Смерть в маске

      — Мерлин, Том! Я думала, она бросит в меня Круциатус! Ее взгляд будто сжигал заживо! И эта ненависть… Понимаю, у чистокровок свои традиции, впитанные с детства, но как можно презирать все маггловское, даже не имея ни о чем понятия? Как можно ненавидеть людей только за то, в какой семье они родились! Это дико, в наше-то время!              — У Беллы всегда был тяжелый характер.              Том пожал плечами и демонстративно углубился в изучение книг на столе — явный знак, что обсуждать семейные драмы он не намерен. Гермиона понимала: жаловаться на его семью неловко, но ей было необходимо выговориться. Выпустить поднявшийся поток возмущения и негодования, который плескался черной жижей где-то в глубине, пока они не оказались вдвоем в спальне Тома. Испуг и смущение, давившие на нее весь ужин, наконец уступили место злости.              — Тяжелый — мягко сказано! Она вся из себя аристократка, элегантная, ухоженная дама. А копни глубже — за внешним лоском скрывается архаичное дерьмо. Она совсем не похожа на кузенов — Сириуса и Регулуса, как я наивно ожидала. Скорее, напоминает сумасшедшую мадам Вальбургу с портрета!              Сердито скрестив руки на груди, Гермиона плюхнулась на кровать. Исподлобья посмотрела на Тома, который наконец завершил мучительный выбор чтения и с книгой в руках подошел ближе. Сел рядом.              — Не возлагай надежд — не будешь разочарована. От людей стоит ждать только плохого.              Он мягко усмехнулся и завел выбившуюся из прически прядь ей за ухо. Гермиона неосознанно потянулась вслед за ласковым прикосновением. Затем шире распахнула глаза, когда до нее дошел смысл произнесенных слов.              — Ты и от меня ждешь каких-нибудь гадостей?              — Нет, — пальцы в волосах на секунду замерли, когда Том задумался над ответом. Произнес так, будто вывод стал неожиданным для него самого: — Я… возлагаю на тебя надежды.              Гермиона вскочила и вновь начала расхаживать по комнате. Эмоции давили изнутри, побуждали двигаться, создавали зуд, не позволяющий сидеть на месте.              — А твой отец! Вот от него я ждала холодного приема. Но он делает вид, будто я ему… нравлюсь? Мне сложно смотреть на него после всего, что я о нем слышала! В нем действительно чувствуется эта грандиозная сила, которая подавляет. Эта тьма, червоточина, через которую распространяются мрачные флюиды. Или мне так кажется после всего, что я ожидала. Потому что на самом деле он выглядит очень… пускай не милым, но вежливым и внимательным. Нормальным — по крайней мере, в сравнении с женой. Он властен, но разумен и справедлив. В жизни бы не поверила во все слухи, что ходят в Ордене, если бы познакомилась с ним до этого.              — Не дай ему запутать себя. — Том только покачал головой. — Он умеет производить впечатление, но это ложь и пыль в глаза. Что на самом деле бродит в его голове, тебе лучше не знать.              — Но мне надо знать! — Гермиона всплеснула руками. — Мы собираемся разоблачить его ради Ордена, при этом он — твой отец! Слабо представляю, как ты решился пойти против него. Он обсуждал с тобой какие-то дела. Ты что, участвуешь в его махинациях?              Она остановилась и впилась взглядом в Тома. Сердце замерло в ожидании ответа, который Гермиона боялась услышать — и одновременно сгорала от нетерпения.              — Ничего серьезного, — признал Том наконец. — Я должен был показать лояльность.              — Ничего серьезного… — Гермиона медленно перекатила слова на языке. — Что такое «ничего серьезного» в твоем понимании? Ты… ты кого-то убивал?              Тишина тянулась, словно вязкий сироп.              — Конечно, нет, — Том беспечно улыбнулся.              Но Гермиона научилась распознавать, когда его беспечность наигранная. А она была такой почти всегда.              — Ты молчал слишком долго, — прошептала она. — Я помню, что случилось в Хогсмиде на Валентинов день. Как быстро ты сориентировался, как ловко избавился от тела. Потом вел себя, будто ничего не произошло — пустяк!              — В этот раз — нет, — ответил Том. — А вообще… Было как-то. Непреднамеренно.              Под ошеломленным взглядом Гермионы он пояснил:              — На меня напали. Пришлось отбиваться. Раньше, чем я осознал происходящее, эти люди были мертвы. Это случилось незадолго до того, как мы встретились впервые.              Гермиона бессильно закинула голову назад. Посмотрела в потолок. Глазам стало горячо.              — То есть тот самый мальчик, который разнимал драку в школьном коридоре и читал нотации о правилах… только что убил людей? Напали… Том, мне так жаль. Все из-за твоего отца, из-за чего еще. Это был кто-то из Ордена? Нет, об этом я бы слышала… Чего они хотели?              — Не успел спросить. — Его улыбка была кривой, ненатуральной. — Наверное, помешал кому-то.              — Это ужасно, что тебе приходится так жить! Сколько пройдет времени, прежде чем твой отец потребует убить кого-нибудь в доказательство лояльности? Мы обязаны покончить с этим!              — Мы со всем разберемся. Скоро все закончится.              Том поднялся и подошел ближе. Привлек ее к себе. Гермиона уткнулась носом в его шею. Но напряжение не покидало, будто впиваясь в тело плотными веревками, связывая по рукам и ногам.              — Не хочу спать в этом пугающем доме одна, — прошептала она. — Я останусь у тебя?              — Почему-то я не вспомнил, что надо дать эльфу приказ подготовить тебе отдельную комнату, — в его ответе прозвучало запоздалое удивление этой мыслью. — Конечно, оставайся здесь, со мной. Так интереснее.              Он склонил голову и коснулся губами ее шеи. По коже побежали мурашки — не от удовольствия, а морозные, тревожные.              — Здесь есть эльфы? — Гермиона поежилась, несмотря на объятия. Впрочем, чему удивляться — в этой семье угнетение домовых эльфов было наименьшим из грехов.              — Да, один. Кто, по-твоему, готовил ужин? Приданое Беллатрисы. И, кажется, он всем видом это подчеркивает. Подчиняется мне, но нехотя.              — Потому что с ними нельзя обращаться, как с рабами! — Гермиона выпуталась из кольца его рук. — Нужно подходить к ним с уважением, устанавливать взаимодействие, как с наемными работниками. Тогда и отношение будет нормальное, а не как к эксплуататорам и тиранам!              — Они не люди, Гермиона, — Том с удивлением пожал плечами. — Это их удел — служить.              — Никакое живое существо не создано, чтобы служить! — сердито ответила она.              — А как же почтовые совы? — он взглянул на нее иронично. — Корова, которую ты ела за ужином? Или это другое?              Такое вопиющее непонимание очевидного, соседствующее с его образованностью и вежливостью, всегда сбивало ее с толку. Теперь, конечно, становилось понятно, откуда в нем это берется. Для такой семьи он казался на удивление человечным и адекватным, хотя мог вырасти очередным уверенным в собственном всемогуществе мерзавцем вроде Драко Малфоя. Однако спор с Томом в вопросах этики был занятием бесполезным. Гермиона внезапно почувствовала себя безмерно уставшей. Долгий вечер вымотал, будто прокатившись по ней катком.              — Наверно, пора спать, — вздохнула она. — Пойду умываться.              Зашла в ванную. Уперлась руками в холодный фаянс раковины. В зеркале — бледное лицо, лихорадочно горящие глаза. Губы искусаны до красных полос. Во что она ввязалась? Теперь задача не выглядела по плечам. Но отступать некуда.              Она осмотрелась — темно-серый гладкий камень давил со всех сторон. Возможно, он был призван создать уютную кулуарную атмосферу, но сейчас казался глухим каменным мешком, в котором, будто врезанные неумелым скульптором, выделялись белыми мазками ванна да раковина. Гермиона задумчиво провела пальцами по холодному хрому гнутого под старину смесителя. Парящие свечи отражались в холодном металле многочисленными светлячками — заперты в нем, мечутся, не находя выхода.              Со вздохом она оглянулась. На крючке висело только одно черное полотенце хозяина спальни.              — Есть полотенце для меня? — Она выглянула из ванной. Том сидел на кровати, прислонившись к изголовью, с книгой в руках.              — Закрутился в делах и совсем ничего не приготовил, — с досадой нахмурился он. — Извини. Я позову эльфа.              — Не надо, — возразила Гермиона. — Еще чего не хватало. Сама схожу, не развалюсь.              — Хозяйственная комната с прачечной рядом с кухней, я тебе показывал, — Том немного приподнялся. — Но давай лучше я.              — Не переживай, не заблужусь, — Гермиона отмахнулась и, не дождавшись ответа, вышла из спальни.              Пройтись действительно хотелось, чтобы успокоить мысли и осмотреться, на этот раз без чужого присутствия. Родители Тома наверняка давно спят, Каус отправился укладываться под присмотром гувернантки вскоре после ужина. Надо же, гувернантка! Ни у кого из знакомых Гермионы не было гувернантки, она очень сомневалась, что даже у Драко Малфоя имелась такая. Все здесь было выстроено по образцу старинных поместий — но с неуловимой фальшью, будто декорацию создавал человек, не понимающий сути.              