучить не надо. Возможно, мы больше никогда не увидимся. Но, если вдруг удастся вернуться, то в нашем пристанище тебе всегда рады. Особенны мы с Мифи». Красиво запевал соловей, но, помимо него, слышались и другие, непонятные существа. В темноте мерещились жуткие образы. Они то появлялись, то исчезали, стоило мальчишке присмотреться. Но рыжий не мог быть уверенным наверняка, что у него просто воображение разыгралось. Чутьё подсказывало, что нет. Солнечный огонёчек опустился к нему и приземлился на протянутую ладошку мальчишки. Страх тут же рассеялся. — Господин Вешка… — обратился к спутнику Сорока. — Можешь звать меня «дядей». Но обращаться на «вы». — Дядя Вешка, а что за договор, о котором говорил Лихан? — Долгая история, я уже не вспомню. Слишком давняя. Так что, пускай останется тайной. — Тогда… дядя Вешка, а что вас связывает с ведьмой? — Любишь же ты в личное лезть, — опешил Вешка, но ответил. — Она моя… близкая подруга. — Ааа… — рыжий понимающе закивал. — А как давно вы с ней знакомы? — Слишком давно. Уж, наверное, целый век. Совсем скоро они пришли к жилищу лесной ведьмы. Избушка расположилась на высоте, под древесными кронами. Несколько близко растущих деревьев служили ей опорой и крепко держали над землёй. Крыша, поросшая густой травой, сливалась с листвой. А с перил просторного крылечка свисали плодоносящие лозы. Узкая лестница из распиленных пополам брёвен вилась вокруг ствола до самых дверей дома. И, хотя ступени не выглядели надёжными, они с лёгкостью выдержали тяжесть Вешки. У входа мелодично бренчали на ветру керамические трубки. Вешка постучал в дверь три раза. — Вешка, — прозвучал голосок ведьмы. Она распахнула дверь, пролив свет свечей на порог. — Я тебя ждала, — и угрюмо добавила. — И не одного. Когда говорили о старой, очень старой ведьме, Сорока никак не мог подумать о молодой женщине. Морщинки проступали лишь у уголков карих глаз. Волосы цвета древесной коры были распущенными и лохматыми, но украшены косой с вплетенными в неё золотыми кольцами. На ней была туника, с вышитыми зелёными листьями на плечах и груди; кожаный поясок подчеркивал широкую талию. Рукава были короткие, до локтя, а широкие бежевые штаны были заправлены в сапожки. На груди красовался амулет, такой же, как у Сороки, только с полосатыми, бело-коричневыми перьями. Из избы вылетел сыч и уселся на плечо хозяйки. Большущие жёлтые глазища птицы, будто удивлённые, всматривались в мальчишку. — Ты волшебник, — говорила ведьма. — Судя по амулету, зовут Сорокой. Зачем ко мне явился? Учеников я не беру. — Я пришёл, чтобы поговорить, — рыжий поглаживал комочек света в ладони. — У меня так много вопросов, но некому было на них ответить… Я самоучка и изучал колдовство в тайне от других. — Ты ведь понимаешь, что разговор затянется не на один день? — Знаю, — мальчишка кивнул. — Но, если вы мне хоть что-то объясните, уже будет хорошо. И… было бы здорово, если бы вы согласились мне помочь. Взгляд ведьмы испытывал. Через пару мгновений она задумчиво промычала, а потом закивала. — Моё имя Неясыть, — она провела пальцами по оберегу. — Прошу, заходите, — сказала она двоим и скрылась внутри избы. За чистотой в избушке тщательно следили, что явно тяжело из-за количества вещей. Каждая полочка, каждый кусочек пространства был чем-то занят. Но в то же время у бардака был свой порядок, который был понятен только самой ведьме. Подписанные баночки, горшочки с грибами, плодами, кореньями, минералами… Веники из засушенных трав висели под потолком. Растения в горшках, чья зелень дополняла уют хижины, были расставлены причудливой композицией. Горели душистые благовония. Плетёный