Смерть в маске

      Брусчатка на мостовой блестела от дождя, падающего сверху холодными крупными каплями. Они пронзали иглами мелкие лужи, в которые превратился лежавший вчера тонкой шалью снег, расходились кругами. В неясном зеркале отражались желтые огни ночного города, не засыпающего ни на минуту. Свет из стеклянных витрин выхватывал темные силуэты прохожих и мерцал на глянцевой ткани зонтов, расчерченных спицами. Разноцветные вывески мигали, зазывая в открытые заведения, на мокром асфальте светились перевернутые ангелы и звезды с праздничных растяжек, сотканных из множества лампочек.              Том почти не видел всего этого. Он шел по улице, не разбирая дороги, а беспрестанно гудящий поток черных силуэтов расступался перед ним сам собой. В центре Лондона в длинные выходные было чрезвычайно людно. В то же время Том ощущал себя там, в этой толпе, одиноким. Пальцы сжимали полированную ручку чужого зонта, выхваченного из подставки в виде тролльей ноги в прихожей за секунду до того, как темная дверь хлопнула за спиной и он оказался в шумном центре праздничного города.              Он поднял повыше воротник маггловского пальто, наскоро трансфигурированного из зимней мантии, и наклонил зонт чуть ниже, отгораживаясь от окружающих. Он всегда держался особняком, никогда не был таким, как они. И они это чувствовали. Ни один человек не врезался в него — все отходили в сторону, безошибочно считывая угрозу, ощущая шестым чувством распространяющиеся вокруг него волны. Как от камня, нарушившего беспечную водную гладь.              И они были правы. Видели его суть, хоть и не осознавали этого. Пусть пальто на плечах было из овечьей шерсти, но то, что находилось под ним, обладало острыми зубами. Оно сжигало все на пути, превращало в пепел. Только что живших людей, мыслящих, чувствующих, надеющихся — в холодные бессмысленные трупы.              Том убивал во имя мести. Он убивал во имя жизни. И убивал во имя развлечения. Или только будет? Какая разница, где во временном потоке находится эта точка невозврата. Она случилась и обнажила его природу. Он всегда знал, что стоит выше окружающего стада. Знал, что вправе делать то, что считает нужным, не оглядываясь на навязываемые обществом стереотипы, которые громко называют моралью. Но сейчас вскрылось то, что он прятал от самого себя, тщательно не замечая. Жажду.              Человечность. Сочувствие. Сострадание. Все это — слова, придуманные для того, чтобы держать в узде животную природу. Люди не так далеко ушли от зверей, как им хотелось бы думать. Эфемерные образы рассыпаются так легко при столкновении интересов и потребностей — будь то отдельные личности или целые империи, — что становится смешно.              Они прикрывались этими словами, только чтобы спрятать правду от самих себя. Правду о том, что каждый сам за себя, а люди вокруг — ресурс. Они ничем не лучше вещей: марионетки на ниточках, ведомые хитрыми политиками, управляемые инстинктами и низменными реакциями на внешние раздражители. Шаблонно и тривиально, точно инфузории. Пищу — заглатывать, от опасности — убегать. Противника — переваривать. Том шел в потоке тряпичных кукол.              И только он один был достаточно смел, чтобы не врать самому себе, будто эти высокопарные слова что-либо значат. Но был ли он достаточно смел, чтобы признать еще кое-что? Что на самом деле не был безразличен ко всем этим людям? Как бы ни считал их однотипным стадом, он не хотел находиться в вакууме. Хотел видеть людей вокруг себя. Хотел, чтобы они смотрели на него. Он жаждал ловить в их глазах отражение своей фигуры — высокой, властной — за которым страх. Преклонение. Восторг. Осознание его власти над окружающими.              