Непроизвольно стараясь ступать как можно тише на каблуках, Гермиона почти добралась до лестницы, когда внимание привлек открытый дверной проем, за которым угадывался уходящий вдаль книжный стеллаж. Она замерла на месте, кусая губы в очередной раз за вечер. Ничего плохого не случится, если посмотреть? Она никогда не могла пройти мимо книжных полок.              Библиотека министра, имеющего в узких кругах репутацию чернокнижника, казалась притягательнее стократ, сверкающей жемчужиной на бархатной подложке ночи. Если там встретится что-то подозрительное или опасное — не надо прикасаться. Она только почитает названия на корешках, уговаривала себя Гермиона, приближаясь к библиотеке медленно, шаг за шагом. Ладони потели то ли от предвкушения, то ли от испуга перед собственной смелостью.              Она занесла ногу над порогом, когда услышала голоса. Попятилась было, но, выхватив собственное имя, замерла как вкопанная. Нервно сглотнув, прислушалась.              — Не понимаю, почему ты устраиваешь истерику, — усталый голос принадлежал Томасу Гонту. — Гермиона — маленькая девочка. Конечно же, тебе она не ровня.              — «Гермиона»?! — мадам Гонт явно услышала только первую часть предложения. — Называешь ее по имени, серьезно? Может, я и отнеслась бы с пониманием к таким… развлечениям юности! Но признай — она тебе нравится! Ты что-то к ней чувствуешь?              — Конечно, нет, — раздраженно отмахнулся Томас. — Я старше на несколько десятков лет, какие могут быть чувства?              — То есть ты намекаешь, что я — достаточно старая для тебя?! — взвилась Беллатриса. — Не ври мне, я видела, как ты на нее смотрел! Как вы оба на нее смотрели!              Гермиона обмерла. Она решила, что мадам Гонт возненавидела ее из-за неблагородного происхождения. Но, похоже, причина была вовсе не в этом, а в банальной, но такой неуместной ревности. Гермиона едва подавила смешок — нелепость, она и Томас Гонт, которого сегодня впервые увидела лично! Однако женщина продолжала распаляться:              — Не смей отрицать! Думаешь, я ничего не знаю про тебя? Глухая и слепая? Или, может, столь тупа, что не в курсе о твоих похождениях, о постоянных загулах? Об этой белобрысой мымре, которая отсасывает тебе не только в дрянных статейках?! Если я не устраиваю скандалов на людях, то лишь из-за благовоспитанности, а вовсе не из-за того, что дура и ничего не понимаю! Остались еще вокруг женщины, которых ты не трахал?..              Звонкий звук пощечины прервал поток воплей, словно отрезал по живому. Гермиона непроизвольно прижала ладонь ко рту. Расширенными от ужаса глазами смотрела на колеблющийся на стеллаже оранжевый свет камина, обрисовывающий контуры неподвижного мужского силуэта. Черное пятно, растекающееся по дереву, в которое, казалось, проваливается весь свет, умирая в бездне. Флер вежливости слетел с него мгновенно. Теперь тень на стеллаже казалась чудовищной — темное пятно с когтистыми пальцами, способными одним движением перерезать горло.              Что делать? Вмешаться? Но тогда Гонт обрушит ярость и на нее. Если бы он ударил жену еще раз, Гермиона, наверное, шагнула бы вперед — плевать на страх и опасность. Но он стоял неподвижно, и она медлила. Запрокинул голову назад, медленно и шумно втянул в себя воздух. В тишине повис женский всхлип.              — Не доводи до греха, Белла, — произнес почти равнодушно. — Мы договаривались: ты не лезешь в мои дела, я в твои? Не понимаю, какая тебе разница, с кем я трахаюсь? Ты живешь, как у Мерлина за пазухой. Я дал тебе все — деньги, положение в обществе, знаменитую фамилию, сына, которого ты хотела. Мне видится, что наше сотрудничество выгодно для тебя, ты получаешь гораздо больше, чем даешь мне.              — Сотрудничество?.. — если бы не тишина, висящая в особняке, Гермиона не расслышала бы срывающегося голоса. — Нормальные люди называют это браком.              — Это банальный юридический договор. Как только ты перестанешь меня устраивать, быть мне полезной, я сменю тебя на любую другую.              — Какая «другая» будет прикрывать твои финансовые махинации, отмывать твои деньги?! — возмутилась Беллатриса.              — Любая столь же тупая девица, связанная Непреложным Обетом, — пренебрежительно отмахнулся Томас.              — Я делаю это не потому, что мы когда-то договорились, а ради тебя! Да на меня записана большая часть твоего имущества, я в курсе всех твоих дел!              — О, Белла! — несмотря на напряженный разговор, Томас весело хмыкнул. — Зачем ты это говоришь, неужто думаешь, что я собираюсь с тобой разводиться? Зачем мне это, когда можно влить тебе в глотку яд и остаться безутешным вдовцом? Есть такие яды, которые не отличить по симптомам от, к примеру, драконьей оспы. Действует идеально, никому в голову не придет искать, никто не осмелится. Потом, поверь, выстроится очередь желающих утешить меня после безвременной кончины жены.              — Никак не могу привыкнуть к тому, какая ты мразь, — тихо ответила женщина.              Томас наконец сдвинулся с места и прошелся вдоль стеллажа. Гермиона прижалась к стене, стараясь слиться с ней. Сердце колотилось безумно громко, даже странно, что они не слышали. Но Гонт не дошел до выхода из библиотеки, а развернулся и двинулся обратно.              — Хотя за двадцать лет и должна бы, — выплюнула Белла. — Но постоянно забываю об этом. Думала, что знаю тебя, знаю, чего ожидать! Если бы я только послушала дядю Ориона!..              Она осеклась, поперхнувшись воздухом. После нескольких томительных секунд, пока тень Гонта на стеллаже колебалась, рассыпаясь мазками тьмы, она продолжила:              — Ты сказал, яды, как драконья оспа. Это… это был ты? Ты отравил дядю Ориона?              — С его здоровьем можно было умереть и от простуды, — фыркнул Томас.              — Но почему?..              — Только не изображай, что его смерть гнетет тебя — ты виделась с ним едва ли раз в год, по праздникам. Он мешал мне. Не хотел, чтобы ты выходила за меня, отговаривал твоего отца от этого брака. Не давал мне управлять Вальбургой, а ее связи были мне нужны, чтобы строить карьеру. Он сам напросился — я пытался договориться по-хорошему.              Сдавленное рыдание стало ему ответом. Пока Гермиона вжималась в стену, губы дрожали от ужаса. И вдруг Белла метнулась вперед, толкнула Томаса в грудь. Пропустив один удар от неожиданности, он поначалу отшатнулся. Когда на него обрушился второй толчок, легко перехватил Беллу за шею, плавным, но быстрым шагом отступил в сторону и продолжил ее движение, с размаху впечатал головой в стеллаж. Она глухо вскрикнула, а Томас шагнул следом, прижал ее всем телом к шкафу.              — Это интереснее, дорогая, — протянул издевательски. — Но ты же знаешь, что мне нравится именно так? Могу сделать вывод, что ты этого и добиваешься. Действительно, почему бы не встряхнуть отношения, не добавить немного грубости… — его ладонь легла на пышную юбку на ее бедре.              — Пусти!.. — в ее голосе звучала не страсть, а неприкрытый испуг.              Ни одной мысли не осталось в голове Гермионы, только непреодолимая потребность вмешаться, остановить это. Остановить его. Как бы ни была ей неприятна Беллатриса, но сейчас стало плевать на испорченные личные взаимоотношения. Даже если женщина окончательно ее возненавидит за то, что она стала свидетельницей такой отвратительной сцены, даже если министр приложит ее Круциатусом, сотрет память — это было неважно. Остаться в стороне она не могла.              Когда ее нога перешагнула порог, камин вдруг зашипел, взметнулось зеленое пламя. Гермиона отшатнулась. Спрятавшись за косяк, заглянула в комнату из укрытия. Томас Гонт отступил от жены на шаг назад, с явным недовольством повернулся к камину, к белокурой голове Люциуса Малфоя, что теперь парила над потрескивающими поленьями.              — В чем дело? — отрывисто поинтересовался Томас. — Ты не вовремя.              — Извините, милорд. Не стал бы беспокоить в столь поздний час, но дело безотлагательное, — Малфой отвел взгляд от Беллы, которая бессмысленно смотрела в пространство перед собой, прислонившись к шкафу. Гермиона видела, как дрожат губы Беллы, как она сдерживает гримасу.              — Не тяни!              Малфой еще секунду собирался с мыслями и подыскивал слова.              — Вольфмайер… в истерике, — наконец произнес он, решившись. С испугом взглянув на Томаса, продолжил быстрее: — Мы поужинали в маноре, все было нормально. Он в хорошем расположении духа отправился в Лондон, в гостиницу. А там застал какого-то воришку, который вломился в его покои и ковырялся в документах. И слышать не захотел, что мы к этому не причастны, что я этого оборванца впервые вижу. Не верит, что это случайный вор — тот не взял никаких ценностей, искал что-то в бумагах. Говорит, мы опять нарушаем условия договора и он больше не хочет иметь с нами дел. Прямо сейчас они с делегацией собирают вещи и готовят порталы для отбытия. Я не смог его остановить. Может, вы его убедите?..              — Воришка, но не наш? — тихо, но опасно протянул Гонт.              — Понятия не имею, откуда взялся, — Люциус пожал невидными за пламенем плечами. — Типичный оборванец из Лютного. Странно только, что на вопросы и Круциатус молчит.              — Что ж, пойдем, посмотрим, сколько он будет молчать. Только сначала решу проблему с гребаным немцем. Почему ты сам не можешь разобраться с такими пустяками, дипломат недоделанный? — зло выплюнул мистер Гонт, а в его голосе появились пугающие шипящие нотки.              Он шагнул к камину, зачерпнул летучего пороха из изящной пиалы. Люциус предусмотрительно испарился.              — Том!.. — едва слышно, но отчаянно позвала его Белла.              Не обратив на нее внимания, он шагнул в огонь, исчез во взметнувшемся вихре. И не видел, как она обессиленно сползла по стеллажу, закрыла лицо ладонями и наконец дала волю рыданиям. Гермиона тоже не смотрела — сжимая в руках туфли, чтобы не выдал стук каблуков, она бежала босиком по ледяному мрамору — обратно, в спальню Тома. О полотенцах она совершенно позабыла.              Порывисто распахнув дверь, застыла на пороге. Том все так же читал книгу, прислонившись к изголовью кровати, как всегда спокойный и уравновешенный. При виде него что-то сжалось в груди — и отпустило. Он не такой. Никогда не будет таким. Облегчение накрыло волной. Заметив ее появление, он поднял глаза и нахмурился, почувствовав ее расшатанность. Конечно, почувствовав.              — Что случилось? — заложив книгу пальцем, чуть приподнялся на кровати, оглядывая ее, запыхавшуюся, с босых ног до растрепанных локонов прически.              — Твой отец, он… — выглянув в коридор и проверив, что там по-прежнему никого, Гермиона прикрыла дверь. Вновь обернулась, только чтобы встретить еще более напряженный взгляд Тома.              — Он что-то тебе сделал?..              — Нет, не мне. — Гермиона отбросила туфли. — Он ударил Беллатрису. Они ссорились в библиотеке, а я проходила мимо и услышала.              Она могла поклясться, что в глазах Тома в это мгновенье промелькнуло облегчение. И тут же ушло, а на лице проступила соответствующая случаю обеспокоенность.              — Ты… Ты знал, что он ее бьет? — спросила внезапно севшим голосом.              — Нет, не знал. Но ожидаю от него всего что угодно. Тебя не заметили? Все в порядке?              — Если не считать, что твой отец отравил дядю жены, изменяет ей и грозится убить, когда надоест, — в остальном все прекрасно! — взорвалась Гермиона. — Если бы не Люциус Малфой, то не знаю, чем бы закончилась их ссора! Стой. Она сказала — двадцать лет в браке. Значит, ты родился… когда они уже… — она осеклась.              — Люциус? — перебил Том. — Что здесь делал Люциус?              — Что-то у него случилось с какими-то немцами, — отмахнулась Гермиона. Эти мелочи сейчас занимали ее растревоженный разум меньше всего. — Вор залез или вроде того. И мистер Гонт ушел с ними разбираться. Ушел… Постой-ка!              Она уставилась на Тома, в глазах которого плескалось то же осознание.              — Он ушел из особняка, — заключил он. — Это тот самый момент, которого мы ждали.              — Пора, — едва слышно отозвалась Гермиона.              Все вдруг стало неважным. Пятнадцать минут назад она сомневалась — даже если не хотела себе в этом признаваться. Его вежливость и учтивость рисовали образ, будто сошедший со страниц книги. Сила, что исходила от него, завораживала — как магнитные линии, в которые попалась бабочка. Не заметившая, что оказалась нанизана на иглу.              Но сейчас, узрев его настоящее лицо, увидев, как маска расплавилась в огне ярости, услышав едкие слова, демонстрирующие черноту души… Чудовища со слюной бешенства на клыкастых пастях обитали в его душе, во мраке без единого проблеска. Он погряз в эгоизме — ни проблеска человечности.              Гермиона не могла больше отодвигать от себя то, о чем кричали инстинкты в его присутствии: этот человек опасен. Он беспринципен. С ним нужно покончить.              Взмахом палочки она превратила туфли в кроссовки. Том схватил сумку, перекинул через плечо. Что-то блеснуло в его руке, когда он застегнул верхнюю пуговицу рубашки. Он был собранным и сконцентрированным — уверенность в жестах, ни одного лишнего движения. Кивнул и вышел за дверь.              