диван был завален разноцветными подушками. Постель над печью закрывала деревянная, раздвижная ширма с вырезанным отверстием в форме полумесяца, и к ложу вела небольшая лестница. Из распахнутых окон шёл свежий сквознячок и уносил на улицу дымок, идущий от кастрюли на грелке с углями. Сычик уселся на жёрдочке. Озарившись вокруг, он принялся играть с клубком, висящем на его деревяшке. — Ну, спрашивай, что ты хотел узнать. Неясыть сняла кастрюлю с грелки и подала Сороке рагу из грибов, желудей и кореньев. На поверхности плавали половинки маленьких варёных яиц. Следом она поставила тарелку с корзинками из запечённых яблок, наполненных мёдом и ягодами. В чашку, с вылепленными на ней ивовыми веточками, налила горячий морс из смородины. Закончив с приготовлениями стола, сама села за стол и приступила к позднему ужину. Вешка сел рядом, но к еде притрагиваться не собирался. Ласка выскользнула из рукава на стол. В зубах у неё был мешочек, который потом она вручила хозяйке дома. Внутри оказался чёрный камушек с небесно-голубыми, полупрозрачными прожилками. Неясыть с восхищением рассматривала камушек. — Какой чудесный! Отлично украсит мою коллекцию, — она погладила ласку пальчиком, а Вешку чмокнула в костяной лоб. — Спасибо, — и отнесла подарок к остальным минералам, а огоньки в глазницах Вешки вдруг разгорелись ярче от удовольствия. Тем временем Сорока зачерпнул ложкой рагу и хлебнул. Оно оказалось пряным и немного сладким, и живот громогласно заурчал от пробудившегося аппетита. Он стал поглощать одну ложку за другой. — Не ешь так шустро, а то живот заболит, — Неясыть села за стол и сама приступила к еде. — Так вот, о чём ты хочешь спросить? — Фоплософ мнохо, — мальчишка проглотил еду. — Как вообще работает всё колдовство? Как сделать так, чтобы ворожба всегда получалась? — Практика и только практика, — ответила Неясыть. — Однако нужно кое-что усвоить. У тебя дар, Сорока, и потому труднее понять. Как бы это странно ни звучало. Всё волшебство происходит из-за диалога. Диалога с духами, душой, как своей, так и чужой. И строится он на праязыке. — Праязык… Это какой-нибудь древний язык? Это тот, на котором говорят сатиры? А как же заклинания и заговоры на нашем… — Нет, нет, — Неясыть замахала руками. — Это не та речь, о который ты думаешь. Праязык – это нечто большее. Чувства, эмоции, мысли – всё то, что идёт от самой души. А также сама суть окружающих тебя вещей. И он всегда однозначен. Именно на праязыке строится всё волшебство. А ритуалы, заклинания, музыка – да что угодно помогает наладить этот диалог. Сорока изумлённо моргал. — Когда мне нужно излечить хворь, — объясняла ведьма, — я использую лекарство и читаю заговор. В заговоре используются слова… В целом, вся речь была создана, чтобы оформить праязык, поэтому даже обычное слово из уст могущественного волшебника может превратиться в сильное оружие. И поэтому при помощи заговора у меня получается выйти на диалог с травами в напитке и усилить их целебные свойства. А могу, наоборот, ослабить, чтобы человек пил пустышку. Понимаешь? Рыжий медленно кивнул. — Если мне нужен хороший урожай, ритуал помогает выйти на связь с духами земли и попросить их позаботиться о растениях. Когда мне необходимо изгнать нечистую силу, при помощи заклинания у меня получится обратится к ней и велеть уйти. Два мира, духов и материи, тесно связаны, и, если знать, как разговаривать с первым, то можно повлиять на последний. Вот что такое праязык. Если ты им не владеешь, то любое заклинание окажется простым стишком. А вот настоящий кудесник и без ритуала способен сотворить волшебство. Поэтому, Сорока, тебе