Теперь навсегда

Он зашел в свою гримерную. Как всегда. Каждое его движение было доведено до автоматизма: сначала нужно было сесть и немного посидеть в тишине, выпить стакан воды, умыться и снять свой грим, переодеться и направиться к двери, выключить свет и… но, что это? Очередная записка от очередной поклонницы? Терри охватило чувство отвращения: он был переполнен их записками, их лицами, их восхищением, их трепетными воздыханиями. Столько девушек Нью-Йорка думали о нем, в то время как в его мыслях была только она одна… - Уборщица подметет, – нервно подумал он, перешагивая через аккуратно сложенный листок, подкинутый в дверную щель. Рука уже тянулась к выключателю, но… что-то в этот момент остановило его. Какое-то непонятное внутренне чувство пробежало внутри: «может быть, это от нее?». Он разворачивал записку со странным волнением… «Дорогой Терри, пожалуйста, навести меня, когда будет возможность. Э.Б.» - Очень странно… Она никогда так раньше не делала. Может быть, что-то случилось? … Дом Элеоноры Бейкер находился в спальном районе Нью-Йорка. Террус Гранчестер был у нее нечастым гостем, потому что старался скрыть их отношения: это не было на руку ни ему, ни ей. Люди в узких театральных кругах знали об их родстве, но этот вопрос не должен был получить огласки, разлетевшись сенсацией по всей стране. Она была слишком известной актрисой для того, чтобы давать повод публике обсуждать ее прошлое. Он становился восходящей звездой Бродвея и не хотел, чтобы его успех был связан с ее громким именем. Они жили в одном городе, но виделись крайне редко. Когда ему в глаза бросались афиши с ее спектаклями, он знал, что с ней все хорошо. Когда она видела афиши с его выступлениями, она успокаивалась, зная, что он в порядке. Изредка она приходила в его театр, чтобы посмотреть скорее на него самого, чем на представление. В последние месяцы он не ходил на ее спектакли, потому что был слишком занят работой, да и у нее, впрочем, тоже хватало своих забот. Но в тот вечер, во время его очередного выступления, что-то кольнуло ее сердце: «С ним что-то не так. Нужно с ним поговорить, и чем скорее, тем лучше!». Элеонора немало рисковала их общей репутацией, подбрасывая свою записку под дверь его гримерной. Но она не знала, как по-другому скорее выйти с ним на связь. Она успокаивала себя тем, что на ней был парик и шляпка с вуалью, это должно было сработать. … - Интересно, он прочитал мою записку? И если да, то когда сможет прийти? – мысли Элеоноры были прерваны стуком в парадную дверь. – Наверное, это он! Хоть бы это был он! - Здравствуй, мама. - Терри, мальчик мой, заходи скорее! Ты, наверное, голоден, я как раз собиралась поужинать, – соврала она. – Может быть, составишь мне компанию? - Не откажусь, – Терри забыл, когда ел нормально в последний раз. … Ему как будто стало легче… Здесь, в ее уютной гостиной, у камина, в присутствии родного человека. Как тогда, несколько лет назад, летним вечером в Шотландии. Им с мамой оставалось лишь несколько часов до ее отъезда. Они ни о чем не говорили, просто сидели рядом и смотрели на огонь. А сердца их наполнялись теплом. Нет, не теплом от сгорающих поленьев, а теплом любви друг к другу, о которой они так долго не могли сказать вслух. И, наверное, никогда не сказали бы, если бы не она… белокурая девчонка с веснушками… - Терри, – голос матери вернул его из воспоминаний, – я рада, что ты пришел, мы так давно не виделись с тобой. Как ты поживаешь? Только не нужно мне рассказывать про твою театральную жизнь, я и по афишам и газетам и так все знаю. Расскажи мне о себе. У тебя все хорошо? - Да, мама, все хорошо, – спокойно ответил он, гладя на огонь, и через некоторое время добавил – но ты хотела меня видеть? Что-то случилось? - Думаю, что да, Терри, что-то случилось, но не у меня, а у тебя… После несчастного случая с Сюзанной у меня такое чувство, что я теряю тебя. Уже прошло столько времени. Неужели, ты до сих пор не можешь отойти от этой трагедии? Как бы не сложились обстоятельства, слава Богу, все остались живы. Это ведь самое