Жертва искусства

«Мои невыплаканные слезы, видно, на сердце высохли.

Может, поэтому оно так и болит?»

Бежать! Бежать, не оглядываясь, бежать, не обращая внимания на жжение в легких. Бежать влево, вправо, скатываться кубарем в канавы, промокая и кашляя, и снова бежать! Я бегу уже долго. Или нет? Я слышу ее – она преследует меня! Но как же так? Я ведь все продумала – до единой мелочи, она не должна была узнать о моем побеге до самого утра! Слева какие-то шорохи… неужели опять волки? Нашли меня и будут теперь мстить за своего? А, может, то был их вожак? Какая разница… меня разорвут. Либо они, либо Она! В любом случае приятно не будет и живой мне не выбраться… Но не могла же я оставаться там и продолжать морально разлагаться средь крови и богатств? Куда теперь? Я оторвалась, но ненадолго. Она найдет меня. Она все видит с высоты своего роста. Толку петлять? Может, лечь и укрыться листвой? Почему стало так подозрительно тихо? Она ушла? Где она? Ее дыхание… Оно как будто везде! Я не слышу, но чувствую! Легкие стало саднить еще больше, ноги уже невозможно было остановить – они бежали сами, обуреваемые окружавшим кошмарным звуком. Я совершила ошибку… Почему я это понимаю только сейчас? Я почему-то слышу лязганье металла, а потом мою спину выворачивает наизнанку от адской боли. Все закончилось. Наконец-то…?