Это было упоительно — ощущать силу. Чувствовать, что чужая жизнь в твоих руках, а чужое сердце стучит так испуганно благодаря твоим действиям. По твоему замыслу. И как скоро он переступит ту грань, когда убийства происходят не ради цели, не из чувства самосохранения, но чтобы вновь ощутить эти расплывающиеся по кровеносной системе ядовитые токсины серотонина? Обычно его эмоции были сглаженными и равномерно-пресными. На что он готов ради яркого фейерверка?              Теперь он знал, на что готов, видел своими глазами, пускай и с другой стороны объектива. Не с той, с которой увидит это через несколько десятков лет. Или не несколько? Когда это началось? Было чрезвычайно странно — видеть трупы девушек, убитых его руками, но к которым он не прикасался. Грудь сдавливало от неясного томления. Казалось, он сделал это в призрачном полубреду и теперь не может вспомнить. Он ощущал нечто подобное однажды — когда смотрел на фото мертвой Лили Поттер в той самой книге, с которой все началось.              И сейчас казалось, что видит это многократно, изображение двоится перед глазами. Троится. Десятерится. Чувство нереальности, иллюзорности захлестывало с головой, мешало дышать. Том понимал, что это — деяния его рук, но смотрел со стороны. И это выглядело ненормальным. Абсолютно больным. Не укладывающимся ни в какие представления о собственной чести — пусть и отличающиеся от того, что подразумевали под этим словом другие. Убить сильного противника, одержать победу в бою, разобраться с врагами — вот что было доблестно.              Раздражение зудело под кожей. Музыка глухими басами смешивалась с невнятными обрывками речи, пока Том проходил мимо открытых дверей заведений, зазывающих путников в сети неоновых лучей. Он смотрел только вниз, на мокрый блеск мостовой. Лишь один цвет отсвечивал под ногами. Красный.              Голос вырвал его из размышлений:              — Эй, парниша, не хочешь поразвлечься?              Том притормозил, когда понял, что обращаются к нему. Приподняв зонт, огляделся — и заметил, что красного вокруг стало больше. Бордовыми были вывески, иероглифы светили с них золотым. Алые круглые фонарики с желтыми хвостиками свисали сверху, с зигзагами рассекающих улицу гирлянд. Он забрел в китайский квартал.              Размалеванная девица прислонялась к серой стене рядом с заколоченной витриной заброшенной лавки. Неопрятные пергидрольные волосы, слишком короткая для холодной погоды юбка. Она изучала его внимательным взглядом.              — Ты красавчик, — протянула она, подняв тонкие, выщипанные ниточками брови. — Скидку сделаю! — заявила, активно пережевывая жвачку и плавая взглядом по стройной фигуре Тома в облегающем пальто.              Он раздраженно дернул головой и собрался идти дальше. Еще чего не хватало — мараться об маггловскую уличную девку.              — Какой цаца! — то ли рассердилась, то ли восхитилась она. — Слушай, я бы тебе и бесплатно дала. Больно хорошенький. Что скажешь?              Она сама не знала, к кому обращается, — это было забавно.              Через два шага Том остановился. Свербящее нервное возбуждение давило изнутри, требовало выпустить его, избавиться от эмоций. И он знал, каким прекрасным способом для этого был секс. На мгновение он представил эту девчонку, прижатую к грязной стене, свои руки, смыкающиеся на ее шее, ее открытый в беззвучном крике рот. Тьма шевельнулась внутри, радостно выпуская когти, вдоль позвоночника пробежали мурашки удовольствия. Мысли в голове стали вязкими.              Он медленно развернулся обратно, изучая непривычно безлюдную улицу цепким взглядом. Заверни за угол — и никто ничего не увидит. Том шагнул к девушке.              Так это и произойдет? Первое бессмысленное убийство, совершенное не ради выполнения целей, не ради выживания, а исключительно чтобы удовлетворить желания, утолить жажду эмоций, отвести душу? Неужели он столь слаб, что готов потакать любым потребностям, даже подобными способами, рушащими самоуважение? Как низко он пал. Том замер, презрительно оглядывая блондинку, которая подалась навстречу.              — Тебе чрезвычайно повезло, что сегодня я пройду мимо, — бросил он.              Девица разочарованно фыркнула и открыла было рот, чтобы огрызнуться. Но гримаса недовольства сползла с лица, когда она увидела в его глазах то, чего не ожидала, и осеклась.              — Ненормальный! — крикнула ему вслед, когда Том развернулся и зашагал дальше. — Псих гребаный!              Том не слушал. К подобным словам он давно привык. Внутри плескались смешанные чувства. Раздражение и досада на самого себя — он чуть не вляпался в подобную мерзость. А поверх всего расплывалась непонятная тоска.              Шум машин стал тише, прохожие в этот поздний час разбежались по уютным домам. Мимо пронесся красный двухэтажный ночной автобус, шелестя по лужам. Впереди желтым светом мигал светофор. Том остановился посреди тротуара, закрыв лицо ладонями.              Кто он — Том знал очень хорошо, хотя иногда из глубин разума выплывали сюрпризы. Но вот где он? Не в смысле физическом — с доступностью аппарации было все равно, как далеко он забредет. И вопрос «когда» с маховиком в сумке тоже не стоял. Но где он находится, на какой дороге жизни, что написано на ближайшем указателе? Шел он вперед или потерял путь? Казалось, что блуждает в застывшей мгле.              Сквозь пальцы вдруг проникло голубоватое свечение, заливая веки, освещая мутный туман. Том отнял руки от лица и настороженно поднял голову. Неверяще уставился на крупного голубого оленя, точно сотканного из множества мерцающих линий, который стоял посреди улицы прямо перед ним. Свет касался кожи сквозь ткань одежды, непонятным образом согревая и растапливая кусок льда, в который превратились внутренности. Беспричинное спокойствие разлилось в груди. Светящийся зверь точно даровал уверенность, что все будет хорошо. Тьма расступалась вокруг, боязливо отдергивая чернильные щупальца, а надежда медленно распускала внутри белый цветок.              Плавно, периодически замирая, Том поднял руку. Олень наклонил голову, подставляясь тупым носом под пальцы. Насыщенная радость затопила волной, застывшая было кровь задорно побежала по венам, стоило коснуться магического создания. Концентрированное счастье, вот что это. Олень мотнул головой, будто призывая следовать за собой, а затем схлопнулся в ослепительную точку. Том коснулся ее рукой и, не раздумывая, аппарировал. Неважно куда, — лишь бы сохранить эти восхитительные ощущения.              Когда свернувшая пространство воронка расправилась, вновь выкинув его в декабрьский лондонский воздух, Том огляделся разочарованно. Волшебный зверь пропал. Он оказался на площади Гриммо, перед домом Блэков. А напротив стоял и настороженно разглядывал его Гарри Поттер.              — Так и знал, что ты умеешь аппарировать, — заключил он. — Пошли в дом, расскажешь, что с тобой творится. Только тихо — будить никого не хочется. Один я заметил, что ты ушел.              — Что это было? — прошептал Том, двинувшись следом. Он отправил зонт в подставку и высушил ботинки заклинанием почти неосознанно. — Это был твой олень?              — Патронус, — пояснил Гарри.              — Никогда не видел их вживую.              — Сириус научил, — ответил Поттер. — Патронусом можно не только отпугивать дементоров, но и послать сообщение. Найти человека. Я видел, что с тобой что-то не так — ты сам не свой был после того, как посмотрел на те фотографии. Мне они показались мерзостью, но тебя совершенно вынесло. Потом я обнаружил, что ты пропал и верхней одежды нет. Вот и решил послать к тебе Патронуса, чтобы проверить.              — Это весьма серьезная магия, недоступная большинству взрослых волшебников. Не знал, что ты умеешь, — «и не думал, что ты сделаешь это ради меня» — чуть не сорвалось с языка.              — Ты тоже творишь многое, что недоступно большинству взрослых волшебников.              — Патронуса создать я не смогу, — покачал головой Том.              Поднимавшийся по лестнице Гарри вопросительно обернулся через плечо. Не став комментировать утверждение, открыл дверь в комнату. Забрал у Тома сумку и повесил на стул, будто опасался, что он опять убежит.              — Садись, — указал на красно-золотую постель.              Том подчинился — он находился в какой-то прострации. Поттер плюхнулся рядом и, нагнувшись, пошарился под кроватью, достал бутылку, которую они с Сириусом стащили из гостиной. В ней плескалась половина коричневой жидкости. Том поморщился. Поттер настойчиво сунул бутылку ему в руки.              — Давай, глотни. Чуть-чуть, напиваться не обязательно. Тебе не помешает — два часа ходил под дождем. Или хочешь опять свалиться прямо на праздник? С днем рождения, кстати. Тридцать первое.              — Я не отмечаю, — Том нехотя отвернул крышку и поднес бутылку к губам.              Поколебавшись пару секунд, сделал глоток. Обжигающе-острая жидкость прокатилась по пищеводу и растеклась приятным жаром в груди. Гарри, искоса посматривая на него, забрал бутылку и тоже приложился к ней.              — Почему олень? — спросил Том первое, что пришло в голову.              — Такой Патронус был у моего отца, — пояснил Гарри, глядя в пространство. — Сильное и благородное животное. Видел бы ты, как Сириус отреагировал, когда у меня впервые получилась телесная форма. Чуть не разрыдался. Я и не знал.              — Скучаешь по отцу? — Том нащупал холодное стекло в его пальцах. Забрав бутылку, сделал еще один глоток.              — Почти его не помню, — задумчиво отозвался Гарри. — Иногда думаю, как бы все вышло, если бы он был жив. Наверняка не так, как сейчас, с этими вечными скандалами.              — Наверное. Когда тебя любят — это приятно. Куда приятнее, чем понимать, что тебя только используют.              — Кажется, мы подобрались к непростой теме отношений с родителями, — невесело усмехнулся Поттер, отбирая бутылку, которую Том сжимал за горлышко. — Ты говорил, что поссорился с отцом. Сам не свой последние дни. Поведай мне, что тебя так тревожит.              — Это скверное чувство — осознавать, что человек, которого ты считал самым близким на свете, в действительности использует тебя ради собственных целей.              Том начал говорить медленно, но постепенно ускорялся, выплескивая накопившееся. Эмоции, клубившиеся темным дымом под кожей, наконец нашли выход, превращаясь в едкие слова. Они слетали с губ сбивчиво, но непрерывно, а жгучий виски заглушал привкус разочарования. Поттер слушал молча, изредка прихлебывая из той же бутылки.              — Похоже, он действительно сложный человек, твой отец, — заключил Гарри, когда Том выдохся и замолчал. — Я не уловил из твоего расплывчатого объяснения, что именно у вас произошло, но прекрасно понимаю эти эмоции. Позволь высказать одну мысль. Он все равно для тебя — родная кровь. Учись с ним сосуществовать, не давай себя использовать. Хоть ты не выбирал его, вынужден принимать таким, какой он есть. Иначе никак, понимаешь?              — Не выбирал, — Том устало потер переносицу. — Но ощущение, что это мой выбор и только мой. Теперь не знаю, как выбрать иначе. Где совершил ошибку.              Том замер, обдумывая эту мысль. Вот оно. Ошибка. Где-то он допустил ее и должен исправить. Он не позволит использовать себя и вертеть, как марионеткой.              — Об этом раздумывать бесполезно, — пожал плечами Поттер, допивая последний глоток. — Только если ты не умеешь менять прошлое.       На губах Тома медленно расцвела улыбка.       

