Santo Diavolo

***

С самого начала года у Джиён шалил кишечник. Она убеждала себя, что это просто дизентерия, а может несварение. Ее мать сильно страдала от язв, и Джиён помнила, что последние годы жизни та ничего не ела, кроме тостов без всего и рисового пудинга.Она отказалась от жирного и перченого, но это не помогло. Потом, в апреле, пошла кровь. Женщина целыми часами лежала на кровати, пока Чонгука и её мужа не было дома, и, если свернуться калачиком на боку и не двигаться, колики заметно утихали. Переживая из-за больничных счетов и траты всех сбережений на дом, она хранила боль втайне, глупо надеясь, что все заживет само собой. В конце концов ей только тридцать лет – слишком рано для чего-то серьезного. Но к середине месяца отдельные капли крови превратились в ручеек, и, чтобы унять боль, приходилось тайком отпивать из трехлитровой бутыли «Соджу», которую Сокждин держал на кухне под раковиной. Под конец месяца, сразу перед школьными каникулами, Чонгук нашел ее на кухне на полу, в луже водянистой крови. В духовке на противне догорали бисквиты. Телефона у них не было, так что мальчик подложил ей под голову подушку и прибрался, как умел. Сидя рядом на полу, он слушал ее редкое дыхание и молился, чтобы оно не прекратилось. Она все еще была без сознания, когда вечером с работы вернулся отец. Как сказали Сокджину врачи пару дней спустя, к этому времени уже было поздно. Кто-то где-то всегда умирает, и осенью 1958-го – в год, когда Чон Чонгуку исполнилось десять лет, – пришел черед его матери. По просьбе Джиён они тронулись с больничной стоянки. Когда направились по шоссе 50 к дому, Сокднин остановился и купил молочный коктейль, но тот не задержался в ней надолго. Он отнес жену в заднюю спальню и уложил поудобнее, потом ввел морфин. Глаза у нее остекленели, а через минуту она уснула. «Сиди с матерью, – велел он Чонгуку. – Я скоро буду». Прошел через поле, чувствуя холодный ветер на лице. Встал на колени у молельного бревна и прислушался к тихим умиротворяющим звукам вечернего леса. Несколько часов таращился на крест. Рассматривал их горе со всевозможных углов в поисках решения, но всегда упирался в один и тот же ответ. Как говорили врачи, у Джиён безнадежный случай. Ей давали пять, самое большее шесть недель. Других вариантов не осталось. Теперь все зависело от него и от Бога. Когда он вернулся домой, уже темнело. Джиён еще спала, а Чонгук сидел у кровати на стуле с прямой спинкой. Было видно, что мальчик без него плакал. Мальчик глянул на свою мать. Всего пару месяцев назад она была самой красивой женщиной из тех, кого он видел, но теперь красоты почти как не бывало. Он задумался, как она будет выглядеть, когда выздоровеет. – Может, перекусим? – предложил Сокджин. Для себя с Чонгуком он приготовил бутерброды с яйцом, потом разогрел кастрюлю с бульоном для Джиён. Ее стошнило, и Сокджин убрался и держал ее на руках, чувствуя, как в груди у нее быстро бьется сердце. Он выключил свет и пересел на стул рядом с кроватью. Ночью он задремал, но проснулся в поту посреди сна. Сокджин поднес к глазам будильник – почти четыре утра. Больше он не ложился. Через несколько часов он вылил весь свой виски на землю, пошел в сарай и взял инструменты: топор, мотыгу, серп. Весь день расширял поляну вокруг молельного бревна, вырубал кустарник и низкие деревца, пропалывал почву. На следующий день начал отдирать доски от сарая и вместе с Чоном младшим носил их к бревну. Проработав допоздна, они возвели вокруг поляны еще восемь крестов – той же высоты, что и первый. – Врачи твоей маме ничем не помогут, – говорил он Чонгуку, пока они возвращались домой по темноте. – Но я надеюсь, мы ее сможем спасти, если постараемся. – Она умрет? – спросил Чонгук. Сокджин задумался на секунду перед ответом: – Господь может все, если правильно попросить.