***

Резкий рывок и глубокий вздох. Будто все еще бежишь где-то в чаще и необходим кислород, но нет. Елена медленно открыла один глаз, когда осознала тишину и тепло вокруг себя. И еще какой-то противный звук. Она в кабинете Альсины Димитреску. Прислонившись головой стенке камина, сидя в дантеске* за работой, девушка уснула. Исписанные листы попадали с коленей и теперь веером были рассыпаны вокруг Елены. Непонятный писк в ушах продолжался, и искусствовед поморщилась: – Давление опять что ли скакнуло… – она потерла виски, шипя и осматривая комнату. Хозяйки тут не было. Кресло вновь было криво отодвинуто, будто его обладатель куда-то очень спешил. И даже чернильница, кажется, упала со стола и теперь на красивом ковре зияет холодное и мокрое черное пятно. «Надо будет засыпать солью… должно помочь», – почему-то промелькнуло в голове, хотя ковер сейчас должен был меньше всего волновать девушку. Сумерки почти закончились, и тьма норовила заполонить все вокруг. Серо-синий цвет, напоминающий водянистую кляксу краски индиго, проникал сквозь длинные окна и вступал в борьбу с теплыми отблесками свечей и камина, образуя мистическую и слегка тревожную палитру оттенков в кабинете. – Напоминает джалло*, – прошептала Елена, следя за тем, как стремительно меняются цвета и дрожат огни. Только вот Матерь Слез, Матерь Вздохов и Матерь Тьмы здесь объединились в одном… человеке?* «Мне снова снятся жуткие сны…» – подумала девушка, спускаясь со стула на пол, чтобы собрать бумаги. В этот раз это было не просто сновидение – она понимала, что ее сердце и ее ум начали спор: сердце рвалось наружу и мечтало о побеге, а ум нарисовал исход такого, откровенно говоря, глупого решения. Елена вспомнила эти реалистичные боли, расходящиеся мириадами жгучих искр по позвонкам. «А что был за металлический звук?» – этот вопрос молниеносно перекрыл другие, и искусствовед замерла. Что если ее сознание хочет что-то донести до нее? Экстрасенсорика ли, но девушка не раз замечала за собой какие-то непонятные способности. Как человек науки, она не собиралась впадать в крайности и верить в возможность заглянуть в чужие души и будущее, но как человек искусства с особым чутьем, которое как раз и позволяло вскрывать в произведениях то, что не удавалось другим, – она часто ловила себя на мысли, что может «прикасаться» к тонким материям. Однако сейчас она, несмотря ни на что, все равно не могла приравнять две части уравнения и высчитать «икс». Что хотел сказать ей этот сон – было неясно. Писк превращался в невозможный, набатом отдаваясь в воспаленном после сна сознании. – Да что такое!! Елена вскочила и направилась уж было к выходу, но резкий подъем заставил ее пошатнуться и схватиться за голову. – Осторожнее, красотка, – раздалось откуда-то сзади, и боль как рукой сняло. Она медленно обернулась и увидела в кресле Госпожи молодую девушку. Ноги в высоких сапогах она закинула на стол и изящно водила их мысами из стороны в сторону. У ночной гостьи были такие темные волосы, что даже появляющийся сзади лунный свет не мог их высветить. – Я в порядке, спасибо, – только и смогла сказать Елена, на какие-то ответные колкости сил у нее не было. – Ой, а почему так вежливо и скучно? – девушка усмехнулась и мигом рассыпалась роем мух, оказавшись напротив Елены – так, что та смогла ее рассмотреть лучше. Черные ниспадающие одежды, напоминающие какие-то ритуальные одеяния, длинный плащ и горящий в темноте, почти как глаза Хозяйки замка, желтый камень в резном ожерелье. Елена сочла бы эту незнакомку красивой, если бы не подбородок с размазанной по нему кровью и вечно летающие вокруг, мерзко жужжащие мухи. Одна так и вилась вокруг искусствоведа. – А… так это Вы меня разбудили, – она кивнула на одну из мух, севшую ей на руку. Ей ничего не ответили. Лишь начали медленно обходить, осматривая с ног до головы. Елена заметила сверкнувший в слабом освещении огней серп, но решила не подавать виду. Вряд ли ее убьют сегодня. Она улыбнулась, смиренно смотря под ноги на ковровые узоры. – Чего ты улыбаешься? – холодный металл прижался к челюсти искусствоведа, заставляя направить взгляд на обладательницу столь интересного инструмента. Она смотрела грозно и действительно страшно, но улыбку девушка не убрала: – Знаете, у Вас повадки Вашей матери… Серп убрали, а взгляд напротив сразу же обрел заинтересованность: – Ты знаешь, кто я? – темноволосая провела по оружию рукой в кожаной перчатке, продолжая неотрывно смотреть на Елену. – Другие служанки, наверное, разболтали, да? Предупреждали же их не портить нам веселье… – она цокнула и закатила глаза, – вечно все портят! Когда она зло топнула ногой, Елена даже слабо рассмеялась: – Нет-нет, я знаю, что Вы одна из дочерей Госпожи, но не от девочек. Ваша матушка сама мне рассказала о вас троих, – она запнулась на секунду, пытаясь вспомнить слова Альсины, – Вы, я полагаю… Ей даже договорить не дали: – Кассандра Димитреску! Она заулыбалась, протянув руку Елене: – И хватит уже обращаться ко мне на «Вы». Я не наша мама! Искусствовед охотно протянула и пожала руку. Удивительно, но рука была наощупь такая же, как и у всех обычных людей, а ведь несколько секунд назад ее образовало полчище мух. – А нарушишь мой приказ, исполосую тебе все личико! – Кассандра помахала серпом близко-близко к носу Елены. Девушка снова улыбнулась и мягко дотронулась до лезвия, отводя его на пару сантиметров в сторону: – Думаю, меня вполне устроит твой приказ… Кассандра. – Вот и славно! Дочь Димитреску быстро отвернулась и, размахивая своей «игрушкой», пошла к месту, где еще несколько минут назад спала Елена. Она наклонилась над стопкой бумажек, сложенных на табурете, и кончиком серпа начала отодвигать каждый, чтобы рассмотреть написанное. – Чем ты тут занималась, что так уснула, и даже мои мухи не сразу смогли разбудить тебя? Она лениво водила оружием туда-сюда по идеально расчерченным листам. Искусствовед медленно подошла к ней: – Госпожа дала мне задание составить большую таблицу по совместимости сортов винограда, их кислотности и ароматам, – Елена стала пальцем показывать схемы внутри таблицы, – вот, видишь, это все ассамбляжные* вина, – она рьяно достала лист с конца, – Думаю, Госпожа ищет что-то новое, и я думала предложить ей смешать Сира* и Санджовезе*… – она пожала плечами, не прерывая монолога, – это, конечно, нарушает все правила купажирования, но… ваша мама как вообще? Открыта к экспериментам? Елена только сейчас перевела взгляд с желтоватых листов на Кассандру и увидела, что та совсем и не смотрела на схемы. Она моргнула: – Я сказала что-то не то? – Поразительно… не зря мама тебя все-таки выбрала… Искусствовед уже ничего не понимала. У нее болела голова, они скакали с темы на тему, и все это было ирреально. Она уже захотела задать вопрос, но Кассандра продолжила: – А я сразу говорила, что ты какая-то другая! – она сказала это так, будто чему-то радовалась, – и я была права! – Подожди… Ты меня уже видела? – Елена недоуменно уставилась на дочь Альсины. – Красотка, я тебя видела еще валяющуюся в темнице, когда ты была в