Они двинулись по пустому коридору в мерцании дежурных бра, что вспыхивали ярче при приближении. Теперь Гермиона была рада, что на стенах нет портретов. Встретить чужой взгляд, услышать шепот в спину, бояться, что кто-то из них — соглядатай… Это было выше сил. Нервы натянулись до предела, вибрировали, как струна расстроенного фортепиано.              У массивной филенчатой двери темного дерева, украшенной мерцающими и будто шевелящимися в полутьме искусными резными узорами, Том замер, вскинув палочку. Затаив дыхание, Гермиона следила за его движениями. Разноцветные всполохи высвечивали напряженное лицо, плотно сжатые губы. Не слыша инкантаций, можно было лишь догадываться: большинство из заклятий не знакомы даже ей, читающей на ночь редчайшие фолианты с пылью вековой давности.              Наконец дверь распахнулась, сдавшись. Осторожно ступая, Том вошел внутрь, зажег свет. Гермиона последовала за ним, прикрыла дверь, отчаянно надеясь, что пробивающаяся в щель у пола золотистая полоска не привлечет ничье внимание. И еще больше надеясь, что Томас Гонт как можно дольше провозится с немцами и неожиданным вором, так удачно выбравшим время для своего предприятия. Осознавать, что она фактически одобряет пытки незнакомого вора, было тяжело. Но у них не было выбора. Гермиона утешала себя: эта жертва спасет других. Позволит остановить Томаса и предотвратить новые смерти.              Кабинет оказался просторным, почти пустым и безликим. Голая столешница, аккуратно сложенные в стопку бумаги, выровненные вдоль края стола так же, как любил это делать Том. Ни личных вещей, ни фотографий, ни забытого стакана — никакой индивидуальности. Словно у владельца кабинета не было привязанностей, ничто не трогало его ледяное сердце. Гермиона подошла к книжному шкафу с аккуратно расставленными книгами, единственному живому мазку на дорогом темном дереве, когда ее привлекли вспышки чар со стороны Тома.              Он стоял перед пустой стеной и пытался что-то наколдовать. Теперь инкантации он произносил вслух, пробуя одну за другой — некоторые звучали на незнакомом Гермионе языке. Раздраженно бормотал под нос ругательства. Она вновь поразилась его знаниям: он вытаскивал из памяти редчайшие заклинания, не заглядывая ни в один учебник. Прочитав заклинание раз, Том мог воспроизвести его без тренировок. Магия кипела в нем, подчиняясь малейшему движению воли.              Она подошла ближе. Непроизвольно поежилась — казалось, кто-то смотрит им в спину, и это ощущение не уходило. Наверное, сами стены этого кабинета давили. Но Том не отвлекался от попыток открыть сейф, точно ничего не замечал, и она решила: это нервы.              — Могу я помочь? — спросила тихо, пока он переводил дыхание, хмуро глядя на стену.              — Вряд ли, — отозвался Том. — Догадывался, что его знания обширнее моих, но не знал, насколько. Я распутал самые очевидные чары. Вижу оставшееся заклятие, но не могу и приблизительно угадать, как его снять. Оно работает на каком-то принципе, который я никогда не использовал.              Гермиона одарила испуганным взглядом деревянную панель стены. Она не видела на ней ровным счетом ничего, но Том говорил так убежденно, что не приходилось сомневаться в истинности его слов.              — Какой темной магией я никогда не пользовался? — рассуждал он тем временем, будто позабыв о ее присутствии. — Это не ментальные или завязанные на эмоции чары, не вытягивающие энергию или жизненную силу, не чары пространства или времени. Все это мне знакомо, оно выглядит по-другому. Я пока не пробовал поднимать инферналов или призывать демонические сущности, но они, казалось бы, тут ни при чем. Магия душ, вуду?              — Мерлин, Том… — Она побледнела. — Скажи, что ты говоришь чисто гипотетически…              Стало страшно — Гермиона внезапно осознала, в какую чудовищную игру ввязалась, если владелец этого скрытого сейфа мог использовать подобные вещи, от одной мысли о которых тошнота подкатывала к горлу. Но еще больше ее испугал взгляд Тома — он замер, уставившись в одну точку, глаза расширились. Она нервно сглотнула, не в силах разобраться, хочет ли произнести вслух вопрос, готова ли узнать, что за озарение пришло к нему. Но Том заговорил сам, голос стал хриплым.              — Магия крови, — произнес тихо. — Это мне не нравится, совсем не нравится. Ведь если это магия крови, то… она должна узнать и меня. Как он обошел это, как добился того, что я лишен сюда доступа?              