нужно практиковать речь на праязыке. — Я общаюсь с животными и растениями на праязыке, — добавил Вешка. — Ещё я знал одну простую смертную девочку, которая им овладела и со временем стала кудесницей. — Ты про меня, что ли? — Неясыть убрала локон за ушко. Вешка кивнул, и ведьма смущённо рассмеялась. — Теперь я понял. Но не понял… А как на нём общаться-то? — Нужно сосредоточиться на своём подсознании. С этим ритуалы также помогают. Настроиться на нужный лад. В общем, с практикой ты рано или поздно поймёшь мои слова. Сорока угукнул и отпил морса. Однако вопросов только больше появилось. Неясыть рассказала о разнице духов и нечистой силы. У рек, лесов, деревьев, домов есть души, как и у людей. Их и называют духами. Как и люди, они могут быть добрыми, а могут обозлиться. Нечистой силой становятся души после смерти, полные боли, ненависти и страданий. Поэтому духа изгнать не получится, а вот нечисть изгнание может освободить от мучений. — А чудовища – тоже нечисть? — Не совсем, — ответила Неясыть. — Одни говорят, что это живые существа, которые превратились в чудищ под действием проклятия или лютой злобы. Другие рассказывают, что это очень сильная нечисть, которая приобрела тело. Но на самом деле никто толком не знает. Их природа необъяснима. — Известно одно – чудовища появляются чаще всего из-за людей, — вставил Вешка. — И это большая проблема для леса. — С ними обычно сражаются колдуны или ведьмаки. — Ага! Только их Охотники на ведьм отлавливают, — Сорока чуть ли по столу не ударил. — Впрочем… и одно чудище они убили на моих глазах, — мальчишка приступил к медовому десерту. — А могу я попросить о помощи? Моего отца схватили Охотники… Мне хочется узнать, что с ним стало. Есть какой-нибудь способ? — Есть. Подожди немного. Неясыть поставила медную чашу, полную воды, на стол. Ведьма посыпала крошкой сушёных листьев, и, когда они все всплыли на поверхность, взяла деревянный пест и принялась водить по краю. Чаша гудела ровным звуком, вибрация приводила листья в движение, заставляя их формировать узоры. — Представь этого человека. Держи его имя в голове, — проговорила Неясыть. — Внимательно следи за движением листьев. Сорока сосредоточенно всматривался в воду. Вспоминал, как отец поглаживал его рыжие, растрёпанные волосы. Тогда родительская ласка мальчишку раздражала, но теперь он чувствовал, как её не доставало. Дни, когда они вместе собирали дары леса, готовили и заботились о доме, когда с ним учился читать на увлекательных историях, а затем отец приучал его к ненасытному познанию через научные книги – все эти дни, казалось, остались в глубоком прошлом, а что сулило будущее, страшно было представить. Неясыть отложила пест и склонилась над столом, стала рассматривать узоры на воде. — Много ужасов он пережил. Вероятно, был на грани смерти... Однако со стороны врага ему протянули руку помощи, и теперь он находится в безопасности. Но ненадолго. Судьба очень туманна. — Это вы всё узнали по сушёным листьям? А можно ли ему как-то помочь? — Не советую соваться туда, — Неясыть подняла на него строгий взгляд. — Иначе сам себе петлю на шее затянешь, — она вновь посмотрела в чашу. — Но тебе не придётся, ведь есть шанс, что он сможет выпорхнуть из клетки. Сам или с чьей-то помощью. Но это, если он будет действовать. — А иначе? — Сорока потянулся ближе, облокотившись на стол. — Смерть. Сердце будто замерло. Дыхание Сороки дрогнуло. — Это я виноват… — с грохотом он откинулся на спинку стула. — Дурная привычка – себя обвинять, — сказала Неясыть. — Я вижу, что корень проблемы тянется ещё со старых времён. Может быть, кровная вражда. Но рано или