отключке! Мы с сестрами первые почувствовали присутствие кого-то нового в замке, и прилетели посмотреть, как только Луиза притащила тебя. Бэла и Даниэла сразу хотели тебя разделать, но я как раз и обратила внимание на твой внешний вид, да и вообще ты мне странной показалась! И уж потом мы сказали Луизе, чтобы она пошла сказала маме. А мы тихо следили за тобой. Если бы ты проснулась и начала буянить, мы бы точно тебя покромсали! Кассандра ухмылялась, видя, как Елена осмысляет информацию. Она договорила: – Но ты оказалась еще и далеко не дура! Искусствовед рассмеялась: – Ну спасибо! Младшая Димитреску вопросительно подняла бровь: – М-да… обычно первая моя встреча со служанками проходит не так, а ты даже не испугалась, когда увидела меня… и что с тобой не так? Здесь Елена мысленно ответила «Да, наверное, всё», а вслух сказала: – Если ты была свидетелем моего нахождения в подвале, то помнишь, что я и вашей матери не испугалась… Она захотела сразу же спросить, не Кассандра ли или кто-то из ее сестер видел ссору Елены с Дорин на кухне ночью. Но пока решила повременить с этим. Плюс, что-то ей подсказывало, что это уже и так очевидно. – Это правда! Я была удивлена. Обычно все визжат или даже молят о пощаде, – она покружила серпом в воздухе, показывая истерику, – а ты такая спокойная была… с тобой даже скучно!! – Ты это уже говорила сегодня, – Елена поймала себя на мысли, что несмотря на устрашающий вид, Кассандра определенно была открыта к общению. Да и наверняка, его здесь не хватало. Если бы ей нужна была лишь кровь, от нее бы уже давно отделались. – Ну а так и есть! Сидела вон, бумажки какие-то заполняла, – дочь Альсины пнула стопку листов, слегка прорезав один насквозь, – такая скука! Не то что там… кино смотреть! Искусствовед заинтересованно посмотрела на Кассандру: – Кто сказал, что я не люблю смотреть кино? Та сцепила руки на груди и наклонила голову: – Такие умные зануды не любят кино и все развлекательное! Елена рассмеялась уже в какой раз за этот вечер. Ей на удивление было легко сейчас. – Ну так умные – необязательно зануды! Хотя не буду говорить за всех… Но лично я обожаю кино! Кассандра наивно и по-детски удивилась, а потом сощурилась: – Ты врешь! Чтобы втереться ко мне в доверие! ­– она приперла Елену к стенке камина и подставила серп к горлу. Искусствовед даже испугаться не успела – смена настроения была настолько резкой. А ведь только что она поймала себя на мысли, что ей вроде даже уютно. Что за бред происходит… – А ну-ка говори! Раз умная такая! Каких режиссеров ты знаешь? – острие больно давило на кожу, и девушка подумала, как глупо будет помереть за беседой о кино. Как говорится «кина не будет!» Сквозь начинающую жечь боль она съязвила: – Тебе начиная с 1895 года или есть какой-то любимый период? Глаза Кассандры загорелись опасным азартом, и она вдавила лезвие чуточку сильнее, и теперь все мысли Елены были только в этой болящей точке на шее: ­– Да любой! Чем дольше тянешь, тем выше вероятность, что я тебя зарежу! Шок. Что за контраст в настроении? Почему безобидная тема спровоцировала такое нападение? – Ну ладно. Тогда скажу, что мои любимые это Висконти, Ланг, Штернберг, Пазолини, Хичкок и дру… Внезапно лезвие пропало и Елена, не договорив, рвано выдохнула, потирая шею рукой в перчатке. Кассандра выглядела совершенно спокойной. – Ты знаешь Хичкока? «Да кто его не знает, боже ты мой! Стыдно же не знать» – пронеслось в голове искусствоведа, но сейчас надо было заставить молчать свое слегка снобское нутро и ответить: – Конечно, знаю. Я не говорю о том, чего не знаю. Шея, определенно, болела. Даже через ткань водолазки острие серпа ощущалось эти несколько мгновений как абсолютно голое. – Тебе это пригодится, – хмыкнула Кассандра. – А какие его фильмы ты знаешь? – А ты больше не будешь тыкать в меня серпом? – вопрос рискованный и задан с издевкой, но она не собирается быть игрушкой для битья и никогда не будет ею. Младшая Димитреску закатила глаза, словно в нетерпении: – Не буду! – поймав на себе недоверчивый взгляд, она запричитала, – Да не буду я! Честно! Честность. Какое громкое слово для такого места. Кажется, честность не обитала здесь уже несколько столетий. Но сейчас как никогда стоило отбросить патетику и высоконравственные пассажи. Мораль и честность мертвы. В этом месте не осталось в живых ни ангелов, ни демонов. Души испещрены страданием и непроходимой болью, а тела гниют в бутылках прекрасного муранского стекла. – Ну… ты, наверное, знаешь, что фильмов у него много. Самый известный, конечно же, «Психо», еще «Птицы», «Головокружение», «Окно во двор»… Менее известные: «Мистер и Миссис Смит», «Человек, который слишком много знал» да и еще куча всяких. – И ты их смотрела? Елена кивнула. – А любимый у тебя какой его фильм? Она задумалась. – Наверное, все-таки «Страх сцены»*. Кассандра поджала губы: – Я такого не знаю… Левандовская улыбнулась. «Конечно, вряд ли тут где-то преподают киноведение…» – Обязательно посмотри как-нибудь. Я думаю, у вас тут это можно устроить. Дочь Димитреску фыркнула: – Естественно! У нас есть небольшой кинозал. Но мама почему-то не любит кино, даже ругается, когда мы просим посмотреть что-то! Здесь уже удивилась Елена. Ей казалось, дама такого стиля, как Альсина, должна была любить кино. Старое, разумеется… – Это странно, ­– задумалась она. – Конечно, странно! А тебе повезло! Раз ты все эти фильмы видела… Я так люблю кино, но никогда, наверное, не смогу посмотреть то, что хочу! – Кассандра снова гладила пальцем свой серп, поджав губы и тяжело вздыхая. Тут у Елены возник план. Если она сможет расположить к себе хотя бы одну из дочерей Госпожи – это может ей пригодиться в будущем. Несложно будет поговорить с Альсиной, учитывая, что сегодня им уже удалось прийти к некоторым договоренностям… – Слушай. Если ты хочешь, я могу попробовать поговорить с вашей матушкой. Скажу, что хочу рассказать вам немного о режиссерах, о значимых для истории фильмах и заодно, что хочу показать что-нибудь. Я не думаю, что она будет против такого… интеллектуального досуга. Что скажешь? Дочь Димитреску даже перестала играться со своим серпом. Она снова по-детски удивилась, и Елена на всякий случай напряглась, мало ли, за этой реакцией снова последует агрессия? У девушки определенно проблемы с психикой. Но нет. – Ты действительно это сделаешь для меня?! – Искусствоведу показалось, еще немного и ей бросятся на шею от радости. Хотя, разумеется, этого не будет. Уж скорее, здесь ей на шею набросится веревка, чем кто-то проявит простую человеческую эмоцию наподобие радости. – Ну ты же не убила меня в темнице, – поведя одним плечом, она заговорщически улыбнулась. Елена почти не ошиблась, ведь Кассандра захлопала от радости, но сразу же остановилась и строгим тоном напомнила: – Вообще-то да! Ты у меня в долгу! Левандовская закатила глаза: – Разумеется! – Да и потом, с чего ты взяла, что сможешь уговорить маму? Твои уговоры могут и взбесить ее, и тогда тебе конец. Девушка дернула бровью: – Мы сегодня уже смогли найти общий язык. Ну или как сказать…