***

      — Чтобы правильно вырезать кость, нужно хорошо представлять, где она находится. Сначала отделяем плечо по суставу, — Том чуть сильнее нажал на острый изогнутый нож и парой резких движений разделил ткани, — потом прорезаем вдоль кости по краю, подсовываем лезвие и… — уверенным движением он вывернул широкую плоскую кость из мяса. — Остается только отделить сухожилие от лопатки.              Том подвинул чистый кусок свинины в сторону Лили, с интересом наблюдающей за его действиями. На женщине был белый передник, в руках она держала нож, такой же длинный, только более широкий, и нарезала картофель. Том старался не пялиться на нее дольше дозволенного приличиями, чтобы не провоцировать очередных неловких ситуаций или подозрений. Такая тренировка приносила плоды — контролировать себя постепенно становилось все легче. Лили явно немного расслабилась в его присутствии.              — Никогда не получалось так сделать. Обычно я разрубаю пополам магией, — призналась она. — Потом приходится возиться с осколками кости, чтобы они не попали в котлеты.              — Можно и на котлеты, — Том задумчиво повертел кусок мяса. За лето, проведенное с «дядюшкой Горацием», он прилично расширил арсенал блюд по сравнению с приютскими супами и кашами. — А можно запечь, если кожу не снимать, чтобы жесткое мясо пропиталось жиром. Сделать надрезы, вот здесь, соевый соус, паприка. В духовке подержать подольше.              — Твори, — улыбнулась Лили. — Духовка сегодня будет работать весь день, нам нужно зажарить половину свиной туши, народу планируется прилично. Повезло мне, что ты вызвался помочь, а то мы с Кричером зашились бы. Редко когда мужчина умеет готовить, тем более такой молодой.              — Никогда не боялся запачкать руки, — пожал плечами Том.              Он взглянул на эльфа, колдующего над пудингом, который всем сердитым видом выражал отношение к посторонней помощи.              — Вот я, окажись где-нибудь в лесу, помер бы с голода, — безмятежно заявил Гарри, заходя на кухню и оглядываясь в поисках бесхозного съестного. — Наловил бы рыбу из речки с помощью «Акцио», а что дальше с ней делать — не знаю и знать не хочу.              Он потянулся к апельсину, из которого Том собирался выжать сок. Раздраженно фыркнув, он хлопнул Гарри по руке:              — Ты бы и грибы нашел только ядовитые. Не трожь, это на соус.              — Будем надеяться, что если Гарри окажется в лесу, рядом будет Том или хотя бы Гермиона — они не дадут пропасть, — усмехнулась Лили. — Я сначала сомневалась, когда Гарри предложил подарить тебе на день рождения складной нож. Теперь вижу, что ты превосходно управляешься с острыми предметами.              — Без сомнения, — Том вежливо улыбнулся.              Ножу с выкидным лезвием всегда можно найти куда более интересные применения, чем приготовление пищи. Его старый, к сожалению, остался в приюте, но магический самозатачивающийся был несравнимо лучше.              — Спасибо за подарок, в сумке всегда пригодится. Лучше, чем срезать грибы с помощью заклятия, — поддержал он шутку про лес.              — Кстати о Гермионе, — Поттер сделал паузу и невинно похлопал глазами. Лезвие в руке Тома напряженно застыло над апельсином. — Я пригласил ее на Новый год, она будет вечером. И она не в курсе, что ты тоже здесь. Это твой шанс, Том.              — Не думаю, что готов, — протянул он. Пальцы сжали половинку оранжевого плода чересчур сильно, сок полился в миску струей. — Я не знаю, что говорить.              — Говори искренне, от сердца, — посоветовала Лили. Том невесело усмехнулся. Абсолютно бесполезная в его случае рекомендация.       — Если она попытается выцарапать тебе глаза, так и быть, я ее придержу, — выхватив у Тома из-под пальцев вторую половинку апельсина, беспечно заявил Гарри.       