поздно рок бы настиг твоего отца, и обязательно коснулся бы тебя… — мальчишка зажался, заметно помрачнел и к запечённому яблоку больше не притрагивался. Неясыть с жалостью смотрела на несчастного ребёнка. К её же сожалению, она ведала о нём больше, чем хотела. — Хочешь, я ещё про кого-нибудь узнаю? — Можете узнать про Россу?.. Я с ней мало знаком, но это же неважно? — Главное, чтобы ты знал этого человека лично, — ответила Неясыть и вновь повела пестом по краям чаши. Когда ритуал закончился, она изучила получившиеся узоры. — Она жива и невредима. Поразительная живучесть. Почти звериная. Хотя не оборотень, до сих пор… Находится среди друзей, которых и ты знаешь… — она сощурилась и присмотрелась. — Планирует тебя убить… — После случившегося, неудивительно, — Сорока усмехнулся. Но потом уголки губ опустились, а лицо мальчишки приобрело по-взрослому серьёзный вид. — А вы поможете отыскать мою мать? — Если помнишь, как она выглядит, то помогу, — и ведьма снова повторила ритуал. Сорока вспоминал образ матери, старался не отвлекаться на видение в костре. «Оно могло означать всё, что угодно, не стоит воспринимать буквально» – убеждал он себя. Мать могла быть до сих пор жива, могла остаться такой же воздушной и лёгкой, весёлой и неуловимой, мистической, как древний призрак. Неясыть провела по краю в последний раз и принялась долго-долго всматриваться... И в замешательстве почесала затылок. — Что-то пошло не так… Ты о ней думал? — мальчишка кивнул. — А имя её в голове держал? — Конечно! Я всё понял с первого раза. — Странно… А как её зовут, не скажешь? — Как рассказал отец, её зовут Мира́да. — Да нет! Она же ведьма? Имя её птицы какое? И тут мальчишка понял. — Я… я не знаю. Я не успел спросить… — Вот в чём беда, — ведьма тёрла разболевшийся лоб. — В таком случае помочь я не смогу… — Совсем никак?! — ведьма качала головой, Сорока жалобно пробубнил. — Но может, найдётся способ? — Только если ты узнаешь имя её птицы. Этот ритуал тебе пока не повторить – необходимо выучить все возможные узоры и их значение, а их бесконечное множество. А вот если поспрашиваешь у духов каких-нибудь… Может быть сработает. Ты же проводил подобные расспросы? Вот и замечательно. — Тётушка Неясыть, — начал Сорока, но вдруг замолчал и поник головой. Какое-то время он молчал, вслушиваясь в то, как огонь в печи хрустел поленьями. А потом тихим, мрачным, будто не своим, голосом спросил. — А я могу попросить вас проклясть одного человека? — Да как ты смеешь просить её о таком?! — Вешка подорвался с места. До сего момента он молчаливо наблюдал, Сорока даже забыл о его присутствии, что зря. А теперь он ощущал животный страх перед тем, кто мог обратить весь лес против него одного. Даже ласка, задремавшая на столе, в панике засуетилась и спряталась в нагрудном кармашке ведьмы. — Вешка, не гневайся, — Неясыть погладила его по когтистой руке. — Если ребёнок желает кому-то проклятья, то им руководят лишь ужас и боль, а не гнусные желания, — она усадила Вешку обратно. — И насколько же нужно быть мерзким человеком, чтобы его до такого довести… Расскажи о нём. — Его зовут Салем… Он главный у Охотников, — мальчишку кривило от омерзения. — Он забрал моего отца. Преследует и пытается убить меня. И… — он вспоминал образы в огне. — Уничтожил наш дом и лишил меня матери, — пепельные глаза горели яростью. — Если вы можете, прошу, тётушка, нашлите на него самое страшное, самое отвратительное проклятье! А ещё лучше то, что убьёт его… Почти минуту ведьма молчала. — Как страшно слышать подобные слова из уст ребёнка… Я бы помогла тебе. Только вот… Знаешь ли ты его настоящее имя? — Что? — рыжий