je t'aime

Тянусь за чашкой, не отрывая от ярко светящегося в полумраке комнаты экрана компьютера, на котором у восьмилетнего Кевина, несущего покупки домой, внезапно рвутся пакеты. Бекки пододвигает мне коробку с конфетами, откуда я беру одну штучку, продолжая внимать происходящему в фильме. Смотреть «Один дома» вместе каждый год стало уже некой традицией, которую мы старательно соблюдаем. Раздавшийся в дверь звонок заставляет меня дернуться, чуть не роняя полную горячего чая чашку себе на колени, в то время как Бекки не удивляется ни капли, что странно — обычно она та еще трусишка, иногда я думаю, что она темноты до сих пор боится. — Надеюсь, это не Гарри и Марв, — смеется подруга и ставит фильм на паузу, вставая на ноги, выпутываясь из огромного вязаного пледа и помогая сделать мне то же самое. На часах около полуночи, что автоматически заставляет задуматься над целью визита незнакомца, но Бекс это явно не волнует, так как она, прикрыв рот рукой — стоп, она улыбается?! — направляется к двери. Я обгоняю ее — кто в доме хозяин? — и, не раздумывая, распахиваю дверь настежь. И чуть не падаю в обморок. — Извини, если я не вовремя, — с виноватым видом выпаливает Рома, стоящий за порогом. В темных взъерошенный волосах поблескивают снежинки, скулы остались такими же острыми и точеными, коснешься — порежешься, кончик носа покраснел от холода, губы изогнуты в легкой полуулыбке, а на пальце подаренное мною серебряное кольцо с разноцветными камешками — все, как тогда. — Я решил сделать сюрпр… — он не успевает договорить: я кидаюсь ему на шею, запускаю пальцы в его волосы, притягивая к себе, и ловлю его губы — холодные, местами потрескавшиеся от мороза и от этого шершавые — своими. — Приехал, приехал, — шепчу, вдыхая родной запах. — Я так скучал, ты даже не представляешь! — Прошло всего полгода, Тош, — улыбается Рома. — Но я тоже скучал, — неожиданно он хмурится на пару секунд, а затем аккуратно берет меня за руку и, — Секунду, — задирает рукав моей футболки максимально высоко, обнажая покрытое шрамами плечо, и сосредоточенно разглядывает его. Осмотрев таким же образом вторую руку и убедившись, что все шрамы — старые, Рома облегченно улыбается и обнимает меня: — Извини… С готовностью прижимаюсь к нему, сцепляя руки за его спиной в замок: — Ничего страшного. — Вы там про меня не забыли? — раздается за спиной голос Бекки, и я тут же покорно отпускаю Пятифана и отхожу в сторону, позволяя подруге, обняв его, слегка ткнуть сжатым кулаком под ребра. — За что? — взвывает Рома, хватаясь за бок. — За то, что уехал, не попрощавшись. Да и сейчас… — она бросает на меня загадочный взгляд. — Ладно, Тош, не буду дальше калечить твоего парня, он тебе еще пригодится, — Бекс скидывает тапочки, моментально натягивая сапоги. — Я тогда пойду к Фели, уверена, мы отлично проведем время, — она хищно усмехается, накидывая пальто, и забирает волосы в высокий хвост. — Пока-а-а! — Пока, — слегка недоуменно прощаюсь я, и дверь за ней закрывается. — Они же встречаются, да? — Да, и если бы Бекс узнала, что ты не помнишь этого, а также еще кучи подробностей их отношений, она бы тебя убила. Удивительно, но после Дня Рождения Фели, разобравшись с моими проблемами, то есть с Теодором, в данный момент умотавшим куда-то за границу и, к счастью, похоже, для всех, оборвавшим с нами все связи, занялась устройством личной жизни и, вспомнив про поцелуй с Офелией, направилась именно к ней и не прогадала, так как буквально через пару дней после отъезда Ромы она, абсолютно счастливая, с размазанной по губам темной помадой и пахнущая алкоголем, смешанным с ароматом вишневых духов Офелии, нагло ворвалась ко мне около полуночи, примерно как Пятифан сейчас, и, завалившись на мою, черт возьми, чистенькую кровать в уличной одежде, начала длинный монолог, из которого я узнал, какая Фели чудесная и «как же я раньше не замечала, что влюблена в нее, Боже!», а также о куче непотребных вещей, которыми они занимались вместе (в тот момент я, вроде бы, попытался заткнуть ей рот ладонью, но у меня, к великому сожалению, ничего не получилось, поэтому я был вынужден зажать уши и ждать окончания ее речи), а все потому, что, цитирую, она «стекла, как трезвышко, даже заплетык не языкается!» Наконец уложив подругу, даже во сне продолжавшую восторженно лепетать что-то про пальцы