***

      Весь дом пропах хвоей от еловых веток, разложенных Флер повсюду, ароматом жарящегося мяса, за которым на кухне остался следить Кричер, и пряной корицей. Том едва сдерживал нервное раздражение — он не любил зимних праздников, а этот день в особенности: слишком большую дыру тот оставлял в сердце.              Даже в Хогвартсе, где на рождественские каникулы всегда была сказочная атмосфера: разлапистые елки, источающие терпкий аромат смолы; падающий с потолка Большого зала магический снег, который не долетал до столов; волшебные мерцающие гирлянды, перезвон колокольчиков и грохот хлопушек — все это давило на плечи. Том старался побыстрее уйти с праздничного ужина, проходящего в узком кругу тех профессоров и студентов, что вынуждены были остаться в замке на каникулы. В спину при этом смотрел такой раздражающий, понимающий взгляд Дамблдора. Лучше бы старик распространял обычную, чуть прикрытую вежливостью неприязнь, чем это омерзительное, унизительное сочувствие.              Том попытался спрятаться за книжкой. Поттер не стал его тормошить, оставив в комнате одного — не понимая причин, но чувствуя настрой. Глядя мимо строк, Том боролся с собой, размышляя. Он должен бы крутиться весь вечер в кругах орденцев, выслушивать секреты, следить и подмечать. Объясняться с Грейнджер, изображая чувства, которых нет, и сожаление, на которое он не способен. Но ради чего? Выполнять мутные распоряжения Гонта, данные с непонятно какими целями, не хотелось совершенно. Сам он с удовольствием забился бы подальше от шума в тихий угол, но подобное поведение будет выглядеть подозрительно. Том все равно вынужден держать маску и улыбаться, притворяясь тем, кем не является.              Но зачем? Ради миссии? Которую навязали ему, дергая за ниточки? Он чуть не зарычал от досады, когда одни и те же мысли пошли на третий круг. Том сам загнал себя в угол, собственными действиями. Нет, чужие приказы выполнять он больше не намеревался, хватит с него работы вслепую. Томас, со своими манипуляциями и странными непостижимыми планами, ему не друг. Нужно вырваться из этого замкнутого круга. Выбираться — на своих условиях.              Конечно, противник силен и умен. Это же он сам. И, что самое скверное, он обладает знаниями о грядущем. Мог ли Том сделать что-то, что разорвало бы предопределенность, или обречен идти по чужим следам? По собственным следам, которые он не оставлял, но видел перед собой четко и ясно.              Как бы то ни было, Том мрачно признавал, что одному ему не справиться. За Гонтом стояла вся мощь Министерства, у ног пресмыкались Пожиратели. Он обладал деньгами, ресурсами. У Тома был только он сам. Или нет?              Вокруг него тоже были люди, способные поддержать. Называвшие его другом. Орден Феникса, несмотря на нелепость и разношерстность, оставался человеческим ресурсом, который можно использовать. Люди там состоят не последние, при деньгах и влиянии — пусть и в меньшем объеме, чем Гонт. Что, если применить налаженные связи вовсе не в тех целях, что запланировал его старший двойник, а в своих?              Нужно всего лишь…              Стук в окно оборвал мысль. Том поднял голову и обнаружил нахохлившегося Рыцаря. Тот сидел на подоконнике с внешней стороны и всем видом демонстрировал, что хочет находиться вовсе не под падающими на макушку с отлива каплями, а внутри, желательно на насесте рядом с Хедвигой. Том подошел к окну и впустил птицу, обменял припрятанную в шкафу под заклятием заморозки мышь на крохотную бумажную трубочку, которую филин сжимал в лапке. Пока Рыцарь умеючи разбирался с очнувшимся в шоке грызуном, Том развернул бумагу, на которой размашистым почерком Гонта была выведена всего пара строк. На первой значилось:              «Будем считать, что твои весьма своеобразные извинения приняты».              Том непонимающе моргнул, читая вторую строчку. Это что, серьезно — или такая шутка?              — Пойдем вниз, — заглянул в комнату Гарри. — Гости начинают собираться.              — Иду, — Том развернулся, пряча записку в карман.              Посмотрел в зеркало в дверце шкафа, убеждаясь, что белая рубашка не помялась, а прическа в порядке, и пошел следом за Поттером вниз по лестнице. Оказавшись на первом этаже, тот прислушался.              — Кажется, в дверь кто-то скребется. Подожди, я открою.              — Звонок не работает? — нахмурился Том, двигаясь за Гарри по узкому коридору мимо черных шторок.              — Не в этом дело. Не шуми, — шикнул на него тот. Выглянув в глазок, тут же распахнул дверь. — Ремус, привет. Тонкс, — поздоровался вполголоса.              Том через плечо увидел весьма потрепанного жизнью мужчину в легком не по погоде старом коричневом плаще и держащую его под руку девицу лет двадцати. Удивленно моргнул, разглядывая ее розовые волосы.              — Здравствуй, Гарри, — мужчина сдержанно, но тепло поприветствовал Поттера.              Девушка радостно запрыгала на месте от переполнявших ее эмоций и демонстративно распахнула объятия. Возбужденно перетаптываясь на крыльце, обняла Поттера и похлопала по спине. Более контрастную парочку сложно было отыскать.              — Ремус Люпин и Нимфадора Тонкс. Которую стоит называть только по фамилии, — представил Гарри, пока гости заходили в дом. — А это Том Реддл, мой друг.              — Та-а-ак, посмотрим, — ловкие девичьи пальчики уцепились за рубашку, когда Нимфадора заглянула ему в лицо. — М-м-м. Кажется, или я вижу что-то змеиное, что-то слизеринское?              Том уставился в глаза девушки. Сначала ему показалось, что они голубые, но сейчас явно полыхнули зеленым. Наслаждаясь его озадаченностью, она отступила на шаг назад.              — Правильно видишь, Тонкс, аврорские курсы прошла не зря, — усмехнулся Гарри. — Вот только…              — Ай! — громко вскрикнула она, внезапно на следующем шаге споткнувшись о бархатный зеленый пуфик.              Не удержав равновесия, полетела на пол, в падении пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Этим «чем-нибудь» оказалась зимняя мантия Снейпа на вешалке. Черная ткань не помогла удержать равновесие, зато, взметнувшись, накрыла девушку с головой. Та начала барахтаться на ковре, пытаясь выбраться, а из-под мантии извергались такие крепкие выражения, коих Том не слышал даже в приюте.              Вешалка пошатнулась. Он резко протянул руку и перехватил накренившийся коричневый шест буквально в сантиметрах от головы Тонкс, как раз показавшейся из-под мантии. Ее волосы резко сменили цвет на красный. Том едва удержал поползшую вниз челюсть. Метаморф, вот в чем дело!              — …что-нибудь бы сделать с ловкостью, — тихо закончил Гарри.              — Прошу прощения за шум… — придушенно начала девчонка, выбираясь из-под снейповской мантии и нервно оглядываясь.              На лице Поттера появилось странное выражение, точно предвкушение чего-то неизбежного и неприятного. Том удивленно переводил взгляд с одного на другую, когда за спиной внезапно раздался леденящий душу вопль. Рефлекторно выхватив палочку, он развернулся, пытаясь найти цель.              — Мерзавцы! Отребье! Порождение порока и грязи! Полукровки, мутанты, уроды! Вон отсюда! Как вы смеете осквернять дом моих предков…              Гарри и Ремус бросились к черным портьерам на стене — тем самым, мимо которых Том ходил уже второй день. Теперь они были распахнуты. Том боком двинулся за ними, напряженно выставив перед собой палочку, с которой в любую секунду готово было сорваться проклятие. В первый момент ему показалось, что за гардинами располагалось окно. Но по отблеску на золоченой раме он сообразил, что это портрет. Крайне реалистичный и неприятный в своем уродстве: изображение старухи в черном чепце с тонкой желтой кожей, обтягивающей кости. Она истерически визжала и извергала ругательства, оперевшись на раму, раззявив рот в крике, по подбородку текла слюна.              — Заткнись, старая карга! — из гостиной, размашисто шагая, появился Сириус и схватился за занавеску вместе с Гарри. — Рот закрой!              — Ты-ы-ы, позорище моей плоти! — заорала старуха, вперившись в него ненавидящим взглядом. — Привел в мой дом!.. — выпученные глаза обвели всех присутствующих. — Грязнокровок, предателей крови, оборотней и прочую шваль подзаборную!              Том забыл, как дышать, только палочка дрожала от напряжения в руке. Такие знакомые черные глаза уставились на него. Старуха поперхнулась словами и замерла, ошеломленная.              — Реддл?! — успела удивленно вскрикнуть за мгновение до того, как красный луч оглушающего заклятия Тома ударил в холст.