***

Сокдин взял на работе отпуск – сказал бригадиру, что жене плохо, но скоро она выздоровеет. Каждый день они с Чонгуком часами молились у бревна. Каждый раз, когда они пускались через поля в лес, Сокджин заново объяснял, что их голоса должны донестись до небес и что единственный способ этого добиться – быть абсолютно искренним в молитвах. Чем больше слабела Джиён, тем громче становились молитвы, и уже начали разноситься ниже по холму и над ущельем. Каждое утро жители деревушки просыпались под их мольбы и каждый вечер с ними ложился. Иногда, когда Джиён было совсем нехорошо, Сокджин обвинял сына, что тот не хочет матери добра. Бил и пинал мальчика, а потом впадал в раскаяние. Иногда Чонгуку казалось, что отец извиняется перед ним каждый день. Через какое-то время он перестал обращать внимание и смирился с побоями, ругательствами, жалобами и извинениями, просто как с частью новой жизни. По ночам они молились, пока не садились голоса, потом брели домой, пили теплую воду из ведра на кухонной стойке и без сил падали в постель. Наутро все начиналось заново. И все же Джиён истончалась, приближалась к смерти. Когда она выходила из морфийного забытья, умоляла своего мужа прекратить эту ерунду, просто дать ей уйти с миром. Но он не собирался сдаваться. Если потребуется все, что у него есть, – пускай. С минуты на минуту он ждал, как с неба спустится божий дух и дарует исцеление; и, когда к концу подходила вторая неделя октября, он успокаивал себя хотя бы тем, что она уже протянула дольше, чем предсказывали врачи. Шла первая неделя ноября , и большую часть времени Джиён уже лежала в беспамятстве. Пока одним душным вечером Сокджин пытался остудить ее влажными полотенцами, ему пришло в голову, что, может быть, от него ждут большего, чем просто молитвы и искренности. На следующий день привез он в кузове пикапа ягненка со скотобойни. Тот был хромой и стоил всего пять долларов. Он сдал на пикапе в сарай, вышел и торопливо связал задние ноги животного веревкой, потом вздернул ягненка вверх ногами на блоке, приделанном к деревянным балкам под потолком сеновала. Сдвинул машину на несколько футов вперед. Потом опускал перепуганное животное, пока его нос не завис в паре футов от земли. Мясницким ножом перерезал ему глотку и слил кровь в пятнадцатилитровое кормовое ведро. Сел на сноп сена и подождал, пока из раны перестанет капать. Потом отнес ведро на поляну и аккуратно разлил жертвенную кровь по молельному бревну. Ночью, когда Чонгук лёг спать, Сокджин отнес пушистую тушку к краю поля и спихнул в овраг. Пару дней спустя он начал подбирать сбитых на дороге животных: собак, кошек, енотов, опоссумов, сурков, оленей. Трупы, которые уже окоченели и не кровоточили, он развешивал на крестах и ветках вокруг молельного бревна. От жары и влаги те быстро гнили. Отец с сыном едва сдерживали тошноту от вони, пока взывали на коленях к милости Спасителя. С деревьев и крестов, как корчащиеся капли белого жира, сыпались личинки. Земля вокруг бревна отсырела от крови. Кишащие вокруг насекомые множились с каждым днем. Обоих покрывали укусы мух, комаров и вшей. Несмотря на ноябрь, Чонгук привык носить фланелевую рубашку с коротким рукавом, рабочие перчатки и платок на лице. Они уже не мылись. Жили на мясной нарезке и крекерах из магазина. Глаза у Сокджина сделались дикими и бешеными, и сыну казалось, что его свалявшаяся борода поседела чуть ли не за одну ночь. – Вот что такое смерть, – мрачно сказал Сокджин сыну как-то вечером, когда они опустились на колени перед смердящим, пропитавшимся кровью бревном. – Хочешь такого для своей матери? – Нет, сэр, – сказал мальчик. Сокджин ударил кулаком по верхушке бревна. – Тогда молись, чтоб тебя! Чонгук стянул заляпанный платок с лица и глубоко вдохнул гниль. С тех пор он перестал пытаться избегать грязи, бесконечных молитв, пролитой крови, разложившихся останков. Но мать все равно угасала. Теперь от всего разило смертью, даже от коридора в ее комнату. Сокджин начал запирать ее дверь, запрещал сыну ее тревожить. – Ей нужен покой, – сказал он.