***

Несколькими часами ранее – Отныне ты мой секретарь, Елена. За прошедшие дни сердце норовило остановиться уже много раз, но сейчас оно пропустило удар как-то особенно гулко. Девушке показалось, что ее вот-вот разорвет от нервов и злобы одновременно. Какой еще секретарь?! – А что? Ты не справишься с этим? «Неужели я прокричала это вслух?» Леди издевательски изогнула красивую тонкую бровь. Елена это заметила, и ей показалось эта бровь, подобно искусному клинку, разрезала напополам малейшие остатки адекватности в голове искусствоведа. И снова усмешка! Усмешка этих бордовых губ – хищных и провоцирующих на абсолютный скандал. – В смысле, я не справлюсь?! – Все. Девушка снова не понимала, что конкретно выводит ее из себя. Мало того, что эта женщина ее тут держит, мало того, что она забрала ее личную вещь, так еще и работать на нее!! Ладно, мыть полы и бутылки – так хотя бы не надо проходить извечные эмоциональные проверки и чувствовать испытующий взгляд на себе, но быть секретарем означало по нескольку часов подряд быть рядом с Альсиной Димитреску и… А что еще говорить? Этого достаточно. Госпожа продолжала сидеть в кресле и теперь оперлась на подлокотник. В этом положении ей удавалось заглянуть прямо в глаза Елене. И она там видела цунами. Этого она и добивалась каждый раз: ей хотелось выводить ее, смотреть, как эта русская серебряноволосая интеллектуалка будет пытаться сдерживать свои эмоции, а она, в свою очередь, будет каждый раз вспарывать эту завесу своими еле заметными жестами. Но они не окажутся без внимания – Димитреску уже знает это. – Остынь. Если бы ты не справилась, я бы тебя уже убила. – Четко, лаконично, по существу. И улыбка вдогонку. «Вы хотите играть со мной? Ну давайте», – пропело далеко на задворках искусствоведческое сознание. Девушка отлипла от места, где она все это время стояла, и медленно направилась ближе к рабочему столу Леди. Опершись ладонями о черную поверхность, она пожала плечами и посмотрела прямо в горящие глаза. У самой они тоже блестели еще как: азарт уже был впрыснут в кровь длинной иглой. – Вы так предсказуемы, Госпожа. Улыбка моментально покинула красные губы, и расцвел на них привкус досады. «Один – один» – мысленно выдала себе медальку Елена. Лишь бы медалька не превратилась в посмертную. Альсину Димитреску еще никто не упрекал в неоригинальности. Это неправильно. Это она должна была сбить ее с толку. – Я запомню твои слова… Елена, – выдыхая очередное облачко дыма, с прищуром, но все так же спокойно сказала Альсина. На имени девушки сигарета и закончилась, и теперь ловкие длинные пальцы, туго обтянутые черной тканью, с упоением ввинчивали головку сигареты в пепельницу до мелкой крошки. Почему-то у Елены от этого действия по спине пробежали мурашки. Но она никак не показала этого, и Госпожа не увидела. Или увидела? Или почувствовала? «Так-то лучше. Я снова веду», – подумала Леди. – У тебя в любом случае нет выбора, – продолжала она, – да и это лучше, чем драить грязь на кухне, не находишь? – Как посмотреть… – совсем тихо заключила Елена. – Ах да, – женщина встала и мягкой властной поступью направилась к комоду, стоящему недалеко от камина, – первое правило на должности моего секретаря: не говорить на языке, который я не понимаю. Я должна понимать каждое твое слово, ясно тебе? «Так выучите мой язык, в чем проблема?» – девушке почти пришлось закрыть себе рот рукой, чтобы не съязвить подобным образом, отчего она чуть не засмеялась. – А что мне за это будет? Димитреску резко обернулась и метнула яростный взгляд поверх золотой оправы. Как ей смеют ставить ультиматумы? – Ну, разумеется. В тебе еще и предпринимательская жилка, да? Та пожала плечами и сцепила руки в замок. – Считаю, любой труд должен поощряться. Тогда он будет выполняться еще лучше. Разве это неправильный подход? Госпожа смягчилась в лице. Несмотря на все, ей нравилось, какие простые, но умные вещи говорила эта юная особа. – И какой же оклад ты хочешь? – Леди выудила из-за дверцы комода какую-то папку с бумагами, мельком просматривая каждую. Левандовская тяжело вздохнула: – Вряд ли деньги мне пригодятся здесь. Ведь тратить мне будет их не на что, да и незачем… Альсина вновь метнула в нее ядовитый взгляд. Она дернула головой, как бы вопрошая, чего та тогда хочет. Девушка совершенно ровно и даже слегка требовательно заключила: – Я хочу получить обратно свой дневник. Вы уже проверили его, удостоверились, что я никакая не шпионка. Женщина громко захлопнула тяжелую кожаную обложки папки и бросила ее на стол. Раздался глухой удар и множество конвертов, исписанных и чистых бумажек взмыли в воздух, чтобы сквозь этот листопад Елена увидела уже довольно злую Леди Димитреску. – Это исключено. Да с какой стати?! Черт побери, на кой сдался ей этот дневник?! Искусствовед сделала глубокий вдох и на мгновение прикрыла глаза, чтобы не вспылить. – И почему же? Госпожа несколько раз сжала и разжала кулаки, после чего отчеканила: – Я не обязана тебе ничего объяснять. И Елена хотела уже по-русски сказать, что тогда и она не собирается соблюдать ее правила, как вдруг женщина добавила: – Но я его еще не исследовала целиком. Поэтому пока ты его не увидишь. Честно, сейчас Левандовской хотелось придушить эту Леди. Когда ее права нарушались, а в стенах этого треклятого замка они нарушались уже не единожды, ей было все равно, кто перед ней. Пусть это даже и красивая женщина. Она ведь бестактно лезет в самое личное. Но Димитреску хотя бы немного объяснилась – это она не могла не отметить. Игнорируя волны пассивной агрессии, исходящие от Елены, Госпожа, садясь за стол, продолжила разговор, как ни в чем не бывало: – Ты будешь получать каждую неделю… – она на пару секунд задумалась, видимо считая, – скажем, по четыре тысячи леев. Девушка смутно помнила, каков курс румынской валюты по отношению к рублю или хотя бы к доллару, но что-то внутри ей подсказало, что ей сейчас предлагают неплохие деньги. Ей оставалось лишь надеяться, что Альсина Димитреску платит своим «работникам» не валютой образца каких-нибудь сороковых годов. – А там посмотрим… будешь хорошо выполнять свои задачи, может, сумма и увеличится. Свой дневник по-прежнему хотелось заполучить куда больше. Но деньги никогда не бывают лишними. – Что же… Если все равно, как Вы сказали, выбора у меня нет – буду довольствоваться малым. Елена уже устала стоять, поэтому подняла палку, которая незаметно во время разговора упала, будучи прислоненной к столу. От дополнительной опоры левая нога наконец почувствовала облегчение, и девушка даже свободно выдохнула. Боль стала почему-то невыносимой, видимо, нервы ударили именно туда. Альсина наблюдала эту картину и внимательно изучала реакции Левандовской. Как она дышит, как она шипит от боли, пытаясь это практически не демонстрировать, как постоянно одергивает края перчаток, будто боится, что они слезут и покажут что-то, что показывать не стоит. Для Леди эта совершенно случайная чужестранка была не просто очередной жертвой, которую можно убить в любой момент. Прежде ее обязательно нужно было разгадать, словно криптекс*. И только потом делать все, что хочется. Прямо как со стейком: если его не выдержать хорошенько в вине, не сдобрить травами – он не будет так сочно насаживаться на зуб и растекаться соками по языку. – Малым? – Димитреску прервала воцарившуюся на несколько секунд тишину, начав снова что-то заполнять. – Другие девушки за месяц столько не получают. Елена лишь хмыкнула: – Жаль, конечно. Но я не другие девушки. Желтые глаза, уже немного утихшие от злости, не совсем янтарные – скорее, опаловые – уперлись в карие. Совсем как тогда, в темнице. Факт. – Тебе нужно узнать еще кое-какие правила этого замка, уж если ты станешь моим помощником в делах. Женщина встала, стягивая попутно с себя алый пиджак. Спина устала, и хотелось скинуть себя плотную ткань, сковывающую движения. Леди небрежно перекинула пиджак через спинку кресла. – Я дам тебе связку ключей, и ты будешь пользоваться только ей. Ни одним из моих ключей ты пользоваться не можешь. И не советую тебе узнавать, что с тобой будет, если ты ослушаешься. – Она внимательно посмотрела на Елену, ожидая каких-нибудь непониманий, но девушка спокойно стояла, опираясь на палку, и слушала все, что ей говорили. «Я словно в каком-то плохом современном фильме ужасов…» – Нельзя открывать окна ни в одном из помещений дворца. Холодный воздух… вреден для моих дочерей. В удивлении искусствовед склонила голову набок: – У Вас есть дочери? Да, это было, как минимум, странно. Не получалось сопоставить отчужденную от всего мира трехметровую Леди, убивающую в своем подвале людей и обладающую аристократическими замашками, с образом… матери. Елене сразу стало интересно, какие у нее дочери, как их зовут, какие у них интересы и в каких они отношениях с Госпожой. Наверняка, они должны быть на нее очень похожи. Альсина Димитреску как-то неловко кивнула: – Да… Бела, Даниэла и Кассандра. Может быть, вы вскоре познакомитесь. И все. Больше никакой информации. Хотя чего Левандовской ожидать? Подробный рассказ о происхождении всей семьи? Вряд ли. И тут Елена вспомнила, как две девушки на кухне разговаривали о каком-то портрете. Она не общалась с этими служанками, но обрывками услышала, что на картине изображены три молодые красавицы дворянского происхождения. Но это не зацепило бы так ее внимание, если бы не следующие слова одной из девушек: – … Ты не поверишь, я слышала, что там изображены не они! Это не дочери нашей Госпожи. – Служанка обернулась, чтобы проверить, не слушает ли их кто-то. Но все были заняты своими делами: нарезанием овощей, отбиванием мяса. Елена тоже сделала вид, что внимательно сортирует пустые бутылки из-под вина. И продолжила: – Потому что та, которая видела реальных дочерей, сказала, что они вообще не похожи. – Слушай, мне кажется, это глупость какая-то. Многие из нас встречались с сестрами и не раз. И… – Но никто из нас не видел портрет! – перебила ее вторая. – Молчи! И они такие же… – дальше она стала шептать, – кровожадные, как и их мать. А та картина, может, она вообще просто для украшения. Тут ведь полно таких. Успокойся. Другая лишь пожала плечами и продолжила очищать сочный спелый томат от кожицы. Разговор показался искусствоведу странным. Он хорошо въелся ей в память, и она решила, что позже во что бы то ни стало найдет этот подозрительный портрет. Дальнейшие слова Альсины вырвали ее из воспоминаний: – Ах, да! И если ты увидишь мух – не трогай их. Чего? Слегка в ступоре, но девушка все же ответила: – Э… Хорошо. Благо, мух она хотя бы не боялась. Чтобы отвлечься от раздумий про мистические несостыковки, она перевела взгляд на Госпожу. Про себя девушка отметила, как же шла Леди эта белая блузка. Сейчас, когда она скинула пиджак и продолжила искать что-то в комоде, она напоминала Екатерину де Медичи. С этим пышным белым воротником, богатыми украшениями и никогда не меняющейся гордой осанкой. На мертвых взирала с такой же непредвзятостью… Искусствоведу пришлось прекратить рассматривание, так как ее приглашали присесть. Вытянутая рука в белой воздушной ткани и черной коже указала на дантеску, которая, как оказалось, все это время стояла за камином, плотно загнанная в угол. Не самый типичный «рабочий кабинет», но хотя бы уже не надо стоять. Разумеется, это не было проявлением заботы, но Елена была благодарна за то, что ее «начальница» наконец-то разрешила ей присесть. Уголок оказался очень уютным: самое главное, там было тепло благодаря каминной стенке. Как только девушка опустилась на бархатную подушечку, она осознала, как ноет тело. Захотелось развалиться во весь стул, накрыться пледом и подремать. Но вместо этого Елене в руки прилетела кипа бумаг и старый цанговый карандаш*. – Изучи это. Это отчеты по сборам винограда за несколько лет. Я хочу создать какое-нибудь новое вино, и мне нужен свежий взгляд. Напиши вкусовые особенности всех сортов винограда, которые тебе нравятся. И составь сравнительную таблицу характеристик: надо учесть кислотность, аромат. На выходе я хочу иметь маленькое исследование по совместимости сортов. Если тебе в голову придет какая-то идея, сразу говори – обсудим. Левандовской было тяжело сосредоточиться на таком обширном речевом потоке, но все же в голове уже нарисовались кое-какие вещи. «Эх, как бы здесь сейчас пригодился дневник – там так много записок по винам» – пронеслось в голове, но придется доставать эти же знания из недр своей памяти. Фигура Леди Димитреску по-прежнему нависала над ней. Следя за тем, как девушка уже начала сравнивать данные, сопоставляя бумаги по парам, бордовые губы слегка расползлись в одобрительной улыбке. – Ты можешь работать столько времени, сколько потребуется. Тут довольно большой объем. Когда длинные ноги в красных брюках удалились вперемешку с пряным запахом табака, Елена расслабленно опустила плечи. Такое задание дало ей себя почувствовать себя спокойно и уверенно. Тем более условия почти адекватные: ты делаешь свою работу и получаешь за нее деньги. И пусть все остальное останется пока за занавесом. Она погрузилась в чтение документов и разметку таблицы… Секунды превращались в минуты, минуты перетекали в часы, а Елена даже не думала отвлечься на что-то. Она вся была погружена в виноделие, лихорадочно перебирая знания о сортах, о влиянии почвы на сладость мякоти и о том, как важно подобрать бочку из правильного сорта дерева для брожения винограда; и рука сама собой распределяла характеристики в столбцы и ячейки. Миндальный – альянико черный Перечный – зинфандель черный Терпкий – негроамаро черный Ежевичный – неро д’Авола черный Дубовый – cанджовезе красный