главное… - Да, мама, слава Богу… все живы… В комнате повисло долгое молчание. Элеонора видела, что его что-то мучает, что-то слишком большое и тяжелое для того, чтобы вытащить из себя это наружу и поделиться хоть с кем-то, даже с ней, его родной матерью. От чего ее саму накрыло непреодолимое чувство горечи и сострадания. В надежде немного разрядить обстановку Элеонора решила сменить тему разговора: - Терри, ты никогда не говорил, что твоя знакомая принадлежит знатному американскому роду. - Что? – все внутри в его теле сжалось в один маленький колючий комочек, как будто в предвосхищении того, о ком сейчас должна пойти речь, – что ты имеешь в виду? - Ты не читал последнего выпуска «Нью-Йорк Таймс»? - Нет. Я уже давно не читаю газет, мама. - Тогда тебе, наверное, будет интересно увидеть вот эту статью, – сказала она, протягивая ему газету. – Кажется тут на фото именно та девочка, которая несколько лет назад приходила в твой летний дом в Шотландии. Терри с трепетом развернул первую полосу издания, главная надпись на которой гласила: «Глава семейства Эндри официально представлен американскому свету вместе с его приемной дочерью». Под жирным заголовком была напечатана большая фотография мистера Альберта и Кэнди. Вот это новость! Мистер Альберт – глава семьи Эндри?! Кто бы мог подумать! Кэнди – его приемная дочь! Он всегда знал, что она приемная дочь семейства Эндри. Она была в родстве с этими Корнуэллами, его соседями по общежитию, но… Альберт, его близкий друг – ее приемный отец! «Кажется, я совсем ничего о тебе не знаю, мой Тарзан с веснушками…». - Терри, это она? - Да, мама, это она, – с ноткой горечи ответил он. - Как замечательно. Я так признательна этой девочке. Ведь именно благодаря ей мы с тобой помирились. Я ей очень обязана… Она вернула мне сына, – в этот момент Элеонора положила свою ладонь на его плечо. - Эта девочка сделала гораздо больше, мама, чем ты могла бы представить... - Вот как? - Да. Когда-то она стала для меня очень близким другом. Пожалуй, даже самым близким, чем кто бы то ни было за всю мою жизнь. Она была сиротой и выросла в приюте, но это не помешало ей стать добрым и хорошим человеком. Хотя я всегда думал, что без родителей невозможно стать хорошим. - Но почему? - Потому что при живых родителях я тоже всю жизнь чувствовал себя сиротой. - Терри… - Это правда, мама. С малых лет я рос никому не нужным ребенком. Ты была слишком далеко… Отец всегда меня игнорировал, как какое-то грязное пятно на своей одежде. Его жена меня в открытую презирала, и с годами становилась все более враждебной по отношению ко мне. Однако я очень рано осознал значимость своего социального положения, когда несколько моих выходок были замяты, и я остался безнаказанным. Герцог Гранчестер никогда не занимался моим воспитанием, никогда не отчитывал и не ругал. Хотя я нередко встревал в разные неприятности, начал курить, а потом и пить, проказничал, ввязывался в драки, да и вообще делал все, что мне заблагорассудится. Мне хотелось хотя бы таким поведением привлечь его внимание, напомнить ему, что у него есть старший сын, пусть и незаконнорожденный. Напомнить, что этот сын – живой человек. Если он не хотел со мной разговаривать по-хорошему, я был даже готов вынести его злость, гнев, хотя бы что-то! Мне хотелось, чтобы он накричал на меня, ударил, устроил мне трепку, чтобы хоть как-то реагировал на меня, как на своего ребенка. Но он оставался безучастным к моей жизни. Только иногда отпускал некоторые сухие фразы о том, что я плохо себя веду. В итоге он просто решил избавиться от меня, отправив на учебу в Королевский Колледж Святого Павла в надежде сделать из меня джентльмена, – иронично произнес Терри. - И я даже благодарен ему за это, потому что именно там мы и познакомились с ней. И кто знает, что было бы с моей жизнью, которая уже и так катилась под откос, если бы я не встретил ее. Я продолжал и там вести свою беспечную жизнь, прикрываясь фамилией и статусом отца. Все считали меня хулиганом и бездельником. Я нередко вызывал бурю возмущения со