Офелии — даже не хочу знать, что конкретно, — я завалился спать на диван и проснулся, когда ее уже не было, а на столе лежала записка: «пожалуйста, никогда не говори мне, о чем я вчера рассказывала», а через пару часов мне на телефон пришло сообщение: " ладно, лучше расскажи, чтобы я знала, чего ожидать». И я, как настоящий друг, приехал к ней и узнал от нее, на этот раз полностью трезвой, все подробности их отношений. — Тош? — голос Ромы выдергивает меня из мыслей, и я тут же толкаю его к стенке и жадно целую. Я так соскучился. Жмусь к нему подобно бродячему коту, изголодавшемуся по теплу человеческой руки, чувствуя, что начинаю нехило так заводиться. Он же, недолго думая, запускает холодные руки под мою футболку, проводит кончиками пальцев по лопаткам, поглаживает талию, а спустя секунду подхватывает на руки, позволяя обвить свои бедра ногами, несет в спальню, опрокидывая на кровать, попутно снимая бессовестно мешающие футболки и отбрасывая их куда-то в угол, к креслу, и целует, целует, целует. Я даже не замечаю, как мы избавляемся от штанов и белья, и Рома прижимается ко мне обнаженным телом, так сильно, так плотно, так тесно. Негромко стонет, когда я кончиками пальцев касаюсь его живота, провожу ниже, прикусывает кожу у меня под подбородком, широким движением лижет кадык, ключицы, обводя их языком и вжимая меня в кровать еще сильнее. Сползает вниз, и я всхлипываю, прикрыв глаза, когда он проходится шершавым языком по моему члену вверх-вниз, собирая вкус солоноватой смазки, и вбирает его в рот полностью, помогая себе рукой. Цепляюсь пальцами за простынь, выгибаясь всем телом, и Пятифан аккуратно придерживает меня за бедра, стараясь удержать на месте, запускаю пальцы в его волосы, сжимая их в кулак и заставляя Рому издать стон, пуская приятную вибрацию по всему стволу. Нарастающее удовольствием захлестывает вязкими и тягучими волнами, перед зажмуренными глазами мелькают яркие вспышки бензиновых разводов, воздух словно плавится в легких, тело ватное от удовольствия, и я лишь успеваю прошипеть неразборчивое сквозь сжатые зубы тут же сорваться на стон, прежде чем кончить. Рома, облизываясь, поднимается ко мне, растекшемуся по постели безвольной лужицей, обхватывает мое лицо руками, целует, мягко, нежно, вдумчиво, обхватывая губы по очереди, и улыбается. — Извини, думаю ты понимаешь, что в последние несколько месяцев ко мне никто не прикасался, — расслабленно выдыхаю я и тут же вздрагиваю, когда твердый член Пятифана прижимается к моему животу. — Помочь? — хихикаю я, накрывая ладонью головку, и Рома в облегченным стоном толкается мне в руку. — Стой-стой, — слегка отстраняюсь и тянусь к прикроватной тумбочке — ужасное клише, но другого места для хранения я не нашел, — доставая лубрикант и вкладывая пузырек в руку Пятифана. — Но ты же только что кончил?.. — Поверь, с тобой я возбуждаюсь очень быстро, — и услужливо раздвигаю ноги пошире. Длинные скользкие пальцы проникают в меня медленно, по одному, а я, не обращая внимания на неприятные ощущения, податливо выгибаюсь, стараясь принять их глубже, сжимаю сильнее, так, чтобы взгляд Пятифана стал еще темнее, еще горячее, хотя, казалось бы, больше уже невозможно, чтобы он опять выдохнул мне в губы хриплое: — Невероятный, — в очередной раз сгибая пальцы внутри и надавливая немного вверх, и чтобы, вытащив, облизнул их с пошлым видом, сверкая глазами. Член снова упирается в живот, сердце судорожно колотится, еще немного — и проломит ребра, выскочит из груди, голова кружится, все вокруг расплывается, и такое бывает только с ним, только с моим Ромой. Растянув меня достаточно, он надевает защиту, приставляя головку к входу. Член — это не три пальца внутри, и мы оба это осознаем, поэтому Рома входит медленно, держа меня за руки и ловя каждый вздох, не отрывая от меня взгляд, и зрачки у него — два мазутных пятна, расползшихся на всю радужку. Я приоткрываю губы в немом стоне, стискивая руки Пятифана в влажных ладонях сильнее. Входит до конца, запрокидывает голову и сбивчиво шепчет: — Какой же ты горячий, че-е-ерт, — и сглатывает, и я следую взглядом за этим звуком. Судорожно киваю, и он медленно начинает двигаться, сжимая мои бедра сильнее, а я запускаю пальцы одной руки в его волосы так, что он издает тихий вздох, и, упершись другой ему в грудь, слегка изменяю угол