______________________________

Фиолетовые оттенки орсеина,

красный отлив кармина,

насыщенные лимонные тона,

зелень венецианской яри,

синева ультрамарина

29.09

За вдумчивым разбором искусствовед даже не заметила, как Леди, сидящая за столом поодаль, откуда-то достала ее дневник и продолжила его читать. Странная, но красивая заметка о пигментах была датирована двадцать девятым сентября. Год почти ни к чему в книге не указывался. Это была одна из немногих записей, сделанных на румынском языке. Альсина украдкой посмотрела на своего нового секретаря. Она сидела в этой дантеске – которая, к слову, ей очень шла – полностью склоненная, даже скрюченная, над работой. И Димитреску как будто могла видеть, как та переливается всеми этими оттенками, о которых пишет в дневнике. Для нее она вся была фиолетовой – один из самых непонятных цветов, который, никому не ведомо, что в себе таит. Ее вечное желание спрятать свои эмоциональные порывы переливалось красным. Язвительные комментарии напоминали лимон: оттенок кислоты, но такой яркий, что хочется еще и еще. Редкостные моменты молчания и тихой грусти, как при том рассказе о матери, были шелестом зеленой травы. А взгляды на нее – Альсину Димитреску – они казались абсолютным ультрамарином. Таким же, как сапфировое кольцо, которое Елена никогда не снимала.

Все сорта были черными и лишь она одна – красным.

Они так и сидели, никак не взаимодействуя друг с другом физически. Но ментально. Пока Госпожа сквозь строки дневника пыталась понять девушку, Елена решила вложить в данную ей работу всю себя. Ей почему-то стало необходимо найти что-то, что удивит хозяйку замка. Может, потому что Левандовская, в принципе, любила иногда потешить свое эго, а в такой обстановке ей бы хотелось услышать похвалу – неважно, от кого; а, может, потому что… Она все еще не могла объяснить себе эту вторую причину. Но словно был какой-то магнетизм. Порою, проматывая у себя в голове сцены разговоров с Димитреску, заново просматривая в памяти эти взгляды янтарных глаз, это беспристрастное лицо, эти рубиновые капельки на белой груди и как по ним периодически проходились длинные пальцы в черной коже, Елена далекими засовами своей души ловила странное чувство – что она хорошо знает эту странно-прекрасную женщину. И быть может, только поэтому она все еще не подняла бунт, за который тотчас была бы убита.

Это так иррационально…

Ну, а когда в твоей жизни было хоть что-то рациональное? Из всех сфер ты выбрала искусство.

Но она держит меня насильно.

Но куда тебе идти? Ты уже была на волосок от гибели. Ты совсем одна.

