Теперь навсегда

Билеты на премьерный показ были распроданы за два месяца. Они в буквальном смысле разлетелись за несколько дней после того, как Стретфордский театр объявил о дате премьерного спектакля. В главной роли – восходящая звезда Бродвея Террус Гранчестер! Разве не этого ждала от него американская театральная публика? Весь зал сидел в предвосхищении. Новая роль! Наверное, он снова будет бесподобным! Впрочем, как всегда... По зрительному залу стала разливаться волна его невероятной энергетики, как только он сделал свой первый шаг на сцену. Публика упивалась им. Его любили! Им восхищались! Его вожделели! Казалось, одним только своим присутствием он наполнял зал, заставляя трепетать сердца своим невероятным кристальным голосом. … Мне «кажется» неведомы. Ни мрачность Плаща на мне, ни платья чернота, Ни хриплая прерывистость дыханья, Ни слезы в три ручья, ни худоба, Ни прочие свидетельства страданья Не в силах выразить моей души. Вот способы казаться, ибо это Лишь действия, и их легко сыграть, Моя же скорбь чуждается прикрас И их не выставляет напоказ … - Он бесподобен! - Да, он просто неотразим! - Какой же он необыкновенный! … Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Он выкрикнул в зал свой вопрос, порывисто дыша! Скажите же, как быть? Он глядел в черную пустоту ослепленными софитами глазами. Он ждал ответа, но зал оставался безмолвным. В ответ он услышал лишь маленький всхлип где-то из середины зала. Это хорошо! Он любил доводить зрителей до слез. Нет, он вовсе не хотел упиваться успехами своей игры, но он был рад, когда зрители плакали, потому что слезы помогают очистить наши души! Плачьте! Ибо если вы плачете, значит, вы чувствуете, а раз вы чувствуете, значит, вы живете! Иначе, какой вообще смысл в искусстве, если оно не могло бы достучаться до человеческих сердец? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет. А то кто снес бы униженья века, Неправду угнетателя, вельмож Заносчивость, отринутое чувство, Нескорый суд и более всего Насмешки недостойных над достойным, Когда так просто сводит все концы Удар кинжала! Кто бы согласился, Кряхтя, под ношей жизненной плестись, Когда бы неизвестность после смерти, Боязнь страны, откуда ни один Не возвращался, не склоняла воли Мириться лучше со знакомым злом, Чем бегством к незнакомому стремиться! … Ее глаза были прикованы к нему и только к нему одному. Она все видела. Она видела, как его била неуемная дрожь во всем теле, которую он не мог контролировать, которая выбивалась наружу из самых дальних уголков его души. Это не было волнением, это были его задавленные чувства… - Он бесподобен! - Да, он просто гениально играет! Но только она одна знала, что он вовсе не играет, она знала, что только здесь и сейчас, на сцене, он позволяет выйти и открыться тому, что так долго мучает и испепеляет его сердце… - Он вовсе не играет, он проживает всю свою боль..., – по щекам Элеоноры катились крупные слезы. – Как же он страдает, Господи! И я никак не могу помочь… … - Ну, вот и все. Кажется, все получилось. По крайней мере, публика осталась довольна. Он все также по привычке сидел в своей гримерной и пытался собраться с мыслями. Только на этот раз обычной тишины не было: за дверью то и дело галдели голоса, проносились шаги. Ничего удивительного – долгожданная премьера состоялась! Дверь тихонько отворилась. - Мама? Разве составит труда узнать даже в парике свою родную мать? Она некоторое время стояла, смотря на него заплаканными глазами. - Терри… Зачем она пришла? Наверное, ей не стоило приходить? Что она хотела сказать ему сейчас? Как гордится им? Или как не может смотреть на его страдания? Как было глупо приходить в порыве материнского негодования. - Так много цветов, Терри, – решила она, наконец, начать разговор, – наверное, тебе можно скоро открывать свою цветочную лавку. Он рассмеялся: - Да! Ты знаешь, я раньше просил выбрасывать все цветы от поклонниц, и они просто гнили на задворках театра. Но потом я нашел лучшее решение: теперь я отношу их в цветочную лавку недалеко от театра и прошу часть от вырученных денег отдавать нуждающимся. Не плохая идея, правда? - Да, безусловно! Терри… Ты был… просто великолепен… - Великолепен… Мама, наверное, еще год назад я был бы счастлив услышать от тебя эти слова. Знаешь, я ведь когда-то поклялся себе стать великим актером и превзойти тебя… И теперь, когда мои мечты начинают сбываться, я понимаю, что это не приносит никакого счастья. Какой мне толк от всей этой славы, если рядом нет того человека, с которым мне хотелось бы все это разделить? - Терри…, – ее глаза снова стали наполняться слезами. - Все хорошо, мама. В конце концов, жизнь не зря преподносит нам свои уроки. Я всю жизнь ненавидел отца за то, что когда-то он предал тебя, предал свою любовь. Я только сейчас осознаю, что ничем не лучше него, получается, что я такой же предатель… - Терри, пожалуйста… Им так и не удалось поговорить – в его гримерную, словной вихрь, ворвался Хатавэй: - Терри!!! Это непревзойденный успех! Колоссальный успех! Ты был просто великолепен. Ты – лучший Гамлет за всю историю Бродвея! – он был вне себя от восторга и ошеломительного успеха премьерного показа. – О, Элеонора?! Добрый вечер! Рад тебя видеть. Прости меня, но я должен похитить его! В фойе уже собралась целая толпа репортеров! Терри, твоя публика ждет тебя! Поторопись, пожалуйста! - Ну что ж, прошу простить меня, мадам, – он в поклоне поцеловал руку матери, – но должен вас покинуть. Сегодня меня ждут еще две важные роли. Выходя в двери, он вскинул руки и воскликнул: «Весь мир – театр. В нём женщины, мужчины – все актёры. У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль» . … Элеонора проводила его молчаливым взглядом, вытирая остатки слез. Как же долго он будет страдать, Господи? И что бы с ним было, если бы не сцена?