О магии крови Гермиона ничего не знала — таких книг не было и в Запретной секции. Слишком темная область, слишком опасная. Манипуляция низкими, первобытными материями. Они не прощают ошибок. Малейший промах — и биологические жидкости обратятся против хозяина, разорвут тело изнутри. Она видела это на одном из самых отвратительных плакатов в классе ЗОТИ.              Теперь Том поднял палочку увереннее, начал творить конкретную диагностику. Гермиона старалась не думать о том, откуда он знает эти заклинания, почему так свободно рассуждает об одном из самых опасных разделов темной магии. Наверняка в этой библиотеке, в отличие от Хогвартса с его цензурой, никто не ограничивал доступ к чудовищным фолиантам.              Одна мысль не давала покоя — что-то было не так. Не то чтобы Гермиона знала хоть что-то о конкретике магии крови, но она была из семьи врачей и имела общее представление о медицине. По справочникам, которыми зачитывалась в детстве, почти не понимая значения многих сложных слов. По усталым разговорам родителей после работы или их специфическим шуткам. Она знала про ДНК. Разве магия крови не должна различать людей? Что-то вроде уникального маркера, генетического отпечатка? Почему Том так уверенно счел, что сейф не должен различить его и отца?              — Вот и подвох… — с тяжелым вздохом он опустил палочку. — Проверка на нейротоксины.              — Что? Змеиный яд? — нахмурилась она. — Какое отношение это имеет к крови?              — Ты читала что-нибудь про Ритуал Клеопатры?              Том скользнул взглядом к двери, прежде чем отошел в сторону и опустился в кресло, зарылся пальцами в волосы, кусая губы. Весь его вид выдавал отчаяние и начавшее захлестывать осознание собственного поражения. Он выглядел обычным подростком, а не тем статным, всегда уверенным в себе молодым человеком.              — Нет… — признала Гермиона. Возможно, она и видела где-то краем глаза — название звучало отдаленно знакомым, — но вспомнить подробностей не могла.              — Конечно, став директором, Дамблдор убрал из Запретной секции все потенциально опасное, что может смутить и сбить с пути истинного молодые умы. Утащил в нору.              Ядовитая усмешка пробилась сквозь гримасу безысходности, но Гермиону она обрадовала — видеть этот непривычный для Тома упадок духа было невыносимо.              — Возможно, ты заметила, что Томас выглядит молодо. Гораздо моложе, чем его официальный возраст. Сколько ему, как думаешь?              — Сорок пять? — несмело предположила она. — На вид чуть старше моего отца.              — Ему под семьдесят. Не знаю точно, сколько именно — это зависит от… неважно. Примерно так.              — Быть не может! — ахнула Гермиона. — Пластические операции? Нет, я видела результаты пластики — они выглядят иначе, как натянутый барабан. Он кажется более живым, хотя его мимические мышцы будто функционируют не полностью. Что-то колет?              — Пластику он делал, правда, по другому поводу, — Том провел ладонью по щеке в задумчивости. — Есть способы не только сохранить внешность условно молодой, а действительно замедлить в разы старение тела. Сделать его сильным, выносливым. Магические способы. Ты помнишь что-нибудь про эксперименты Клеопатры со змеями?              — Она покончила с собой с помощью укуса змеи, — уверенно отозвалась Гермиона. Историю она знала хорошо. — Когда войска Октавиана взяли Александрию, она решила, что лучше умереть, чем позволить увезти себя в Рим в качестве военного трофея.              — Когда она поняла, что поражение в войне неминуемо, то начала готовиться к собственной смерти и выбирать способ. Она испытывала разнообразные яды на преступниках, приговоренных к казни, желая узнать, насколько безболезнен каждый из них.              Голос Тома был глухим. Он спрятался за сложенными ладонями, уткнувшись в них носом, только глаза снизу вверх смотрели на Гермиону. Их блеск был странным, лихорадочным.              — Она занималась этим изо дня в день, методично изучала действие разнообразных ядов животного происхождения. И выяснила, что большая концентрация сильного яда убивает мучительно, слабые — слишком медленно. Лишь укус аспида вызывает схожее с дремотой забытье и оцепенение, без стонов и судорог. На лице выступает легкий пот, чувства притупляются, и человек мало-помалу слабеет, с недовольством отклоняя всякую попытку расшевелить его и поднять.              