Я всегда одна…

От таких серьезных противоречий внутри и сильного напряжения Елене почему-то стало очень плохо. Она впервые за несколько часов посмотрела на Госпожу. Сначала ей почему-то было страшно ее отвлечь, но боли в голове усиливались, поэтому все же она решилась: – Госпожа… Димитреску прервала процесс написания чего-то и, не переводя взгляда, ждала, что ей скажут дальше. – Я бы хотела отлучиться ненадолго. Если можно, – перед глазами начали появляться темные круги и уже половину комнаты не было видно. – Зачем? – Леди приспустила очки на нос и как-то странно посмотрела на девушку. – Мне нужно… – ей даже слова было трудно подобрать, еще немного и она потеряет сознание. Даже если так, она не хочет падать тут. Боже, скорее бы выйти. – Проветриться, – смогла продолжить Елена. – Я быстро вернусь и продолжу работу. Хозяйка замка еще с минуту внимательно всматривалась в лицо, которое постепенно начинало белеть, но всполохи камина немного скрыли это. Затем она слегка кивнула. Искусствовед тут же встала, быстро схватила свою палку и молилась, чтобы успеть выйти за пределы покоев прежде, чем что-то случится. Темная тяжелая дверь поддалась с трудом, но вот Елена наконец оказалась в тихом прохладном и просторном коридоре. В голову Альсины Димитреску закрались темные мысли. Но теперь она была уверена точно, что поступила правильно: чем ближе будет Елена, тем проще будет контролировать ее. «Эта девчонка явно что-то задумала…» В желтых глазах осели крупицы подозрения. Левандовская шла куда подальше от главных покоев замка, держась за стены. В голове нарастал шум, и глаза почти ничего уже не видели. Нужно было преодолеть лестницу, чтобы спуститься на свой этаж и хотя бы попить воды в кухне. Но девушка остановилась. Ей было необходимо отдышаться, так что она сползла по холодному мрамору и уселась на первую ступень. В голове крутились тысячи вопросов относительно всего, что произошло и происходит сейчас. Ведь нельзя было просто радоваться тому, что жива и что пока тебе ничего не грозит, обязательно надо было позаниматься вездесущим анализом и истощить свой и так уставший организм. Внезапно Елена поняла, что черные пятна в глазах говорят о вновь начавшихся проблемах с кровью: по приезде в Бухарест она должна была начать новый курс приема лекарств, чтобы поднять гемоглобин, железо и другие показатели, которые испортились еще перед отъездом. Проблема в том, что все осталось в чемодане, который при аварии отбросило черт знает куда… Искусствовед начала ругать себя за то, что все-таки не смогла тогда найти в груде металлолома и трупов свой багаж. Но потом осеклась: «Я еле себя несла, как бы я тащила в таком состоянии еще дополнительные двенадцать-тринадцать килограммов?», – она вспомнила то безысходное состояние. Однако нынешнее стечение обстоятельств было ничуть не легче. Без препаратов все может закончиться очень плохо… И тогда все насмарку: выживание в лесу, выживание в замке, попытки вызвать к себе доверие… Да и вся предыдущая жизнь и достижения – тоже насмарку. Что ж, ей придется подумать об этом завтра. Она взяла себя в руки и медленно спустилась по мраморным белым ступеням. Там Левандовская добрела до ванной, умылась ледяной водой и в очередной раз похвалила себя за то, что всегда отдавала предпочтение водостойкой косметике. В коридорах дышалось легче, поэтому до кухни девушка решила идти медленно. И, как в первый раз, когда ее вела Луиза, ее внимание привлек стол с вазой и портретом наверху. Композиция ничуть не сменилась, видимо, в ведении кого-то было постоянно обновлять черные лилии. Елена успела полюбить этот островок эстетства и синтеза неординарных материалов. Пока весь замок утопал, по большей части, в золотых вензелях и красных ковровых дорожках, это место отличалось модернистской изящностью с налетом готики. И теперь Елена поняла, что была абсолютно права насчет данного портрета: это была подделка. Причем довольно грубая. Оригинал хранился в Берлинской картинной галерее и был одним из любимых произведений искусствоведа. Он назывался… – Елена? Ее окликнула Анка. Девушка тут же заторопилась – она же обещала вернуться быстро. – Где ты была? Мы тебя обыскались, уже переживать начали! – Левандовская влетела в кухню – насколько это вообще было возможно с ее ногой – и к ней подошла еще и Тсера. С Анкой они наперебой спрашивали, почему та так долго отсутствовала. – Да успокойтесь, – Елена засмеялась, – все хорошо! Я потом вам подробно расскажу. А сейчас налейте мне кто-нибудь быстро воды, пожалуйста. Я должна идти, меня Госпожа ждет… Тсера опомнилась и сразу же налила стакан. Поблагодарив, Елена залпом опустошила его. И даже мозг внутри будто расправился. Все-таки не зря говорят: истина в вине, а здоровье в воде. Она улыбнулась, когда увидела появившуюся Луизу, которая тут же подбежала к подруге и взяла ее за руки: – Я так переживала за тебя! Думала, ты уже что-то натворила и тебя наказали! Внезапно издалека сквозь бульканье кипящей воды раздалась реплика: – Она еще натворит дел, Луиза, будь уверена! Елена вгляделась в клубы густого пара, заполнявшего кухню, и увидела усмехающуюся Дорин. – Я думаю, что это тебе надо быть уверенной в том, что за твои слова тебе ничего не будет! – Рявкнула в ответ Тсера. Дорин ничего не ответила, а Елена одернула свою защитницу: – Брось! Неужто еще внимание на нее обращать. Она того не стоит. Рыжая макушка развернулась, и служанка гневно выдохнула: – Мне бы твое спокойствие! Иногда я хочу намотать ее волосы на кулак и… Левандовская закатила глаза и положила свою ладонь на тот самый кулак, рвущийся в бой: – Хорошо, мы поняли! Не описывай этот ужасающий процесс. Девушки вчетвером рассмеялись. – Послушайте… – искусствовед заговорила как раз в тот момент, когда на кухне почему-то резко стихли звуки приготовления пищи, – а вам иногда тут не дают задания на улице? Ну… Листву там убрать, не знаю… мусор выкинуть? Служанки переглянулись. Анка начала: – Иногда нам надо выходить к виноградникам и ухаживать за лозами. Но это только когда теплая осень, весна или уже разгар лета… – А почему ты спрашиваешь? – осторожно поинтересовалась Луиза. Елена замялась. Она не знала поймут девушки или нет и поэтому решила дать расплывчатый ответ: – Да мне бы из замка выйти ненадолго… Затем она поправила перчатки и похлопала Тсеру по плечу: – Ладно, я побегу. Спасибо за воду! И поспешила обратно на верхний этаж. Дорин все слышала.

***

Теперь идти было легче, поэтому девушка добралась до покоев Димитреску быстрее, чем когда выходила из них. Стоило ей приоткрыть дверь, ее сразу прожег этот взгляд, от которого Елена успела отдохнуть за прекрасные минуты. – Тебя не было двадцать шесть минут. Искусствовед повела одной рукой. «Это что, долго?» – Это очень долго. Елена не знала, что ответить, ругаться не хотелось. Это было недолго, учитывая, что до этого она несколько часов подряд работала без перерыва. – Простите… Жажда замучила. Я сходила попить воды. – Только это? Девушка почувствовала эти тонкие нотки подозрения, но она пока не понимала, с чего они появились. – Ну да. А больше и пить-то нечего, – она рассмеялась и направилась к своему стулу. Хоть Леди и не разрешала ей сесть, она решила пока больше не расспрашивать ее ни о чем. Видимо, взгляд Левандовской «глаза в глаза» дал понять ей, что та вроде не врет. – Иди сюда. «Ну сразу нельзя было подозвать? Я почти села!» Ворча у себя в мыслях, искусствовед подошла к Альсине. – Ближе. Мысли яро протестовали, но ноги как будто сами подошли. Послышался звон ключей. В руках у хозяйки замка оказалась внушительная связка, в которой были еще и часы на цепочке. Эти самые руки притянули Елену за бедра еще ближе. Девушка удивленно вздернула брови. Прикосновение было вроде грубым, но в то же время… бережным? Неуверенным? Как это еще можно было назвать – неясно, поэтому заведя свои руки назад, она просто стояла и смотрела вниз, где длинные пальцы пытались закрепить связку ключей за лаковый пояс брюк. Тяжелый металл ударил по рядом находившейся ссадине, и девушка зашипела. Пальцы на секунду остановились: – В следующий раз аккуратнее соскальзывай с чужих столов. Альсина Димитреску посмотрела исподлобья и подняла один уголок губ совершенно по-дьявольски. Шоковая терапия. Елена мысленно подвела итог: «Три-один, черт бы Вас побрал…» – Не беспокойтесь, я на одни и те же столы дважды не залезаю. Госпожа закрепила связку и махнула рукой в знак того, что ее подопечная может возвращаться к работе. – Ну-ну… – приложив палец к губам и опершись на подлокотник, пробормотала женщина. Гремя ключами на поясе и уже понимая, что придется как-то иначе пристроить их, Елена упала в кресло и стала дальше составлять таблицу. Воцарилась полная тишина, нарушаемая иногда лишь потрескиванием камина…