стороны педагогов, но благодаря моей фамилии мне всегда все сходило с рук. И только она увидела во мне все то хорошее, во что я сам уже давно не верил… Первый человек в моей жизни, который проявил ко мне искреннюю заботу и сострадание. Порой мне казалось, что она видела меня насквозь. Она была самонадеянной, но очень доброй и бескорыстной. Даже рисковала ради меня, сбежав однажды ночью из колледжа за лекарством, когда мне в очередной драке прилично досталось. Я и сам не заметил, как мы подружились. Но однажды по глупости мы угодили в ловушку, подстроенную одним мерзким человеком. Дело было очень серьезное и грозило скандалом для колледжа, и ее собирались исключить. Я пытался помочь. Я даже просил отца. Мама, в первый раз в моей жизни я просил отца о помощи, но он отказал мне. После этого я ушел из колледжа, поклявшись, что никогда не обращусь к нему за помощью и откажусь от его фамилии и титула. Кого-то из нас двоих должны были исключить, и все сводилось к тому, что это будет именно она, потому что мой отец финансово поддерживал колледж, и меня держали там, не смотря на всю ненависть по отношению ко мне. Но за нее некому было заступиться. И я сделал свой выбор, и, по сути, лишился всего, что имел. Но это было правильным решением, потому что она не должна была остаться на улице из-за чьих-то козней. Мы даже не простились с ней. Да это было и ни к чему. Я уже выбрал свой жизненный путь и отправился в Америку, чтобы стать актером. Но сначала я хотел побывать в том месте, где она выросла. Наверное, мне никогда бы не пришла в голову эта идея, если бы один из ее кузенов не сказал мне как-то, что ей всегда было нелегко, но ее друзья очень хотели, чтобы она была счастлива. Тогда я подумал, что совершенно ничего не знаю о ее прошлом, и решил отправиться в ее родной дом. - И ты нашел этот дом? - Да. На территории Колледжа Святого Павла был небольшой холм, с которого открывался вид на Лондон. Она несколько раз называла его «ненастоящим холмом Пони». Мне не составило большого труда навести в Америке справки и узнать адрес приюта мисс Пони. Только там я понял, почему она называла тот холм «ненастоящим». Я стоял у дерева, на которое она в детстве любила взбираться, я проходил по старым деревянным коридорам, по которым она бегала маленькой девочкой. И самое главное, я познакомился с двумя добрейшими женщинами, которые стали для нее настоящими мамами. Я понял, почему она была такой доброй и жизнерадостной – несмотря на то, что она была сиротой, она росла в окружении материнской любви, заботы и тепла. Всего того, чего мне в детстве так не хватало. Я думал, что на этом история нашей дружбы будет закончена. Меня взяли в труппу Стрэтфордского театра. Порой мне очень хотелось написать ей в Лондон, чтобы просто узнать, как она, все ли у нее хорошо. Но я не хотел снова объявляться на ее жизненном пути, потому что думал, что так будет лучше для нас обоих. В конце концов, она была хоть и приемной, но все же дочерью знатного семейства. А кем теперь был я? Обычным парнем с улицы, который еле сводил концы с концами. Иногда я думал, что если бы был немного постарше и крепче держался на ногах, я забрал бы ее с собой в Америку. Но к тому времени мое будущее было еще таким расплывчатым, что я решил все оставить в прошлом и убеждал себя в том, что я должен забыть ее, что каждый из нас теперь будет идти своим путем. Шло время. Моя театральная карьера начинала потихоньку расти. Но забыть ее я так и не смог. Я ни дня не переставал думать о ней... Когда началась война в Европе, мне стало тревожно. Порой меня одолевали мысли снова поехать в Лондон, чтобы найти ее и убедиться, что с ней все хорошо… - Но ведь ты не поехал? - Нет, мама. На сцене нашей жизни свою роль сыграл Его Величество Случай. Когда во время моей первой в жизни гастрольной поездки в Чикаго я выступал на сцене, мне показалось, что я вижу ее на третьем ярусе зрительного зала. Я отбросил эту мысль, думая, что это всего лишь мираж. Потом, когда я садился в экипаж, чтобы после представления поехать на прием, устроенный