***

Пару недель спустя у Джиён начали ломаться кости – с тихим тошнотворным треском, от которого она кричала и царапала себе руки. Всякий раз, когда Сокджин пытался ее подвинуть, она теряла сознание от боли. Нагноившиеся пролежни на боку все разрастались, пока не стали размером с тарелку. В комнате так же противно воняло гнилью, как у молельного бревна. Дождь шел уже месяц, от холода некуда было деться. Сокджин купил еще ягнят на бойне, поливал бревно ведрами крови, пока ботинки не стали тонуть по щиколотку в грязной жиже. Однажды утром, пока его не было, к крыльцу вышел, робко поджав хвост, хромой и голодный пес с мягкой белой шерстью. Чонгук скормил ему объедки из холодильника и уже назвал Джеком, но тут домой вернулся отец. Не говоря ни слова, Сокджин зашел в дом и вынес винтовку. Оттолкнул Чонгука от собаки, потом выстрелил ей между глаз, как ни умолял мальчик. Уволок в лес и прибил к кресту. После этого мальчик перестал с ним разговаривать. Все слушал стоны матери, пока Сокджин ездил по округе в поисках новых жертв. Скоро опять начиналась школа, а он ни разу за все лето не спускался с холма. Чонгук поймал себя на том, что хочет, чтобы мама умерла. Несколько ночей спустя обезумевший Сокджин влетел в спальню к Чонуку и растолкал мальчика. «Быстро к бревну», – приказал он. Мальчик сел, огляделся спросонья. В коридоре горел свет. Слышно было, как в комнате напротив хрипит и задыхается мать. Сокджин снова его растормошил. «Не смей прекращать молиться, пока я за тобой не приду. И чтоб Он тебя услыхал, ты понял?» Чонгук накинул одежду и побежал трусцой через поле. Подумал о том, что хотел ей смерти – собственной матери. Побежал быстрее. К трем утра горло уже саднило. Раз приходил отец и опрокинул ему на голову ведро воды, требовал молиться дальше. Но как Чонгук ни взывал к милости Божьей, он ничего не чувствовал – и она не снизошла.Мальчик посмотрел на мертвого пса, глядящего пустыми глазами на темный лес, – брюхо у него раздулось и готово было лопнуть. – Ты меня слышишь, Джек? – спросил он. Перед самым рассветом Сокджин накрыл мертвую жену чистой белой простыней и прошел по полю, одеревенев от утраты и отчаяния. Тихо встал за Чонгуком, пару минут слушал, как мальчик молится – теперь уже едва слышным сдавленным шепотом. Опустил взгляд, с отвращением осознал, что сжимает в руке раскрытый перочинный нож. Покачал головой и убрал в карман. – Пошли, Чонгук, – впервые за многие недели он обратился к сыну без злобы. – Все кончено. Твоей мамы больше нет. Джиён похоронили через два дня на маленьком кладбище. По дороге домой с похорон Сокджин сказал: «Думаю, стоит ненадолго уехать. Навестишь свою бабушку в Пусане. Может, поживешь у нее. Познакомишься с дядей Хосоком , да и мальчик, что у них живет, ненамного моложе тебя. Тебе там понравится». Чонгук ничего не сказал. Он еще не оправился после собаки и сомневался, что когда-нибудь оправится после смерти матери. Сокджин все время обещал: если они будут молиться усердно, то ей будет лучше. Когда они вернулись домой, то нашли на крыльце у двери завернутый в газету пирог с голубикой. Сокджин ушел в поле за домом. Чонгук зашел в дом, снял свой парадный костюм и лег в кровать. Когда он проснулся через несколько часов, Сокджин еще не вернулся, но мальчика это полностью устраивало. Мальчик съел полпирога и убрал остальное в холодильник. Вышел на крыльцо, сел в качалку матери и смотрел, как вечернее солнце опускается за хвойную стену к западу от дома. Думал, как ей первую ночь спится под землей. Темно, наверно? Он слышал, как старик, опершийся под деревом на заступ, говорил отцу, что смерть – либо долгое путешествие, либо долгий сон, и, хотя Сокджин нахмурился и отвернулся, Чонгуку тогда показалось, что это звучит неплохо. Ради блага матери ему бы хотелось, чтобы было немножко от одного и немножко от другого. На похороны пришла всего горстка людей: женщина, с которой мать работала в «Деревянной ложке», и пара старушек из церкви. Где-то на западе у нее была сестра, но Сокджин не знал, как с ней связаться. Чонгук никогда еще не был на похоронах, но у него сложилось впечатление, что эти получились не ахти. Когда по заросшему двору расползлась темнота, Чонгук встал, обошел дом и несколько раз позвал отца. Подождал пару минут, подумал просто лечь обратно спать. Но потом зашел в дом и достал из ящика на кухне фонарик. Поискав в сарае, двинулся к молельному бревну. С тех пор как скончалась мать, их нога туда не ступала вот уже три дня. Теперь ночь опускалась быстро. Над полем летучие мыши гонялись за насекомыми, из гнезда под сенью жимолости за ним наблюдал соловей. Чонгук помедлил, потом вошел в лес и двинулся по тропинке. Остановившись у края поляны, посветил фонариком. Увидел Сокджина на коленях у бревна. В нос ударил запах гнили, и показалось, его вот-вот стошнит. Так и чувствовал, как пирог полез обратно в горло. – Больше я сюда не приду, – громко сказал он отцу. Чонгук знал, что нарвется на неприятности, но было все равно. – Больше не буду молиться. Подождал ответа с минуту, потом сказал: – Ты меня слышал? Подошел ближе к бревну, не сводя фонарика с силуэта Сокджина. Потом коснулся плеча отца, и на землю упал перочинный нож. Его голова свесилась набок, и обнажился кровавый порез на горле от уха до уха. По боковине бревна бежала кровь и капала ему на брюки. Подул легкий ветерок и остудил пот на шее мальчика. Над головой скрипели ветки. В воздухе проплыл белый клочок шерсти. Кости, висящие на проволоке и на гвоздях, издавали глухой перестук – какая-то тоскливая, выхолощенная музыка. За деревьями Чонгук видел редкие огоньки Окнюдона. Слышал, как где-то внизу хлопнула дверца машины, потом звякнула о металлический штырек подкова. Подождал, когда подкову бросят опять, но ничего не было. Казалось, прошла тысяча лет с того утра, когда здесь со спины к ним с Сокджином вышли два охотника. Было совестно и стыдно, что он не плачет, но слез уже не осталось. Долгая смерть матери давно осушила глаза. Не зная, что еще делать, он обошел тело отца и посветил перед собой фонариком. Двинулся через лес.