***

Настоящий момент – Ау! Ты тут? – Кассандра щелкнула пальцами перед лицом серебряноволосой девушки. – Да, я задумалась, извини. – Короче говоря. Я надеюсь, ты не наврала и действительно поговоришь с мамой. Иначе я сочту, что ты обманула меня… Она уже зашла за искусствоведа и прошептала той на ухо: – И тогда, будь уверена, ты будешь очень громко визжать. – Не сомневаюсь, – Елена легко улыбнулась, чуть наклонив голову. Кассандра вмиг растворилась роем мух и унеслась прочь. Левандовская оглянулась вокруг себя и решила, раз Госпожи нет, а работа уже почти вся выполнена, можно уйти. Она сложила в аккуратную стопку свою таблицу, забрала палку и вышла из покоев. Судя по всему, было уже поздно, и все спят. – У меня же теперь часы есть! Руки поймали в гремящей связке цепочку и подняли циферблат. Девушка откинула массивную старую крышку с каким-то орнаментом и в полумраке разобрала, что стрелки показывали 23:30. «М-да… Ну и засиделась же я…» Она направилась к себе. В комнате было, как всегда, холодно. Елена поняла, что так больше не может продолжаться и надо чем-то подоткнуть щели в окнах. Пока идея была одна: снова кухня. На кухне пришлось облазить немало шкафчиков, прежде чем были найдены какие-то старые тряпки. Это не могло не обрадовать Левандовскую. Она уже собиралась уходить, но заглянула Луиза. Уже одетая в ночную длинную рубашку и с заплетенной косой. – О, ты тут? Елена кивнула, устало улыбаясь. – У меня в окнах щели, и дует, я мерзну. Вот пришла найти что-то, чем можно заткнуть дыры. – Ого, это ты хорошо придумала. У меня, кстати, тоже есть щели. – И ты все время живешь в таком холоде? – Елена была в шоке. Луиза пожала плечами: – Да я как-то привыкла. Искусствовед присела на подоконник, где прошлой ночью рисовала: – Тебе тоже утеплим. Будет комфортнее. Смущение заставило служанку чуть покраснеть: – Спасибо. Ты очень заботлива. В ответ послышалось что-то наподобие «угу». Склонив голову, Елена проводила пальцами по вылезшим из ткани ниткам и молчала. Луиза осторожно подсела рядом: – О чем ты думаешь? Елена подняла взгляд и повела бровями: – О доме… Луиза кивнула. Она стала смотреть туда же, куда Елена - куда-то поверх верхушек деревьев, в холодный ночной небосвод, где когда-то царило жаркое летнее солнце, но которое Елена видела из другого города. Но ведь солнце было тем же? Значит, и ночь – та же? – Сильно скучаешь по нему? Голова Елены вновь обессилено упала, и девушка горько усмехнулась: – Конечно. Они вновь направили взгляд за окно. Каждая думала о чём-то своем, но, кажется, обе думали об одном – о свободе. Только для каждой она была разной. – А что такое – твой дом? Что в нем такого? Вопрос показался бы любому человеку странным, но не Елене. Она уже знала, что Луиза никогда не имела собственного дома. Почти всю свою сознательную жизнь она провела здесь. Поэтому она знала лишь, что значит жить в чужом доме. По крайней мере, помнит она только это. Искусствовед втянула носом прохладный воздух, всегда обитающий на кухне по ночам и промораживающий стены: – Мой дом… хм. Никогда бы не подумала, что такой простой вопрос окажется настолько сложным… Она помедлила. – Но вообще, мой дом – это очень много книг, прежде всего… Это куча растений, которые нужно поливать каждое утро. Это зажженные по вечерам свечи и лужицы застывшего воска. Это разбросанные везде различные лекарства и заскорузлые от слез страницы тетрадей, ведь каждый день ты разочаровываешься в людях. И только твой дом может понять это разочарование и отогреть тебя. Отогреть теплым хлебом, горячей рыбой с травами, венецианским золотистым вином, которое стыдливо прячется в темном шкафу. Мой дом – это шерстяная шаль, которая свисает со спинки моего рабочего кресла и на которой изображены рощи пиний* под Равенной, воспетые еще Сандро Боттичелли. Мой дом таит в себе ароматы жасмина и капель каштана. Но самое главное – мой дом таит в себе мои идеи и мои боли: головную и душевную. Стены уже выучили, как я дрожащими руками беру ручку и в очередной раз начинаю что-то писать. Они знают, что мои идеи – это все, что у меня есть, и поэтому они всегда молчат – никогда не давят. Ведь если меня стеснить – от меня ничего не останется. И это они тоже знают. Елена остановилась. Затем развела руками, усмехаясь: – È tutto!* Луиза неотрывно смотрела на подругу. Она совершенно не знала той жизни, тех вещей, о которых ей рассказывали, однако Елена делала это так, что служанка смогла представить себе абсолютно все. – От твоих слов повеяло таким теплом… А от тебя самой – такой легкостью. Неожиданно Елена всхлипнула сквозь улыбку: – Когда-то я, может, и была как кислород – легкая и резвая. Сейчас же я дым, угарный газ… – Ты так красиво говоришь… – Совсем нет. Я красиво страдаю. Служанка положила ей руки на колени и наклонилась, чтобы посмотреть прямо в карие глаза, где сейчас в уставшем оцепенении спали все внутренние ангелы и демоны, а сон их охранял могучий атлант по имени Терпение. – Если тебе вдруг захочется что-то рассказать, ты можешь всегда прийти ко мне. Я о тебе пока мало что знаю, но я очень хочу помогать тебе, когда смогу. Даже если это будет простой разговор. Елена подняла взгляд. Удивительно, здесь, в какой-то абсолютной глуши, в условиях дичайшей жестокости и тотального контроля, она встретила человека, хотящего познать ее душу и подарить хотя бы капельку тепла. В то время, как мир цивилизованный и «либеральный» чаще плевал ей в лицо и бил под дых. Она положила свою руку поверх ее: – Жемчуг бы переставал быть таким красивым, если бы вечно помнил, как ему было больно, когда его отрывали от матери-раковины… Луиза снова улыбнулась. На секунду она замешкалась, но все же потом приблизилась к лицу, обрамленному серебряными волосами, и оставила робкий поцелуй на щеке. Маленькие розовые губы ощутили под собой гладкую, но очень холодную и чуть мокрую кожу – все-таки искусствовед не смогла сдержать слезы. Служанка сама не знала, зачем это сделала и понравится ли это Елене, но ей просто очень захотелось это сделать. Отстранившись, она обнаружила, что на щеке, которую она только что поцеловала, была насыщенная темная родинка, под которой располагалось еще три маленьких – так, что если провести между ними всеми одну линию – получится идеальный прямой угол. Почему-то обнаружилась эта особенность только сейчас: свет от начавшей всходить луны своим лучом указал на этот «орнамент». Но Луиза зря боялась. Елене понравился этот поцелуй, и она сплела их пальцы все еще лежащих друг на друге рук. Затем служанка молча встала и вышла из кухни, оставляя искусствоведа наедине с собой. Она не забудет этот легкий поцелуй, оставшийся еле заметной солью на губах.

____________________________________________________

«Раны своей ты не любишь, раной своей ты не упиваешься,

ты хочешь выздороветь или умереть.

Но за время болезни своей ты многому научился,

и вот, встав, благословляешь рану, сделавшую тебя человеком.»

03.11.