Гермиону передернуло. Мучать живых людей ради досужей любознательности царицы. Она покосилась на дверь — пока тихо. Том не отрывался от своего монолога:              — Это то, что известно магглам. Но волшебники знают: египетская царица владела темной магией. Полученные знания, результаты исследований, высвобожденную в мучениях энергию душ она применила в созданном ею ритуале. Яд замедляет процессы организма, вызываемую им слабость компенсирует привнесение большого объема темной энергии, с которой он сливается в завораживающем красотой симбиозе. Открытие было потрясающим — по крайней мере, для Клеопатры. Она могла бы остаться молодой навсегда… Но только испытала ритуал на служанке, не решившись применить на себе. Ведь тогда ее организм выработал бы резистентность против змеиного яда, и все исследования пошли бы прахом. Она не смогла бы покончить с собой в случае, если Октавиан не поддастся ее чарам. Это кажется мне чрезвычайно ироничным, ведь если бы она рискнула, возможно, ей бы все-таки удалось соблазнить его и выжить. Вместо этого она умерла.              Хотя говорил Том, но в горле пересохло у нее, а язык касался будто не нёба, а бумаги, которая вытягивает все соки. Помимо открывшихся ужасающих аспектов уже известной истории, пугало и другое. С каким восхищением Том говорил об этой страшной магии! Сколько восторга вспыхнуло в его только что потухших глазах. Казалось, он видит все воочию — пески Египта, блеск золота в царских покоях.              — Клеопатра не рискнула использовать собственное изобретение, — прошептала Гермиона. — А Томас…              — Рискнул, — утвердительно кивнул Том. — До него единственным известным мне решившимся на этот шаг стал Гриндевальд. Метод был проверенным, хоть и малоизвестным. Можно сказать, Томас преуспел — если не считать некоторых побочных эффектов, которыми ради вечной молодости можно пренебречь.              — Скольких людей нужно убить?              Она не была уверена, что хочет знать ответ. Пальцы сами собой сжались на запястье.              — Магическое число. Семь, — ответил Том ровно, словно речь шла о рецепте.              Его это, похоже, трогало меньше всего, поскольку он продолжил рассуждать:              — Ритуал изменил состав его крови, ее энергетику. Сейф не откроется мне — хотя по идее должен бы…              — Значит, все бесполезно? — Гермиона почувствовала на глазах горячие слезы отчаяния. Упала в кожаное кресло для посетителей напротив стола. — Он продолжит убивать? Своими руками и не только. Он стоит во главе Министерства, а его преобразования в последнее время становятся все жестче. Боюсь того, что он способен натворить этими темпами. Однажды магглорожденные вроде меня могут проснуться в какой-нибудь резервации! И мы не сможем его остановить?              — Он отошел слишком далеко от образа, который всегда был моей путеводной звездой, — медленно покачал головой Том. Глаза смотрели в пространство или, может быть, внутрь, в собственную душу. — Он не вписывается даже в мои представления о благородстве. Бессмысленные убийства ради удовольствия, обращение с женой… Я так мечтал о семье — а получил искаженное отражение в кривом зеркале. Да, магической и физической силы у него в избытке — но она есть и у меня. Деньги, положение… Это лишь блестки, что развеются от первого ветра перемен. Те, кто знают его истинное лицо, а не только образ с фотографий, презирают его за спиной. Он стал не тем человеком, чье имя будут произносить в веках, вспоминая с придыханием. Если только с отвращением. Не тем, чье имя будут бояться называть вслух. Я… я не хочу этого. Не хочу становиться им. Чувствую, что если задержусь рядом, позволю управлять собой, вести туда, куда он хочет… То этот процесс не получится остановить. Я должен помешать ему.              Он коснулся груди через рубашку, будто в подтверждение слов. Гермиона внимала речи, необычайно прочувствованной для всегда спокойного и холодного образа Тома. Сколько же эмоций бродило в его душе, если теперь они пробивались сквозь привычную маску, отражая мысли, которые обычно он прятал за семью замками?              — Но как мы сможем?.. Я думала, что если сейф не удастся тебе, то выйдет у меня. Но если он заперт на кровь… — сбивчиво прошептала Гермиона.              — Я смогу его открыть.              Взгляд, который Том поднял на нее, был больным, почти безумным, глаза покраснели. Он махнул палочкой, и одна из книг вылетела из шкафа. Медленно, словно сомневаясь в своем неспешном движении, приземлилась ему в руки.              — Я должен, не могу отступить. Это даже в чем-то красиво, уроборос. Мне… мне не хватает самой малости. Семь смертей… Это условие я выполнил. Надо найти Уаджит и сорвать с ее уст ядовитый поцелуй. А потом ты произнесешь нужное заклятие.