мэром города, мне показалось, что в толпе поклонниц я слышу ее голос, хотя снова списал это на наваждение. Мне казалось, что я просто схожу с ума, и ее голос все время звучит в моей голове, потому что я постоянно думаю о ней. Если бы я только знал, что это действительно была она, если бы в тот вечер мы смогли встретиться, возможно, все было бы по-другому, – Терри остановился, проглатывая собиравшийся в горле огромный комок горечи, и опустил голову на колени. - Значит, вы так и не встретились? - Встретились? Едва ли это можно было назвать встречей. В тот вечер, когда меня как всегда одолевала толпа поклонниц в доме у мэра, ко мне подошла Сюзанна и дала мне платок с моими инициалами. Она сказала, что этот платок нашли работники театра в зрительном зале на третьем ярусе. Я сразу узнал его! Это был тот самый платок, которым я когда-то перевязал рану не ее руке, когда мы еще учились в Лондоне. Теперь у меня уже не было никаких сомнений, что это действительно была она. Наверное, в этот момент я до конца не понимал, что делаю. Я со всех ног бросился бежать – мне нужно было увидеть ее, во что бы то ни стало! Но Чикаго – слишком большой город, чтобы два человека так просто нашли в нем друг друга... К счастью, на одной из улиц я встретил ее друзей. Они сказали, что тоже разыскивают ее, потому что она куда-то пропала еще перед спектаклем. От них я узнал, что она сейчас живет в Чикаго и работает медсестрой в больнице Святого Иоанна. Прыгнув в первый попавшийся экипаж, я отправился в эту больницу. Я думал, что смогу увидеть ее там. Но дежурная медсестра сказала мне, что в тот вечер она ушла со своей смены и до сих пор не вернулась. Она поменялась с другой медсестрой и ушла с дежурства ради того, чтобы попасть на спектакль, в котором я играл! Мне ничего не оставалось делать, как просто ожидать ее у входа в больницу. И я стал ждать. Но так и не дождался. Только спустя несколько месяцев я узнал, что она искала меня всю ночь, обходя все гостиницы Чикаго. И даже зашла в ту гостиницу, где остановилась наша труппа. Но в вестибюле встретилась с Сюзанной... - Сюзанной Марлоу? - Да, все верно, Сюзанной Марлоу. Раньше я никогда не обращал особого внимания на эту девушку, даже не замечая, что она преследует меня, как тень. Все потому, что питала ко мне симпатию или даже больше чем просто симпатию... В любом случае именно Сюзанна обманула ее, сказав, что я уже отдыхаю, хотя прекрасно знала, что в гостинице меня нет, потому что я ищу ее. - Но откуда ты узнал об этом? - Сюзанна однажды сама мне во всем призналась и просила прощения… - Надо же! Я не ожидала, что она могла бы так поступить. - Она так и не появилась до утра... Я должен был уже уходить, чтобы собрать свои вещи в гостинице и отправиться со своей труппой дальше на гастроли. Но все-таки не терял надежду увидеть ее. Я попросил охранника передать ей мою записку, где написал, во сколько будет отправляться мой поезд, чтобы она пришла на вокзал. Я ждал ее до последней минуты и запрыгнул в поезд, когда тот уже начинал отходить от перрона. Но она так и не появилась. Но даже когда поезд уже несся вдоль пригорода Чикаго, я все еще стоял на открытой площадке вагона, всматриваясь вдаль – мое сердце не покидало чувство, что произойдет какое-то чудо. И оно произошло, мама, представляешь, произошло! Сперва я даже не поверил своим глазам, когда увидел, как человек в белой одежде перепрыгнул через ограду и помчался вслед за поездом. Она была просто ангелом, спустившимся с небес: в своей униформе медсестры она бежала со всех ног и махала мне рукой. Мы виделись с ней, мама, но это был всего лишь краткий миг встречи. В тот момент я хотел спрыгнуть с поезда и помчаться к ней навстречу, но я не мог этого сделать, потому что должен был ехать. Но теперь мое сердце было спокойным: она была в безопасности, она была в Америке, и мне уже не нужно было ехать за ней в Англию. Терри снова замолчал. - И ты даже не написал ей? - На самом деле я очень хотел написать ей, тем более, что уже даже знал ее адрес. Но последующие дни я все