опешил. — Никогда не задумывался, почему у людей по два имени? Конечно, волшебники пользуются одним, второе им ни к чему. Имя в честь птицы и так хорошо защищает, сбивает нечисть с толку. А вот обычные смертные скрывают своё имя, чтобы их никто не мог проклясть. Задумавшись, Неясыть почёсывала белый подбородок ласки. — Я хоть и ведьма, но колдовством хорошо владею. Но даже мне это будет не по силам. Проклятье просто не дойдёт до человека и вернётся ко мне… Я не готова брать на себя подобный риск. К тому же… Кажется мне, что главный ведьмолов не обходится только вторым именем. Явно у него в запасе обереги от сглазов, — ведьма подумала ещё. — Но есть кое-что действеннее проклятий. У меня есть средство, от которого никакой амулет не спасёт. Из тайника Неясыть достала маленькую стеклянную бутылочку, размером с напёрсток, заполненную прозрачной, вязкой жидкостью, и вручила её Сороке. — Это яд древесной лягушки. Можешь нанести его на нож или подмешать в напиток… Он убьёт твоего врага быстро и мучительно. Но сам будь осторожен – разобьёшь бутылку, яд попадёт на кожу, и ты не жилец. Мальчишка сжал скляночку в пальцах и стал заворожённо рассматривать её. По коже пробежала стая мерзко-холодных мурашек. — Мне придётся самому убить его? — Если готов отомстить, то да. — Не нравится мне это, Неясыть, — заговорил Вешка. — Ты вручаешь ребёнку чью-то смерть. Даже для меня это чересчур. — Жизнь весьма иронична, — ответила она. — Нам приходится убивать, чтобы наказывать зло и предотвращать его. — И всё равно его множить, — Вешка скрестил руки на груди. — Но я не лезу в людские дела. — А решать использовать его или нет только тебе, Сорока, — Неясыть одарила мальчишку тёплой улыбкой, но взгляд её оставался мрачным. — Но прошу тебя, делай выбор разумно. Как бы Сороке ни хотелось остаться в уютной избе, поговорить ещё со старой ведьмой, его ждали друзья, а он и так надолго задержался. На прощание Неясыть вручила сумку с едой в дорогу, которой бы хватило и ему, и всем нам на пару дней. Вешка вёл по берегу реки, искрящейся отражением звёзд и луны. Путь освещали солнечные духи. Ночной ветер колыхал листву, доносил уханье совы и чьё-то нежное, манящее пение. — Будь добр, — обратился Вешка к мальчишке, — крепко держи меня за рукав, чтобы я тебя не потерял. — А кто это поёт? — Сорока выполнил его просьбу. — Призраки. Пытаются завлечь тебя. Можешь наслаждаться их пением, но не отступай от меня ни на шаг. Течение скрылось, и лес сгустился, будто сжался, оставив только узкую тропу через тёмно-синий, жуткий тоннель, что вёл в непроглядную тьму. Даже блуждающие огни не последовали за ними. Голоса призраков усилились, ласкали слух, и велико было искушение замедлиться и послушать подольше. Но Сорока крепко держался за Вешку, чей вид уже не казался столь грозным. — А где мы? — Мы идём через лесной коридор, — он посмотрел на мальчишку ярко горящими зеленой глазами. — Знаешь, что это такое? — рыжий покачал головой. — Это путь вне пространства и времени, по которому ты можешь пройти очень далеко и не потратить ни часу. Можно сказать, мы идём Неведомо Где. Вот и призраки охотятся на тебя, ведь тут находится граница миров. — Так вот как она выглядит… — Мы идём по окраине, а вот если зайти глубже… Но не советую даже пробовать. Входы в эти коридоры скрыты глубоко в лесах. И открыты они только для духов. Но опытный волшебник тоже может отыскать в него проход. А в те, что открываются в определённые дни или часы, могут случайно попасть и вовсе простые смертные. — Вот бы так добраться до Дремлена… — Без сопровождения не стоит, а то не выберешься или попадёшь, куда не