Смерть в маске

      В родовом гнезде Блэков было тихо и безлюдно. Гостиная, обычно шумная и полная народа, погрузилась в полутьму — пламя уютно потрескивало в камине, бросало неровные блики, которые тускло дробились в полированной мебели, гасли в бархате обивки дивана. Том проследил взглядом за рыжими волосами, разметавшимися по зеленой ткани, — Лили спала. Он мог представить ее напряженный взгляд, прикованный к огню, — час, не меньше, пока усталость наконец не взяла свое. Она свернулась на коротком сиденье, подтянув колени к груди, и дремала. Открытая ладонь застыла у лица, между бровей залегла беспокойная морщинка.              Том подошел ближе. Замер перед диваном так, чтобы не перекрыть отсветов камина, зажигающих ее волосы, не разбудить упавшей на лицо тенью. Казалось, можно стоять так бесконечно, глядя на нее сверху вниз и погрузившись в собственные мысли.              Что с ним происходило? Почему он совершал столь непривычные поступки, которые неискушенный наблюдатель, возможно, счел бы благородными? Всему, что он делал, одновременно и имелось логическое объяснение, и… он понимал, что оно его не удовлетворяет.              Сначала он вступился за этих людей в схватке, вместо того чтобы отступить. Банального страха Том не ведал, но это не отменяло инстинкта самосохранения. Самым разумным выбором в бою с превосходящим противником было уйти. Он всегда действовал согласно доводам рассудка. Как и в этот раз — не сбежав куда подальше, а прислушавшись к Гермионе. Выступил против своих, чтобы подтвердить легенду, завоевать доверие… Вот только кто был теперь для него «своими»?              Пожиратели, от тупого отребья Алекто до чистокровных снобов вроде Люциуса, плясали под дудку старшего Гонта. Том понимал, что они с Томасом — одно лицо, пусть искаженное, рассыпавшееся во времени на осколки и собравшееся причудливой мозаикой. Он тоже считал Пожирателей своими. Но это оказалось заблуждением, вызванным избыточной информацией: ограниченные недалеким мозгом, Пожиратели его за союзника не считали, относились настороженно, с подозрением и готовностью ударить в спину при первой возможности.              А эти люди, Орден? Были ли они для Тома своими? Еще пару дней назад он бы рассмеялся в голос на этот вопрос, но как много скрывается в деталях. Он сблизился с ними, поначалу доверчиво выполняя распоряжения Томаса. Но тот — при всех уверениях в безграничной любви к молодому отражению — оказался, что называется, змеем подколодным. Преследовал собственные интересы, играл в сложные игры. Использовал не только окружающих, но и не гнушался двигать по доске себя самого — пусть не пешку, но коня, затейливо скачущего через другие фигуры.              Сколько мрачных тайн он скрывал, какие нечистые замыслы блуждали в его голове, какие эгоистичные цели преследовал? Том мог сказать со стопроцентной точностью: вечная жизнь, абсолютная власть находились на том холме далеко впереди, у горизонта. Но пути, которыми старший он намеревался этого достичь, терялись, словно в тумане раскинувшейся под ногами долины. И Том не хотел спускаться вниз по кривой каменистой тропинке.              Теперь люди из Ордена оказались единственными союзниками, на которых он действительно мог рассчитывать. Забавно — с его возможностями, с его целями, и единственное, в чем он был сейчас уверен, — это их бескорыстная поддержка. Так работал этот улей, так они привыкли жить — объединяя ресурсы для борьбы с внешним врагом. И Том внезапно очутился с ними по одну сторону баррикад.              Поначалу с умыслом — получать информацию, пользоваться чужими ресурсами. Раз он хотел вырваться из этого времени, разомкнуть петлю вместе с зависимостью от своего мистера Хайда, взявшего верх. Изменить реальность, исправить судьбу, переписать историю Томаса Гонта по-другому. Но остались ли его помыслы прежними, такими же прямолинейными? Зачем вызвался помочь Лили, хотя ему было, в общем-то, плевать на ее переживания, а разрыв ее отношений со Снейпом лег бы на сердце изысканной терпкостью триумфа?              Логичным объяснением, которым Том убеждал себя, была жажда развлечения, поиск адреналина и любовь решать сложные задачи. Конечно, это не имело никакого отношения к желанию покрасоваться в ее глазах. Или, что еще хуже, к нежеланию видеть, как в ее душе гаснет огонь.              