пытался собраться с мыслями, потому что, если честно, даже не знал, с чего начать. Но тут свою роль снова сыграл случай. От одного журналиста я вскоре узнал, что мой друг детства Чарли Грант упал с поезда и попал именно в ту больницу, в которой она работала. - Чарли Грант? Кажется, это был сын миссис Грант, которая делала бутафорские цветы для нашего театра. Она еще присматривала за тобой, когда я уезжала на гастроли. - Да, именно он. Но я знал, что у Чарли не было родственников, и едва ли кто-то взялся бы оплатить его лечение. Поэтому я написал ей письмо, к которому приложил чек. Наша связь наладилась. Мы переписывались не так часто, потому что я готовился к новому спектаклю, а она готовилась к выпускным экзаменам в школе медсестер. Когда я получил роль Ромео, то решил пригласить ее на премьеру и заранее попросил ее взять несколько дней отпуска, чтобы она могла приехать в Нью-Йорк. Сюзанна не переставала меня преследовать и часто предлагала репетировать наши совместные сцены, ведь она была выбрана на роль Джульетты. Но я все также продолжал игнорировать ее до тех пор, пока однажды она в открытую не призналась мне в любви и не попросила меня не приглашать ее на премьеру. - Попросила не приглашать эту девочку? - Да, мама. - Как эгоистично с ее стороны! Кто бы мог подумать, что Сюзанна способна на такое... - Признаться, это была не единственная подобная ее выходка. Однажды она в порыве ревности спрятала письмо, которое пришло мне из Чикаго. Слава Богу, у нее хватило совести понять свой проступок и отдать мне его. - Но ведь ты все-таки пригласил ее, правда? - Да. Я выслал ей приглашение на премьеру и билет до Нью-Йорка в один конец. Я строил грандиозные планы! Я продумывал, какой будет наша встреча после долгой разлуки, как я буду встречать ее на вокзале с большим букетом цветов, как подниму ее на руки и буду кружить, пока не устану, как буду играть во время премьеры только для нее одной, как будто в зрительном зале кроме нее никого нет. Я думал, что больше никогда не отпущу ее. Но моим мечтам не дано было сбыться, потому что судьба сыграла со мной очень жестокую шутку… - Сюзанна…. - Да, мама. Тот день, когда Сюзанна спасла меня и осталась без ноги, вычеркнул все из моей жизни, и, наверное, и меня вычеркнул из жизни. - Терри… - Тот день наложил на меня такой долг, который я никогда не смогу выплатить. Я был в отчаянии… Я не знал, как рассказать ей обо всем, потому что слишком хорошо знал ее, и слишком хорошо знал, как она поступит, узнав о том, что произошло. Я боялся ее потерять… Теперь, после такой долгой разлуки. Я до последнего оттягивал наш разговор, и возможно даже не решился бы ей ничего рассказать… Но мне и не пришлось ничего рассказывать… Не знаю, как она узнала о Сюзанне. Когда закончился премьерный спектакль, я никак не мог найти ее в фойе театра. Но тут увидел медсестру, которая пришла из больницы, чтобы найти Сюзанну. Она сказала, что Сюзанна пропала из своей палаты. Я бросился в больницу, предчувствуя огромную беду. Что-то внутри меня подсказывало, что произойдет что-то необратимо страшное... Когда я прибежал в больницу, мне сказали, что Сюзанну нашли на крыше здания. Именно туда я и полетел со всех ног в надежде, что беды удалось избежать, но вся моя надежда разлетелась на мелкие осколки, когда я увидел ее. Она была там, она уже все знала… Это был страшный сон, от которого я очень хотел проснуться. Я не знал, что мне делать, что сказать. Сюзанна хотела покончить с собой, спрыгнув с крыши, но она не дала ей этого сделать, она спасла ее. Я взял Сюзанну на руки, чтобы отнести обратно в палату, но мои ноги просто остолбенели, когда мы встретились с ней взглядом. Она стояла молча, не проронив не слова. Но ей и не нужно было ничего говорить – все ее мысли строками пробегали в ее глазах, страшными суровыми строками, которые подписывали жестокий приговор нам обоим. Я хотел броситься к ее ногам, кричать ей, чтобы она не делала этого, но в моих руках была хрупкая и слабая девушка без одной ноги, которая в тот момент показалась мне