Твои сожженные крылья

Кровь багряными струями стекает по дну душевой кабинки. Боль сменяется яростью, а слезы смехом. Это не смех Птицы — его Сережа изучил очень хорошо. Этот его собственный смех, отражающийся от стен гулким эхом, вонзающийся в сознание яростными ударами колокола. Самодельная заточка привычно ложится в ладонь, легко входит в сонную артерию. — Человеческая жизнь так хрупка, — усмехается Сережа и смотрит на кровь. Удивительно, но вид крови, пугающий раньше, сейчас успокаивает, даже умиротворяет. Сереже хочется рисовать ею, и он не отказывает себе в удовольствии. Размазывает кровь по кафельным стенам, рисует картины мести, агонии. Рисует невысказанную боль, все унижения, перенесенные здесь, а ранее — в детском доме. Жаль, что раньше он не знал насколько хрупкой может быть жизнь… если бы надавил раньше, если бы послушал Птицу… Сережа просыпается в холодном поту, чувствует, как Олег сильнее прижимает его к себе, словно сквозь сон чувствует, что что-то не так. Сережа аккуратно выпутывается из объятий, проводит рукой по лицу, старательно стирая остатки кошмара. Правда тут же задается вопросом: «А точно ли кошмара?» Сережа идет на кухню, чтобы сделать чай, ему хочется окончательно согнать с себя сон. С тех пор, как они уехали из России, прошло два месяца, воспоминания совсем блекнут. А Венеция, так похожая на Петербург, но так отличающаяся от него, становится для Сережи глотком свежего воздуха. Здесь он чувствует себя свободнее, словно оковы прошлого действительно перестают сдерживать. Но главное — рядом Олег. Тот, что продолжает держать за руку даже после всего случившегося, хотя Сережа до сих пор иногда просыпается с мыслью, что Олег все-таки ушел. Кошмары сходят на нет, но их заменяют другие. Те, что на самом деле манят Сережу. Иногда во снах убивает он сам, а порой кровь ему приносит Олег. Держит ее в раскрытых ладонях, протягивает Сереже, словно говорит, что ради него убьет всех. Сережа улыбается, слизывает кровь с пальцев Олега, а затем целует его, притягивает к себе, словно хочет, чтобы они растворились друг в друге. И Сережу это совершенно не пугает. Признаться, после того убийства мысленно он не раз хочет провернуть это все и с остальными. С теми, до кого не успел добраться Олег. Сережа даже становится одержим жаждой мести, рисует в воображении яркие картины, как мучает, истязает, медленно убивает тех, кто причинил ему боль. И сейчас он смотрит через огромное панорамное окно на ночной город, а видит кровь и трупы. — Не спится? — Олег обнимает со спины, устроив подбородок на плече. — Опять кошмары? — Я уже не уверен, что это кошмары. Порой я думаю, что это тайные желания. — Сережа привык, что врать Олегу бессмысленно, да и совсем не хочется. Олег принимает его искалеченным, убийцей, сумасшедшим, наверное, примет тоже. Во всяком случае, Сереже хочется в это верить. — Я боялся за тебя, поэтому поспешил уехать, не закончив. Я тоже хочу их смерти. — Олег разворачивает Сережу к себе и смотрит ему в глаза. — Это нормальные желания и ты нормальный. — Думаю, даже если бы я реально сжег весь Питер, ты сказал бы так же. — Сережа отставляет кружку на стол и крепко обнимает Олега. — Я против невинных жертв, но некоторые заслуживают смерти. И если когда-нибудь ты решишь, то мы вернемся и достанем их всех. Все, чтобы ты больше не чувствовал себя в опасности. — Я и не чувствую, — тихо отвечает Сережа и крепче прижимается к Олегу. Он закрывает глаза и снова видит реки крови. Сережа знает, что не сегодня и не завтра, но однажды он обязательно воспользуется предложением Олега, ведь проснувшийся внутри зверь не успокоится, пока не получит всю кровь, что жаждет.