проникновения, попадая по нужной точке и выгибаясь с сладким стоном. Мысли притронуться к себе даже не возникает: я уже понимаю, что кончу без этого. Он наклоняется ко мне, целует доверчиво подставленную шею, слегка покусывает ее, шепчет что-то на ухо и вновь прижимается губами к моим губам, прикусывает нижнюю, а я постанываю в такт толчкам все громче и громче. Ощущения планомерно накапливаются, становятся ярче. Гуще. Выразительнее. Захватывают меня всего без остатка, не позволяют думать, путая мысли. Рома хватает меня поперек горла, но издевается, держит на грани, душит, но не так сильно, как хочется. Прижимаю свою руку к чужой, надавливая сильнее, так, чтобы четко чувствовался пульс Пятифана, усмехнувшегося от моих действий. Возбуждение приятной пульсацией отдается во всех частях тела, глаза закатываются от удовольствия, а пальцы на ногах поджимаются — все смешивается в коктейле из выкручивающего низ живота жара. Оргазм накрывает волной — тяжёлой, горячей, выгибающей все тело дугой, и я так сильно сжимаю Пятифана изнутри, что он кончает вслед за мной с тягучим стоном. Апатично наблюдаю за тем, как он стягивает презерватив и завязывает его узлом, восстанавливая дыхание и приходя в себя от всплеска невообразимых ощущений, а затем вытирает мой испачканный вязкой спермой живот краем одеяла. Спустя пару секунд Рома обхватывает мое лицо руками, притягивая к себе, убирает прядь моих взмокших, прилипших к лбу светлых волос и улыбается с щемящей, пронзительной до дрожи нежностью. — Какой же ты хорошенький, — он трется кончиком носа об мою щеку, жмурится — довольный сытый кот. — Люблю тебя, — выдыхает мне на ухо, гладит по виску. — И я тебя, — я спихиваю его с себя, переворачиваясь на бок, и тут же притягиваю обратно, по привычке утыкаясь носом в изгиб его шеи и уже готовясь провалиться в сон: серьезно, секс — лучшее снотворное, особенно после нескольких месяцев его отсутствия. — Э-эй, — зовет Рома, — ты что, уснул, котенок? — Ну, почти. — Думаешь, я просто так к тебе приехал? — я слышу, что он улыбается, поэтому нехотя поднимаю голову, фокусируя взгляд на его лице, освещаемом огоньками гирлянды. Ой, надо бы выключить. — Ром, прекрати говорить загадками, а? — Ладно-ладно, — вскидывает бровь Пятифан. — Тош, ты такой нетерпеливый, серьезно, прям как котенок, мяукающий под ногами хозяина, насыпающего ему корм в миску, ой, — я мстительно улыбаюсь, — ну хватит пихаться! — Рома целует меня и пытается отстранится, но я не позволяю ему этого сделать, обхватывая лицо руками и заглядывая прямо в глаза. — Говори, — мурлыкаю я. — Давай-давай, мой хороший. Пятифан демонстративно закатывает глаза, но тут же снова радостно улыбается: — Во-первых… Бекки знала о моем приезде, — в ответ я лишь тяжело вздыхаю, ведь несложно было догадаться, почему же обычно эмоциональная Бекс так скупо отреагировала на Пятифана. —А во-вторых… В общем… — он мнется, весь какой-то встрепанный, с огромными в полутьме зрачками, и выделяющимися на бледной коже розовыми пятнами на скулах, милый до невозможности, и я испытываю непреодолимое желание укусить его. — Что ты так смотришь? — он недоуменно улыбается, и я чуть подаюсь вперед и грубовато целую его, с силой прикусывая нижнюю губу, и, с легким ужасом почувствовав привкус крови на языке, отстраняюсь. — Извини, я случайно! — провожу пальцем по его губам, стирая выступившую капельку крови. — Ничего страшного, — перехватывает мою руку Рома и кладет ее себе на грудь, прижимая так, что я слышу его размеренное сердцебиение. — У тебя просто переизбыток чувств, поэтому тебе хочется укусить меня. У меня тоже иногда такое бывает, — он с сосредоточенным видом облизывается. — Ладно, извини, я сбил тебя с мысли… — Прекрати извиняться, Тош, — вздыхает Пятифан. — Что ж… Ближайшие несколько лет я буду жить и учиться в Париже. Так что…можно я поживу у тебя? Тихое «да» вылетает из моего рта прежде, чем я успеваю осознать, что только что услышал: — Стоп, что?! — свистящим шепотом переспрашиваю я. — Серьезно? Рома кивает. Я выдыхаю воздух сквозь сжатые зубы и закрываю глаза, прижимаясь лбом к его лбу. — Конечно. Ты можешь прожить со мной хоть всю жизнь, — это фраза из убогого романа с порванной обложкой, напечатанного на дешевой газетной бумаге, но она сюда подходит, и это самое главное. — Je t'aime. — Moi aussi, chaton. ⠀