Произошедшее час назад и вовсе выбивалось из выстроенного за эти годы гармоничного собственного образа. Почему он не устранил угрозу, не убил девчонку, которая пересеклась с ним так некстати? Она ему нравилась — он не мог не признать, — но никогда прежде не составляло труда разделять довольно бледные чувства к прочим людям и собственную цель, сияющую яркой путеводной звездой. Он никогда не сворачивал с дороги. До этого вечера.              Мысли помимо воли возвращались к резкому движению, которым он без колебаний выдернул палец из сустава, к ее ошарашенным глазам, когда она смотрела, как он с шипением боли стаскивает блокирующие магию наручники. Том неосознанно шевельнул кистью, проверяя ее подвижность. Хотя мог убедиться в этом, когда накладывал на Нимфадору Обливиэйт, а ярость и возмущение в ее глазах сменялись непониманием и беспечностью. С магией все оказалось стократно проще. Не балансировать на шаткой табуретке, отвязывая веревки от балки, а всего пара взмахов палочкой — и вот он вытолкнул полностью одетую девушку из дверей «Белой Виверны». Оглянувшись озадаченно, она тут же споткнулась о торчащий на мостовой камень. И окончательно пришла в себя, сидя на земле и поливая отборными ругательствами Лютный переулок вместе с его обитателями.              Конечно, нельзя сказать, что это мимолетное проявление слабости перевернуло что-то внутри, заставило пересмотреть взгляды на мир и проникнуться пресловутой любовью ко всему сущему… Нет. Он поступил так из эгоистичных побуждений — на девицу по-прежнему было плевать. Но в тот момент, глядя на нее сверху вниз, он ясно понял: убийство не принесет привычных пьянящих эмоций. Никакого ощущения собственной власти, неограниченной силы и возможностей — напротив, оно обнажит бессилие Тома. Необходимость поступить против неясных пока желаний, неспособность изменить происходящее. Будто умалит его оценку собственных талантов.              Сохранить жизнь Нимфадоре и ее нерожденному ребенку было довольно глупым решением, которое Том не мог оправдать в своих глазах. Оно не поддавалось никакому логическому объяснению… и все же по непонятной причине казалось правильным. Не разуму, которому он обычно внимал беспрекословно, а чему-то глубоко внутри, чему не получалось дать названия.              Были ли изменения, произошедшие в нем за последние месяцы под влиянием обстановки, к лучшему? К лучшему для окружающих — несомненно: он, сам не осознав как, начал делиться ресурсами, а не только брать причитающееся. Да, Том мог говорить, что маскировался, пытался вести себя, как они, делал все с умыслом. Вкладывался сейчас, чтобы получить свое потом.              Но с самим собой он всегда был честен. И понимал, что благодарность, уважение, которые видел в ответ, затрагивают какие-то струны души. Дают ощущение собственной важности и значимости, столь похожее на любимое чувство власти. Не простой взаимовыгодный обмен, к которому он привык в Слизерине — ты мне, я тебе. Каждый следит, чтобы, не дай Мерлин, не поделиться большим, чем берет сам. Даже поклонение и верность, которую он получал от Вальпургиевых Рыцарей, были тем же — преданность в обмен на покровительство, услуги сейчас взамен на обещание великого будущего. Последователи прекрасно видели, что оно никуда не денется от Тома.              И вот оно, будущее. Бесспорно, великое — особенно в глазах людей, что смотрели со стороны и видели одну обертку. Но было ли оно таким для Тома, заглянувшего за изнанку, которую будущий он предусмотрительно старался скрыть? Или оно оказалось запутанным, болезненным, ставящим в тупик? Имелся один способ преодолеть этот тупик. Том умел пробивать стены.              Он опустил руку в сумку. Замер на секунду, любуясь женщиной, напоминавшей ему сейчас произведение искусства, прекрасную Галатею кисти Моро. Медленно поднял вторую руку, провел по волосам тыльной стороной пальцев.              Лили встрепенулась на диване, ощутив чужое присутствие. Вскинула голову, быстро обвела комнату настороженным взглядом. Но рядом никого не было, хотя она могла поклясться, что только что чувствовала кого-то поблизости. Камин тоже казался тихим — дрова побелели от золы, почти потухли, лишь выбросили пару красных искр в воздух. Непохоже, что кто-то из разведгруппы вернулся с вылазки. Она вздохнула, опустила голову обратно на подлокотник и тут ощутила что-то в руке.       Подняв повыше, осмотрела бархатную коробочку, непонятным образом оказавшуюся на ладони. Отщелкнула крышку, уже зная, что увидит внутри. В подложке действительно красовалось золотое кольцо с крупным черным камнем. Но Лили не смотрела на бриллиант. Резко вскинулась и, закусив губу, уставилась на пустой дверной проем со смесью противоречивых чувств на лице.       