самой тяжелой ношей в моей жизни… Она не ушла сразу из больницы, потому что Сюзанна хотела ее видеть. Они остались в палате наедине и там… вдвоем… эти две девушки все решили за меня: одна сказала: останься со мной; вторая сказала: ты должен быть с ней. Это был самый страшный и жестокий вечер в моей жизни, мама, бесконечно длящийся роковой вечер мучений и отчаяния. Когда она вышла из палаты Сюзанны, ее глаза были полны слез. Но она такая милосердная и самоотверженная, она настолько готова пожертвовать собой ради счастья других, что по-другому она бы никогда не поступила. Она сказала, что уедет из Нью-Йорка ближайшим поездом и попросила меня не провожать ее. На моих глазах на мелкие кусочки разбивалось ее сердце. Я видел, как она страдает, отчего мне было еще тяжелее, но я ничего не мог поделать. Лишь последнее и единственное объятие… тогда, на больничной лестнице… краткий миг ее тепла, и она как будто растворилась в моих руках. Я отпустил ее… навсегда… Молча, не оборачиваясь, она навсегда уходила из моей жизни. Я долго смотрел на улицу через окно. Я не мог еще до конца осознать, что случилось. Но мое сердце все еще хотело снова верить в чудо! Я ждал, что увижу ее силуэт, увижу хотя бы какой-то знак, хотя бы какую-то надежду, что все еще можно исправить… Но на этот раз никакого чуда не произошло. Сюзанна говорила мне с отчаянием, что я могу еще ее догнать, но я понимал, что она тоже страдает, к тому же мой долг перед ней навсегда останется неоплаченным. В тот вечер я сказал Сюзанне, что сделал свой выбор и остаюсь с ней. С тех пор моя жизнь потеряла свой цвет. Все стало мрачным и черным, беспросветным. Мой крест оказался для меня слишком тяжелым и непосильным. И в какой-то момент я начал терять почву под ногами. В моей душе была такая огромная дыра, что казалось, что я падаю в нее бесконечно. И, наверное, я изжил бы себя со свету, если бы не встретил моего друга Альберта. Того самого Альберта, которого ты теперь знаешь как главу семейства Эндри. Когда-то в Англии он очень много сделал для меня: он спас меня в драке, стал для меня настоящим другом, помог избавиться от алкогольного пристрастия, показав, что мир может быть гораздо лучше, если смотреть не него трезвыми глазами. Тогда, в Чикаго, куда в порыве отчаяния я поехал, чтобы попытаться поговорить с ней, Альберт показал мне ее, показал, как она справляется со своей болью, полностью отдавая себя работе. Она была так близко, но я не осмелился к ней подойти. Мне было стыдно за себя. Она была гораздо сильнее меня. Она справлялась со своим горем, и поддержкой в этом ей было твердое следование выбранному пути. Я чувствовал себя полным слабаком, потому что заглушал свою боль бутылкой, которая оказалась такой ненадежной опорой, что опустила меня до самого плинтуса. Я не мог появиться перед ней в таком жалком и ничтожном состоянии, – Терри горько вздохнул. - Кэнди…, – горько произнес он. Впервые за весь вечер с его уст слетело ее имя. Впервые за долгие месяцы борьбы с неутолимой болью он позволил себе произнести это имя вслух, отчего даже сам вздрогнул… - Второй раз в моей жизни, но уже сама того не подозревая, она снова спасла меня, показав мне пример стойкости и самоотверженности. Благодаря ей и Альберту я снова решил вернуться в театр и полностью отдать себя делу, которым я всегда мечтал заниматься. Теперь только сцена помогает мне справляться со своими чувствами, со своей болью истерзанной в клочья души. Я полностью отдал себя работе, практически не оставляя себе свободного времени. Я выкраиваю лишь несколько часов для того, чтобы после работы побыть с Сюзанной. Я прихожу к ней каждый день. Она очень любит меня. Любит, когда я держу ее за руку и что-то рассказываю, а я лишь разбавляю время разговорами о театре, о грядущих постановках, о том, как проходят репетиции, и как режиссер периодически кричит на нас во время генеральных прогонов. Я говорю с ней о театре, потому что нам больше не о чем говорить, разве что еще о погоде, – хмыкнул Терри. – Вот так изо дня в день одним своим присутствием