надо. — Но один леший уже выгнал нас! Нам придётся обходить его лес, а это будет слишком долго… Пение постепенно стихло. Лесной коридор закончился берёзовой рощей, а где-то неподалёку шумела бегущая река и скрипело колесо мельницы. Сорока тут же узнал местность. — Знаете, дядя Вешка, — он улыбнулся, подняв рыжую голову. — А вы не такой уж и страшный. Спасибо вам. — Не дури, мальчишка. Я не всегда такой добрый, — рукав выскользнул из ладони Сороки, и Вешка отправился назад. — А насчёт дороги, не переживай. Я поговорю с другими лешими, чтобы они пропустили тебя. — Спасибо! — повторил Сорока, но потом оглянулся и удивлённо переспросил. — С другими? Но за спиной не оказалось ни Вешки, ни тропы, по которой они шли – только берёзы, да осины. Вдруг раздался разъярённый крик Россы: — Я его найду и убью! Дыхание Сороки замерло. Росса была жива, здорова, коль хватало сил злиться. И, как говорила ведьма, с ней были Чайка и, конечно же, я. Мальчишка поспешил к нам. — А ты не можешь снова залезть в воду и посмотреть, где он конкретно? — Река больше рассказать не сможет, — Чайка сидел на берегу, босой, мокрый с головы до ног и укутанный в накидку Россы. — Да и в первый раз ей не очень понравилось, что я снова пришёл расспрашивать… — Зато мы знаем, что он живой, — Я тревожно помахивал хвостом. Но потом замер, принюхался. — Вот до чего вы меня доводите! Я так распереживался, что мне его запах мерещится… Но тут Сорока появился перед нами. Целый и невредимый. Неловко улыбнувшись, рыжий извинился, что всех перепугал. Чайка быстрее всех бросился к нему. — Дар! — заключив в крепкие объятия, он сбил его с ног. Лёжа с ним в траве, он тараторил. — Я так волновался! Думал, что больше не увижу тебя. Думал, что ты умер жуткой смертью. Мне было так больно и страшно! Не поступай так больше. Никогда-никогда! — и он заревел в плечо живого друга. Сорока растерялся. Когда пришёл в себя, он обнял Чайку в ответ. — Прости… — прошептал он, поглаживая рукой по спине в мокрой рубахе. — Я бы тебе отвернула голову! — Росса нависла над ним, у самой глаза оказались на мокром месте. — Но я слишком рада, что ты живой… — А вот я! А вот я! — я запрыгнул на спину Чайки и строго посмотрел рыжему в глаза. Как же я злился на этого мальчишку, но как же был счастлив, что он вернулся. И все свои чувства я выразил укусом за любопытный нос, чтобы он больше его никуда не совал! — Ай! Да понял я! Понял! Больше никаких чудовищ. Риска. Если и делать что-то, то только вместе… — Вот именно, рыжий! — и надавал ему лапой по щеке. — Медок, ну, прекрати, — Чайка заслонил его рукой. — Он и так настрадался. — А теперь давай рассказывай, — Росса смахнула слезу, будто её и не было. — Как тебя угораздило так? И вот мы снова сидели внутри мельницы и грелись у маленькой печки. Сорока рассказал нам всё. И как он встретился с Салемом, как ему удалось спастись; как его обманула мавка, а потом спасли сатиры и отвели в своё пристанище, показал фибулу на груди; рассказал о том, что видел, о ритуале танцующего пламени и о волшебном театре из языков огня. Он поведал о видении в костре, о встрече с Вешкой и лесной ведьмой. Пересказал весь с ней разговор. — Понятно. Пока мы себе места не находили, ты развлекался, — пробурчала Росса. — А я рад, что получилось всё так, — сказал Чайка. — Согласен! — я замурчал. — Благодаря помощи Вешки, мы можем пойти дальше через лес. — Но я так и не узнал о матери… У тётушки Неясыти не получилось провести этот же ритуал, потому что я думал не о том имени. А у папы спросить пока не могу… Медок, ты, случаем, не знаешь, какая у неё была птица? — Конечно, знаю! Её имя – Ворона.