***

      Том сбросил сумку в кресло. Мантия, наколдованная днем, испарилась на подходе к Гриммо. Он не заметил пропажи, как и ночного весеннего холода, — в той взвинченности, что заставляла мысли кружиться растревоженными мотыльками. Стоило схлынуть адреналину, как подъем постепенно начал сменяться усталостью. Погреться под горячим душем и спать — какой чудесный план. На ходу он скинул ботинки, зацепив пятку мыском, и принялся расстегивать рубашку.              Дверь скрипнула. Он обернулся без особого любопытства. Поднял бровь, изучая застывшую в проеме Гермиону. Увидев его, она шагнула в комнату, сердито сложила руки на груди. Во взгляде сквозило возмущение.              — Что? — спросил Том устало.              Продолжил расстегивать пуговицы. Она проследила за его пальцами, сердито тряхнула головой:              — Ты ничего не хочешь мне сказать?              Том поразмыслил. Пожал плечами.              — Нет.              — То есть, совсем ничего не приходит в голову? — она недобро сощурилась. — Пропал на весь день, не предупредил! После того, что случилось вчера. Я места себе не нахожу. Сказал миссис Поттер про какие-то дела, а мне ни слова? Сейчас все так напряженно, а ты взял и ушел. Где ты был? Уже час ночи!              Том слушал поток возмущений равнодушно. Останься чуть больше душевных сил, он бы удивился такой пылкости. Но сейчас безразлично дернул плечом и скинул рубашку.              — Гулял.              — Гулял?!              — Именно. Если не возражаешь, я хотел бы принять душ.              Попытался пройти к двери, но Гермиона перегородила путь: вскинула руку, останавливая его. Едва не коснулась голой кожи, тут же отдернула ладонь. Похоже, только сейчас до нее дошло, что Том успел наполовину раздеться, пока она смотрела исключительно на лицо. Обескураженно окинула его взглядом, растеряв часть пыла. Глаза удивленно расширились, когда она опустила их ниже.              — Это что?!              Том проследил за ее взглядом, впившимся в запястье, на котором слишком отчетливой полосой багровел след от наручников. Чертыхнулся про себя — вправил палец, но о таких мелочах, как синяки, на фоне остального не подумал.              — Ничего.              Вытащив палочку из кармана, одним взмахом стер повреждение. Потом и кровоподтек на босой ступне, оставшийся от каблука Тонкс, на который Гермиона теперь озадаченно смотрела.              — Ты же не просто гулял, да? — переспросила тихо. Обличительный задор явно покинул ее.              — Были дела, — ответил Том расплывчато.              — Дела, — эхом повторила Гермиона. — Почему мне кажется, что ты опять попал в какой-то переплет?.. И ведь не признаешься, чтобы уберечь мои чувства. Встречался с кем-то из них? Зачем?              — Не хочу втягивать тебя в это, — попробовал уклониться он.              — Ты бы у меня спросил для начала! — мигом вспыхнула она. — Может, я хочу быть втянутой! Ты взвалил на себя неподъемную ношу. У твоего отца десятки человек в прямом подчинении, у его ног все Министерство. Я бы с радостью помогла! Мы вместе, ты и я, и ты можешь на меня рассчитывать.              — Уверена, что готова к такому?              Том одарил ее пристальным взглядом. Совсем по-другому хотел он подойти к тяжелому и важному разговору — лучше было говорить в спокойной обстановке, не так наобум. Но Гермиона уверенно кивнула, глядя выжидательно. Он решился — стоит ковать железо, пока горячо. Взмахнул палочкой, установив заглушающие чары. Взял девушку за плечи и подвел к кровати, сам сел рядом.              — Мои прогулки оказались небесполезными. Выяснил кое-что. У отца в особняке есть сейф, там лежат документы. Я заглядывал внутрь только однажды, издалека, и он тут же предупредил, что сейф зачарован от меня лично. Но теперь я знаю, что там, в числе прочего, хранятся важные бумаги.              — Компромат? — ошарашенно выдохнула Гермиона. — Это бы очень пригодилось! Мы могли бы подтвердить то, что пытается доказать профессор Дамблдор уже давно, — что министр замешан во многих грязных делах.              — Вроде того, — кивнул Том. — Но он что-то подозревает, раз поставил от меня персональную защиту. Он на редкость искусен в темных искусствах, мне расти и расти до такого… — признал с некоторым разочарованием. — Часть его чар я мог бы распутать, но раз там стоит защита от меня лично, то вряд ли доберусь до сейфа, даже если сниму все остальное. И… здесь мне пригодился бы кто-то другой.              — Ты думаешь… — Гермиона нервно заламывала пальцы, глядя на него, — что у меня получится их вытащить? Что вместе мы сможем добыть тот компромат, который прольет свет на его преступления?              — Нарушит его планы, — кивнул Том. — Если я грамотно распоряжусь информацией, то, возможно, и вовсе сотрет с лица земли.              — Если бы Орден только знал… — начала она, но Том перебил:              — Они тут ничем не помогут. Думаешь, им удалось бы проникнуть незваными в особняк сильнейшего темного мага современности? Пусть он сейчас не демонстрирует талантов на людях, фактов это не меняет. Ты видела, на что способен я, а у него на несколько десятилетий больше опыта. Нет, здесь можно подобраться только изнутри, будучи вхожим в дом с позволения хозяина.              — Например, будучи его сыном… — заключила Гермиона.              — …и девушкой сына, — кивнул Том. — Ты согласна? Я пойму, если откажешься — это рискованно.              Гермиона внезапно хихикнула. Он смотрел на ее губы, дрожащие от сдерживаемого смеха, с удивлением, не понимая причины веселья. Наконец она пояснила:              — О, Том… Это самое романтичное предложение познакомиться с родителями, которое я только могу себе представить! Вломиться в сейф отца, украсть документы… Конечно, я согласна!              Он смотрел на нее пару секунд. Медленно покачал головой.              — Кажется, я плохо на тебя влияю…              Но договорить не успел — мягкие губы заткнули рот. Том ответил, обхватил ладонью ее затылок, провел большим пальцем по изгибу шеи. Гермиона прижалась ближе, и он поймал себя на мысли, что это единственное прикосновение за весь день, которое не несло в себе угрозы или расчета.              — Мне надо в душ, — пробормотал во время секундного перерыва между торопливыми поцелуями. Ее пальцы скользнули по его груди, изучая каждую линию. — Чувствую себя грязным.              Почувствовал на губах ее разочарованный стон, и краешек рта дернулся в усмешке.              — Или пойдем вместе?              Слова вырвались сами, без обдумывания. Гермиона медленно отстранилась, во взгляде мелькнуло сомнение. Том не торопил, просто смотрел, давая время решиться. Наконец она несмело кивнула. Он переплел их пальцы, потянул за собой к двери. На полпути прижал ее к косяку, впиваясь в губы — все накопившееся за последние часы возбуждение скрутилось тугой спиралью. Оказалось, силы в теле еще не кончились.              Замок ванной щелкнул позади. Звук завис в застывшем воздухе, вызвав неловкую паузу. На ее лице читалось напряжение, страх перед неизведанным. Том захватил ее затылок, заставив поднять глаза.              — Я не сделаю ничего, что бы тебе не понравилось. Только скажи, и остановлюсь.              На самом деле, он не был в этом так уверен. Но она кивнула, закусив губу, и положила руки на пряжку его ремня. Небрежным взмахом Том заставил краны открыться, приглушил свет. Гермиона завороженно следила, как его ладонь опустилась на ее грудь, прошлась по тонкому джемперу.              Он поднял кофту, снял через верх. Волосы проскользнули в горловину, рассыпались по ее обнаженным плечам. Притянул к себе, прижавшись к губам жадно, нетерпеливо. Провел пальцами по шелковистой коже на спине — каждая выпуклая костяшка позвоночника отзывалась под подушечками. Немного повозившись, справился с застежкой лифчика. Гермиона времени даром не теряла: успела расстегнуть его ремень, взялась за молнию брюк. Одежда упала вниз небрежной горкой.              Сбивчиво дыша, она смотрела только ему в глаза, словно пытаясь что-то уловить в их выражении. Он помог ей перешагнуть через высокий бортик ванны, встал рядом под упругие струи, падающие сверху из старинной лейки. Пар заволок все помещение, утопил в молочном тумане — только влажный блеск карих глаз напротив проступал четко. Покрасневшие от поцелуев губы, решительно вздернутый носик.              