и пустыми разговорами я выплачиваю ей свой долг. В последнее время мне дается это все труднее, потому что если раньше она старалась держаться, радуясь тому, что я остался с ней, то сейчас она все больше впадает в какую-то депрессию. Может быть, потому что видит, что у меня так и не появилось к ней никаких чувств, и я не могу никак этого скрывать при всех моих артистичных способностях. Может быть, потому, что видя мой успех, она все больше думает о своей навсегда разрушенной мечте стать актрисой. И от этого я чувствую себя еще больше виноватым перед ней. Каждый ее каприз еще сильнее сдавливает тиски, в которых она меня держит или… которые я сам для себя когда-то выбрал. И из-за этого, как бы стыдно мне не было, я начинаю по-настоящему ненавидеть ее! Но еще сильнее я ненавижу себя, ненавижу за то, что не могу найти выхода из всей этой ситуации. И для того, чтобы обо всем этом не думать, я еще больше отдаю себя работе. Каждый мой день похож на предыдущий: по утрам работа с голосом, мимикой, пластикой, заучивание монологов и реплик, потом репетиции, вечером – спектакли, несколько часов в доме Сюзанны, и день подходит к концу. Наверное, это никогда не закончится. Но я уже привык, мама… Мама? Он повернулся в ее сторону и только сейчас увидел, как Элеонора, закрыв руками глаза, горько плакала. Разве может материнское сердце оставаться равнодушным к страданиям родного ребенка? Его сердце сжалось в маленькую точку. Зачем нужно было ей обо всем рассказывать? - Мама, прости, пожалуйста, я не хотел тебя так расстраивать, – он подошел к ней и нежно обнял ее за плечи. – Мне не стоило всего этого говорить… - Терри, мой мальчик… Почему? Почему ты раньше никогда не рассказывал мне об этом? - Потому что я должен сам решать свои проблемы, мама. Пытаясь немного разогнать горестную атмосферу, которая сгустилась в ее гостиной, он вспомнил, что у него есть для матери известие, о котором она, вероятно, еще не слышала: - У меня для тебя есть хорошая новость. Сейчас Стретфордский театр начал работу над новой серьезной постановкой – Гамлет. Угадай, кто будет играть главную роль! - Терри, сынок, я так рада, – все также сквозь слезы произнесла Элеонора, обнимая сына. - Ладно, мама, сегодня я как никогда задержался у тебя, – впервые за весь вечер на его лице появилась тень улыбки. - Может быть, останешься? - Нет, пойду. Завтра у меня много работы. Кстати, ты не будешь против, если эту газету я возьму себе? – сказал он, протягивая руку за последним выпуском «Нью-Йорк Таймс». - Нет, что ты, конечно бери. Когда он уже дошел до двери, она окликнула: - Сынок… Бог не посылает нам испытаний, с которыми мы не могли бы справиться. Ты обязательно справишься! И помни, пожалуйста, что я всегда рядом. - Спасибо мама, я справлюсь, – твердо сказал он. … Она смотрела в окно вслед уходящему сыну. Только сейчас она осознала, НАСКОЛЬКО он повзрослел, насколько стал настоящим мужчиной. Он шел уверенной походкой, но его силуэт не смог скрыть от материнского взора тот тяжелый невидимый груз, который лежал на его плечах. Она страдала вместе с ним. Теперь она все знала. И еще она знала одну большую истину: ее сын в неоплатном долгу перед девушкой, которая никогда его не любила. Потому что единственным человеком, которого она любила на самом деле, была она сама. Она была единственным ребенком в семье и привыкла получать все, чего хочет. Не мудрено, что она выросла такой эгоисткой, которая всеми правдами и, как оказалось, еще и неправдами добивается своего. И которая сделала Терри игрушкой в своих руках, плюшевым мишкой, который должен радовать ее одним только своим присутствием. Но самым горьким для Элеоноры было понимание того, что два искренне любящих друг друга сердца возложили свою любовь на алтарь эгоизма малодушной Сюзанны Марлоу. Она была готова убить эту девушку, чтобы прекратить страдания своего сына. Но могла ли она вмешиваться в эту ситуацию? Имела ли она права хоть что-то сказать, когда понимала, что также находится перед Сюзанной в неоплатном долгу за то, что ее сын остался жив…