Елена, спустя минут десять, тоже ушла к себе, заткнула щели в окнах, приняла душ, что помогло немного расслабить мышцы, и переоделась в ночную рубашку. Хоть холод больше и не завывал в окнах, девушка все равно чувствовала озноб. Поэтому она быстренько соорудила из найденной в шкафу лишней простыни что-то наподобие тоги. В ней сразу же стало теплее. Голова уже коснулась подушки, и искусствовед надеялась, что сразу впадет в глубокий сон. Но сон не шел. Вообще. Сознание переживало то за ключи – чтобы их не украли – хотя они были спрятаны под матрас, то за дневник, который так и не отдали, то за любимое кольцо, которое лежало на тумбочке, нарочито прикрытое огрызком старой страшной тряпки. То за маму… В итоге девушка села на кровати. Она сидела смотрела перед собой – в одну и ту же точку. Раньше ни одна из ее минут тишиной или спокойствием наделена не была: даже поздней ночью всегда были звонки, деловые переписки по почте, договоренности о встречах на выставках или написание научных текстов двадцать четыре на семь. Здесь же тишины было хоть отбавляй, и наедине со своими мыслями приходилось оставаться чаще привычного. Она не знала, сколько она уже здесь – манеры вывешивать календари в каждой комнате обитатели сего места не имели, а телефон Елена после того просмотра фотографий не включала. Как элемент связи с внешним миром он был бесполезен, но даже лишний взгляд на этот металлический отголосок цивилизации бередил раны. Девушке и так было тяжело сохранять спокойствие и вести холодный расчет – замок и его порядки так или иначе обязывали это делать. Елена приняла свои успокоительные и стала ходить по комнате из стороны в сторону. Решив, что все бесполезно, она спрятала ключи в импровизированной тоге, прицепив их изнутри к ночной рубашке, взяла канделябр и решила: раз она все равно не спит, время немного лучше обследовать замок. Уходить далеко она не собиралась. Ну, она так думала… А вот дальнее крыло этого же этажа, в которое она забрела спустя почти час хождений, так не думало. Эта часть замка отличалась от остальных, которые девушке пока удалось изучить. Тут не было роскошной мебели, богатой лепнины или живых цветов в стеклянных вазах. Здесь все источало… какую-то тоску – светлую, на удивление. На стенах были лишь старые огромные гобелены с изображением самых различных сюжетов: Ветхий Завет, репродукции полотен эпохи романтизма и символизма и другие. В конце крыла было длинное-предлинное готическое окно. Стекла в нем практически не осталось, поэтому холодный воздух, врывавшийся в каменные чертоги, мистически шевелил эти старые гобелены. Иногда луна, пробиваясь сквозь тучи, обливала своим светом некоторые из них, и это было абсолютно завораживающее зрелище. Елена порядком продрогла, несмотря даже на несколько слоев простыни, и уже приняла решение возвращаться, как вдруг заметила что-то странное. Один из гобеленов от порывов ветра двигался иначе, чем другие. Девушка подошла ближе к полотну. Покрывшееся пылью, выцветшее от долгого времени – оно уже почти не позволяло рассмотреть себя. Но зоркий глаз искусствоведа все же узнал мотив. Это была репродукция малоизвестной, но поистине волшебной картины «Феи» Анри Данжера. Стоя здесь, внизу, ты будто входил в этот дивный мир парящих прелестниц, чьи фигуры обернуты невесомыми материями, а над головами красуется по золотому нимбу. И каждая веточка, каждый листик – зашевелятся сейчас, и тебя обдаст ночной прохладой, когда в воздухе летают мельчайшие крупинки волшебной пыльцы, сдутой с изящных ладоней феи-проказницы. Даже время не отняло всего очарования у этого гобелена. Елена невольно подумала почему-то о хозяйке замка: она прячется здесь, наверное, уже много-много лет, но она тоже… все еще привлекательна. Девушка подошла совсем вплотную к шпалере*, которую воздух снова поднял как-то не так. И Левандовская, следуя интуиции, протянула руку. И когда ладонь должна была прислонить гобелен к стене… Она углубилась еще дальше. Искусствовед заглянула за полотно и увидела, что за ней прячется ниша. Пришлось немало повозиться с тяжестью гобелена, чтобы обнаружить, в конце концов, дверь. Она была явно меньше остальных в замке, но несильно. Однако больше всего смутил Елену замок. Там была обычная для ушедших времен скважина, но еще и необычное углубление – в виде Вифлеемской звезды. Девушка провела по ней пальцами. Чтобы открыть этот механизм, явно надо было воткнуть туда какую-то металлическую фигуру такой же формы. И тут Елену как кипятком ошпарило. Она быстро полезла за связкой ключей. Достав ее, она убедилась, что ей не показалось. Среди массивных неприметных ржавых ключей был один – из потемневшего серебра. Сама коронка ключа была очень резная, а вот воротник переходил в увесистую головку – Вифлеемскую звезду: плоскую сзади и фигурную спереди. На шейке было еще что-то выгравировано, но в такой темноте прочесть было невозможно. – Немыслимо… – прошептала девушка. К ней закралась мысль, что Госпожа ошиблась и выдала ей этот ключ случайно. Дверь, спрятанная за гобеленом, явно не то место, которое может быть нужно секретарю. Она поднесла фигуру звезды к прорези и убедилась, что они идеально подходят, и сам ключ идеально входил в скважину. Можно было хоть сейчас провернуть ключ, приложить звезду и узнать, что же так усиленно прячут за гобеленом. Но перед Еленой стоял вопрос: а стоит ли это делать? Примечания: 1. Дантеска (итал. Dantesca, в честь Д. Алигьери) – потомок курульного кресла. Обычно деревянное кресло с высокой спинкой, локотниками с резьбой (чаще готические мотивы) и красным бархатным сиденьем. 2. Джалло (итал. giallo «жёлтый») – поджанр итальянских фильмов ужасов. Сочетает в себе характеристики эротики и криминального триллера. Считается предвестником слэшера. Елена вспоминает здесь этот жанр из-за двухцветного освещения, присущего культовым джалло. 3. Елена имеет в виду литературный цикл британского писателя Томаса де Куинси «Suspiria de Profundis», положенного в основу целой трилогии джалло от Дарио Ардженто. 4. Ассамбляжные вина – вина, созданные из смесей сортов винограда. Вторая группа вин (более классическая) – моносортовые вина: делаются из одного сорта. 5. Сира – красный виноград с толстой темной кожицей, за счет чего вино обретает неповторимый глубокий оттенок. Вина из сира получаются очень насыщенными, мощными по вкусу, с пряно-фруктовым вкусом и ароматом, высоким содержанием алкоголя и большим потенциалом выдержки. 6. Санджовезе – итальянский сорт красного винограда. Название происходит от «крови Юпитера» (лат. sanguis Jovis). Главный сорт итальянского виноделия. Плотная кожица, но нежная мякоть. Типичные ноты: вишня и фиалка, но также бывают и другие: красная слива, клубника, инжир, табак, дуб, помидор, кожа, тимьян, сушеная роза. Выдержка в дубовых бочках добавляет ноты ванили, жареного хлеба, кофе. 7. «Страх сцены» – один из немногих нуарных фильмов А. Хичкока. Снят в 1950 году по роману Джепсона «Бегущий человек». В главной роли – Марлен Дитрих. 8. Криптекс – головоломка, изобретение Леонардо да Винчи в виде цилиндра, состоящего из вращающихся дисков с буквами. Выстроив буквы в определенном порядке, криптекс можно было открыть и достать из центра цилиндра тайное послание. При попытке взломать аппарат содержащаяся внутри колба с уксусом разбивалась, и кислота за секунду растворяла бумагу. 9. Цанговый карандаш – механический карандаш, где грифель вставлен в специальный держатель. 10. Пиния (или сосна итальянская) – вечнозеленое дерево; главное украшение ландшафта Рима и других итальянских городов. 11. È tutto! – Это все! (итал.) 12. Шпалера – то же, что и гобелен Эпиграф – Михаил Шолохов, «Судьба человека». Запись в дневнике от 03.11. – цитата из письма Марины Цветаевой к Александру Бахраху.