Она взяла кусок мыла, осторожно провела по его влажной коже. Мягко перехватив ладонь, Том направил ее ниже, к напряженной плоти между бедер. Показал нужные движения — крепче сжать, скользить вверх-вниз медленно, без спешки. Гермиона на секунду замерла, потом продолжила сама, уверенней.              Это было много приятней, чем делать так самому. Он прижался к ней, неспешно скользя руками по влажной мыльной коже в поисках чувствительных точек. Следил за реакцией: как вздрагивает, когда пальцы проходят по внутренней стороне бедра, как прерывается дыхание, когда ладонь накрывает грудь. Давал время расслабиться. Желание было ровным, спокойным, не настолько застилающим глаза, чтобы забыть об окружающем.              Отбросил ее мокрые волосы, облепившие хрупкие плечи, провел губами по шее, открывшейся, когда Гермиона запрокинула голову назад. Прижал ее к гладкой плитке. Холодная поверхность заставила девушку вздрогнуть, впиться пальцами в его предплечья. Ее трясло — то ли от контраста температур, то ли от волнения.              Провел рукой между ее бедер, нащупал влажность, что не имела отношения к воде из душа. Гермиона ахнула, когда он скользнул пальцем внутрь, потом добавил второй. Она была узкой, сжималась вокруг, и Том медленно двигал рукой, растягивая, готовя. Прижался губами к ее виску, чувствуя, как колотится под кожей пульс.              — Подними ногу, — велел тихо.              Она послушалась, закинув бедро ему на талию. Он подхватил под коленом, устраивая удобнее, и толкнулся вперед. Замер, ловя вскрик на губах.              Время замедлилось, пока он смотрел в ее глаза, жадно впитывая чужие эмоции. Она отдавала ему сейчас контроль, отдавала всю себя. Тяжелые капли барабанили по коже, почти незаметно окутывая теплом. Прижал к себе, притянул ближе. Буря чувств отображалась на ее лице — испуг, который побороло безграничное доверие, принятие его глубокой тьмы и смутного света.              Он медленно начал двигаться, давая привыкнуть к вторжению. Гермиона вцепилась в его плечи, и он поймал ее губы в поцелуй, поглощая тихие всхлипы. С каждым толчком напряжение постепенно сменялось чем-то другим — расслаблением, удовольствием, что читалось в расширившихся зрачках.              — Больно? — спросил хрипло.              Она помотала головой, прижалась крепче. Том ускорился, углубился, наслаждаясь этой симфонией, которой стал причиной. От адажио медленных, осторожных движений через мягкий, неспешный консонанс, вплоть до эспрессиво несдержанных стонов, впивающихся в плечи ногтей, сбившегося дыхания.              Отстранился, глядя в глаза. Ее пальцы встретились с его, сплелись на стене над головой. Он продолжал скольжение, доходя до крещендо, подводя к финалу. Почувствовал, как она сжалась вокруг, выгнулась в его руках, и позволил себе последовать за ней.              Вода падала сверху, очищая, скругляя острые грани ощущений, смывая дрожь, обволакивая коконом удовольствия.              Том смотрел только на полуприкрытые глаза напротив, на румянец на щеках, на завившиеся мокрыми кольцами волосы. Он не обладал обширным опытом, но никогда это не было так — не эгоистичной концентрацией на собственных ощущениях, но моментом, разделенным с кем-то еще. Словно сеть, что тянулась за пальцами, не в силах разорваться надвое, объединяя чувства, связывая прочнее, чем грубые веревки, какой-то эфемерной магией.              Они почти не говорили, будто в словах не было нужды. С некоторым разочарованием он протянул руку и закрыл кран, прервав волшебство момента. Том ощущал его даже сквозь свою привычную черствость.              Помог Гермионе выбраться из ванны, накинул на нее полотенце.              — Все теперь будет по-прежнему? — сонно спросила она, когда они вернулись в спальню, забрались под одеяло.              Том усмехнулся ей в волосы, притягивая ближе.              — Нет. Все будет лучше. Много лучше.              И он действительно верил в это.